«Мы слышали всё. И молчали, потому что молчание было нашей обязанностью», — записала в дневнике Анна Фёдоровна Тютчева, дочь великого поэта, фрейлина двух императриц. Она провела при дворе почти двадцать лет, и за это время через её руки прошли сотни записок, а через её уши — тысячи тайн. Но главные из них она доверила бумаге лишь на заказе жизни.
Фрейлины жили в небольших комнатах на верхних этажах, и стены там были тонкими. Шаги по коридору слышны так отчётливо, будто человек идёт прямо у тебя за спиной. Дежурство начиналось рано. Иногда в пять утра, если императрица просыпалась с головной болью и требовала компании. Тютчева писала об этом так: «Мы были тенями. Нас не замечали, пока не звали. Но мы видели всё, что происходит на свету».
«Благотворительное учреждение для бедных девиц»
Фрейлинский коридор, который девушки между собой называли «чердаком», был полон противоречий. Анна Тютчева писала, что он походил на «благотворительное учреждение для нуждающихся бедных и благородных девиц, родители которых переложили свое попечение о дочерях на императорский двор».
При императрице Александре Фёдоровне состояло двенадцать фрейлин, что значительно превышало штатное число. Некоторых из них выбрала сама императрица, других «по своей доброте она позволила навязать себе».
Вот что писала Тютчева о своём состоянии в дневнике:
«Что за ремесло, рассчитанное на полоумных и дураков, — ремесло придворных, где люди добровольно убивают себя ради какого-то кривлянья, не приносящего ни радости, ни пользы ни тому, кто его требует, ни тому, кто исполняет, и которое всё-таки выполняется, как будто от этого зависит спасение души и благосостояние империи!». И в другом месте: «Покой и сосредоточенность — вот что мне нужно в моей жизни, пустой и беспокойной».
Две сестры Бартеневы: соловей в перине и сплетница по темпераменту
Состав фрейлин был пёстрым, и каждая из них имела свою историю. Полина и Надежда попали во дворец при самых необычных обстоятельствах. Их мать, вдова, жила в Москве в стеснённых обстоятельствах и кормилась за счёт гостеприимства знакомых.
«С утра она усаживалась вместе со своим многочисленным потомством в огромную карету, которая перевозила всю семью в различные концы города, из дома какой-нибудь родственницы в дом добрых знакомых или богатого и гостеприимного покровителя. Чай пили у одних, обедали у других, ужинали у третьих».
После нескольких лет такого кочевого образа жизни почтенная дама в один прекрасный день скончалась. Императрице доложили, что «на московской мостовой в карете осталось шесть хорошеньких девочек и три мальчика». Императрица приняла дело к сердцу и устроила всех детей.
Полина получила шифр фрейлины. Она была очень доброй девушкой, чрезвычайно толстой и с прелестным голосом. Фёдор Тютчев про неё говорил: «Это соловей, заключённый в перину».
А вот её сестра Надежда была совсем другой — маленькая, пухленькая и довольно хорошенькая, она прелестно танцевала, очень мило одевалась, но при этом была «вульгарна до крайности». «Всегда влюблённая направо и налево, пускавшая в ход кокетство самого пошлого пошиба, она говорила о своих нежных чувствах и о своих ощущениях с цинизмом, равным лишь её простосердечию.
Притом добрейшее существо, всегда готовая оказать услугу, сплетница по темпераменту, но сплетница доброжелательная, она рассказывала о вас какие-нибудь крупные гадости без капли желчи в душе».
113 ступеней до свободы
Жизнь во Фрейлинском коридоре была не только унизительной, но и физически тяжёлой. Фрейлина Варвара Туркестанова в письмах часто жаловалась на 113 ступеней, которые приходилось преодолевать несколько раз в день. В 1813 году она писала:
«Я надеюсь иметь возможность гулять, так как вот уже 8 месяцев, как я забыла о существовании своих ног; я совершенно не хожу даже по саду. Сойти со своих 113 ступеней, для того чтобы прогуляться, даже не приходит мне в голову».
После очередного отпуска, вернувшись в Зимний дворец, она признавалась: «Моё помещение произвело на меня впечатление тюрьмы: при входе в него я не встретила ни одной собаки. Я с трудом взобралась на мои 113 ступенек и, войдя к себе в комнату, не испытала и половины удовольствия, как прежде, когда сюда приезжала».
Летом пустой Зимний дворец становился невыносимым. 17 мая 1815 года Туркестанова писала: «Не могу без содрогания подумать о том, что придется лето прожить во дворце; в жару там задыхаешься, становится просто невыносимо. И к тому еще ни малейшего развлечения; все в деревне».
