— Убирайте эту музыку и проваливайте! Я сказала, вечеринки не будет! Ты обещал мне тихий вечер, а притащил толпу своих горлопанов?! Вон отсюда, пока я не начала бить посуду об ваши пустые головы! — возмущалась жена, когда муж вместо романтического ужина привел домой пятерых друзей с ящиками пива отмечать пятницу.
Марина стояла в узком коридоре, раскинув руки, словно пыталась удержать вражескую армию у крепостных ворот. Она была в мягком домашнем халате, с пучком на голове и без грамма косметики — именно так она планировала провести этот вечер: в тишине, покое и уюте. Но реальность грубо ворвалась в её планы запахом дешевого табака, перегара и грязной, влажной псины, который исходил от мокрых курток незваных гостей.
В дверном проеме, загораживая лестничную клетку, топтался Антон. Он глупо, виновато и одновременно нагло ухмылялся, прижимая к груди два картонных ящика, в которых звякало стекло. За его спиной, как многоголовая гидра, переминалась с ноги на ногу толпа его «коллег по цеху». Пятеро здоровых, потных мужиков, уже изрядно разогретых где-то в баре, жаждали продолжения банкета и смотрели на хозяйку дома не как на женщину, а как на досадное препятствие между ними и теплым столом.
— Мариш, ну ты чего начинаешь-то прямо с порога? — Антон попытался сделать шаг вперед, но уперся углом ящика жене в живот. — Пацаны просто зашли поздороваться, пятница же! Посидим часок, пивка попьем культурно и разбежимся. Не будь грымзой, перед людьми неудобно.
— Какой часок, Антон?! — голос Марины сорвался на визг, она с силой оттолкнула от себя картонную коробку. — Время десять вечера! Ты мне обещал суши и кино! Я неделю пахала как лошадь, я хочу тишины, а не слушать ржание твоих дружков!
Из-за спины Антона высунулась рябая физиономия Витька — вечного приживалы и главного зачинщика всех попоек.
— Да ладно тебе, хозяюшка, мы тихонько! — пробасил он, подмигивая масляным глазом. — Мы чисто символически! За здоровье, так сказать! А то Антоха говорит, ты скучаешь, вот мы и решили компанию составить.
Толпа одобрительно загудела, и кто-то в задних рядах, не дожидаясь приглашения, нажал кнопку на портативной колонке. Пространство подъезда и прихожей тут же наполнилось бухающими басами какого-то низкопробного клубного бита. Зеркало на стене мелко задребезжало, и этот звук отозвался в висках Марины острой болью.
— Выключите это немедленно! — рявкнула она, чувствуя, как внутри закипает темная, тяжелая злоба. — Я сказала — нет! Разворачивай их, Антон. Пусть идут в бар, в сауну, к тебе в гараж — куда угодно. Здесь притона не будет.
Антон перестал улыбаться. Его лицо, раскрасневшееся от выпитого ранее алкоголя и духоты, приобрело жесткое, упрямое выражение. Ему стало стыдно перед «пацанами». Жена строит, жена не пускает, жена командует — это был прямой удар по его самолюбию. Он чувствовал спиной взгляды друзей и понимал: если он сейчас уступит, то станет посмешищем в курилке на полгода вперед.
— Так, всё, хватит истерик, — он грубо, плечом, оттеснил Марину к вешалке, едва не сбив её с ног. — Это и моя квартира тоже. Я здесь прописан и имею право привести гостей. Проходи, мужики, не слушайте её. У неё эти дни, видимо. Гормоны играют. Сейчас проорется на кухне и успокоится.
Марина застыла, прижатая к стене пуховиками. Воздух выбило из легких не столько от толчка, сколько от его слов. Он не просто нарушил обещание. Он унизил её, публично списав её законное возмущение на физиологию, выставив взбалмошной дурой перед посторонними.
— Обувь!!! — закричала она, увидев, как первый из гостей, грузный лысый мужик в грязных берцах, шагнул прямо на светлый ламинат коридора.
На улице с утра шел дождь пополам со снегом. Грязная жижа, смешанная с песком и реагентами, черными кляксами оставалась на полу, который Марина мыла вчера вечером, стоя на коленях, вычищая каждый уголок.
— Да ладно, мы аккуратно, че там разуваться, шнурки вязать долго! — отмахнулся Антон, проходя на кухню и с грохотом водружая ящики на обеденный стол. — Заходите так, мужики! Потом протрем, не развалится пол! Не сахарные!
Толпа, почувствовав разрешение вожака и почуяв слабость обороны, хлынула внутрь. Они шли мимо Марины, как мимо вешалки или тумбочки, абсолютно игнорируя её существование. Грубые куртки задевали её лицо, она чувствовала запах их немытых тел, запах лука, чеснока и дешевого спирта. Они заполнили собой всё пространство, вытесняя из квартиры воздух и уют.