Осенью, после ремонта, Туркестанова вернулась на «свой чердак» и нашла его обновлённым:
«Моё помещение, состоящее из трёх комнат, приняло вид свежести, ласкающей глаза, благодаря новому паркету, исправленному камину, вновь окрашенной обивке и вывернутому зеленому кашемиру на мебели; мои сотоварки смотрят на него особенно, с настоящей завистью. Господствующая в нем чрезвычайная чистота, известный порядок в моих вещах – все это прелестно».
Охрана или слежка?
Их жизнь строго регламентировалась, а сами они часто становились объектом интриг. При Екатерине II дисциплина во Фрейлинском коридоре была довольно жёсткой. Молодые девушки не имели права выезжать ни в свет, ни в театр без разрешения императрицы.
Император Николай I, «не допускавший шуток, когда дело шло о добрых нравах императорской фамилии и императорского двора», приходил в величайший гнев, если что-то угрожало репутации двора. В 1849 году начальник III Отделения граф Орлов приказал установить секретный надзор за фрейлиной Боде.
Было известно, что в Петербург приехал знаменитый итальянский тенор Марио, имевший ошеломляющий успех у аристократической публики. Среди фрейлин он произвёл настоящий переполох. Особое беспокойство вызывала фрейлина Боде, у которой, судя по всему, было желание встретиться с ним наедине. Впрочем, и другие фрейлины, «искушённые во флирте и «васильковых дурачествах»», от неё не отставали.
Граф Орлов предписал «учредить за ней наистрожайший надзор, но весьма секретный, известный только тебе и мне и никому другому». Цель была не в том, чтобы изобличить фрейлину на «стезе порока», а в том, чтобы пресечь возможное зло, как того требовала инструкция Бенкендорфа: «Цель вашей должности должна быть, прежде всего, предупреждение и отстранение всякого зла».
«Всё слышали, обо всём молчали»
Но главным предметом жалоб была не физическая усталость, а душевная. Тютчева записала фразу, от которой перехватывает дыхание: «Мы слышали всё. И молчали, потому что молчание было нашей обязанностью». Тени, умеющие слушать и не умеющие говорить.
Фрейлины видели, как императрица Мария Александровна, жена Александра II, сидела у камина и ждала мужа. Ужин накрыт. Свечи горят. Часы бьют девять, десять, одиннадцать. Александр не приходил. Она не произносила ни слова. Просто вставала, гасила свечу на своей стороне стола и уходила к себе. Фрейлина убирала нетронутый прибор. Тютчева записала: «Самое страшное было не то, что он не приходил, а то, как она не удивлялась этому».
Фрейлины видели и то, как в 1866 году при дворе появилась восемнадцатилетняя княжна Екатерина Долгорукова. Тютчева пишет: «Государь стал иначе ходить. Иначе смеяться. Как будто кто-то включил в нём свет, который давно погас».
Александра Толстая, ещё одна фрейлина и родственница писателя, вспоминала: «Мы делали вид, что ничего не замечаем. Но коридоры дворца разносят шёпот лучше любого телеграфа».
Фрейлины описывают в своих мемуарах не скандалы, а тишину. Бесконечную, давящую тишину, в которой все всё понимали, но никто не смел заговорить первым. Когда императрица Мария Александровна не могла уснуть, Тютчева дежурила у её покоев. И слышала, как в соседней комнате, где стоял кабинет императора, слышны были голоса — мужской и женский. Императрица сидела на кровати и смотрела на дверь, которая вот-вот могла открыться. Свет в кабинете не гас до рассвета.
Однажды ночью Тютчева осмелилась спросить: «Может быть, прислать кого-нибудь напомнить его величеству о времени?» Императрица покачала головой: «Нет. Если он не пришёл, значит, ему важнее быть там. Я не имею права отнимать его у той, кто ему дороже».
Tютчева и её подруги сделали то, что не удавалось сделать многим, — они сохранили свидетельства о жизни, которую скрывали парадные залы. Анна Фёдоровна Тютчева оставила после себя дневники, в которых открыто писала об унижении, о лицемерии и о своей внутренней борьбе. Её называли «Ершом» за неуступчивость и резкость суждений. Она резко выделялась из прочих обитательниц Фрейлинского коридора прямотой поступков и безбоязненной речью.
Её отец, Фёдор Тютчев, посвятил дочери строки, которые можно отнести ко всем фрейлинам, не сломавшимся в этой системе:
«Нет, жизнь тебя не победила,
И ты в отчаянной борьбе,
Ни разу, друг, не изменила
Ни правде жизни, ни судьбе!»
Фрейлинский коридор был особым миром — ни дворцом, ни казармой, а чем-то средним. Здесь жили, любили, страдали и умирали девушки, которые навсегда остались за кулисами имперской истории.
Их жизнь была и привилегией, и бременем, но именно они делали двор живым, наполняя его своими историями, секретами и голосами, которые донесли до нас мемуары, письма и архивные дела. И благодаря их молчанию, которое стало документом, мы сегодня знаем правду о том, что скрывали золочёные стены Зимнего дворца.