— Здорово, Марин! — бросил на ходу кто-то, проходя мимо. — Ты бы это, закусить чего организовала, а? А мы пока музон настроим.
Они ввалились в кухню за секунды. Квартира, которая еще пять минут назад была её крепостью, её убежищем от внешнего мира, превратилась в проходной двор, в вокзальный буфет. Музыка стала громче, басы теперь били прямо в пол. Послышался треск открываемых крышек, шипение пивной пены, громкий, гогочущий смех и звон стекла.
Марина осталась стоять в темном коридоре одна. Её руки мелко дрожали, но не от страха, а от переизбытка адреналина. Она смотрела на грязные следы сорок пятого размера, ведущие вглубь её дома. Смотрела на куртку мужа, небрежно брошенную на пуфик, с рукава которой капала грязная вода на паркет.
С кухни донеслось довольное восклицание Антона: — Да забей ты на неё! Говорю же, характер такой, стервозный. Ща побурчит, увидит, что нам весело, еще и сама придет, стопку попросит! Наливай, пацаны!
— Не приду, — тихо, одними губами произнесла Марина в пустоту коридора. В её голосе больше не было возмущения, только ледяной холод. — Ох, не приду я к вам пить, твари.
Она медленно выдохнула, чувствуя, как усталость сменяется звенящей, кристальной решимостью. Взгляд её упал на тумбочку в прихожей, где в плетенной корзинке для мелочей, среди ключей и чеков, лежал маленький черный баллончик с красной кнопкой. Антон сам купил его ей полгода назад, когда она жаловалась на стаю бродячих собак у гаражей. «Шпага», струйный, ветроустойчивый — так было написано на этикетке.
Марина поправила халат, затянула пояс потуже, словно готовясь к схватке, и медленно направилась в сторону кухни. Но не для того, чтобы резать колбасу.
Марина вошла на кухню не сразу. Она постояла в проеме несколько секунд, словно чужой человек, случайно попавший на съемки дурного сериала про жизнь маргиналов. Её любимая кухня — место утреннего кофе, тихих разговоров и идеально вымытых фасадов — теперь напоминала привокзальную рюмочную в час пик.
Воздух здесь был уже не просто спертым, он стал осязаемо плотным. Запах перегара смешивался с ароматом дешевых чипсов с беконом, вяленой рыбы и мужского пота. Кто-то, кажется, тот самый Витек, уже успел открыть окно, но это не спасало: сквозняк лишь гонял по квартире сизые клубы табачного дыма. Прямо здесь, на её кухне, где курить было запрещено даже в форточку, двое из гостей, не стесняясь, дымили сигаретами, стряхивая пепел в кофейное блюдце, которое Антон услужливо подставил.
Сам Антон суетился вокруг стола, изображая радушного хозяина. Он был возбужден, глаза блестели пьяным азартом. Он чувствовал себя королем положения: жена замолчала, значит, смирилась, значит, поняла, кто в доме мужик. Он доставал из пакетов палки колбасы, швырял на стол пачки сухариков, гремел банками с соленьями, которые доставал из холодильника прямо грязными руками.
— О, а вот и Маришка! — гаркнул лысый приятель, сидевший на стуле верхом, не снимая своих огромных, заляпанных грязью ботинок. Он поставил ногу на перекладину стула, и комья уличной жижи смачно шлепнулись на светлую плитку. — Ну что, мать, сменила гнев на милость? Давай к нам, штрафную нальем!
Марина медленно перевела взгляд с грязного ботинка на лицо гостя. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, образовалась ледяная пустота. Ни обиды, ни желания плакать уже не было. Было только холодное, почти медицинское отвращение. Как будто она смотрела не на людей, а на колонию бактерий в чашке Петри.
— Антон, — произнесла она тихо, но её голос странным образом прорезал шум музыки и пьяный гомон. — Они курят. На моей кухне.
Антон, который в этот момент пытался зубами открыть очередную бутылку пива, отмахнулся, даже не глядя на нее. Пробка с чпоканьем отлетела куда-то за холодильник, пена брызнула на столешницу.
— Да ладно тебе, Марин, не душни. Окно же открыто, выветрится, — бросил он небрежно. — Лучше помоги. Чё ты встала как истукан? Видишь, мужики голодные. Нарежь колбасу, сыр там достань. Хлеба черного побольше. И рюмки нормальные дай, а то мы из кружек как лохи пить будем?
Он говорил с ней так, словно она была обслуживающим персоналом, официанткой, которая посмела замешкаться с заказом. В его голосе звучали нотки превосходства, замешанные на желании выпендриться перед друзьями. «Смотрите, как я её построил», — читалось в каждом его жесте.
Один из гостей, совсем молодой парень с красным лицом, потянулся через весь стол за пакетом с рыбой и локтем задел вазу с фруктами. Яблоки и апельсины покатились по скатерти, одно яблоко упало на пол, прямо в лужу от растаявшего снега с ботинок.
— Опа, авария! — загоготал парень, даже не подумав поднять фрукт. — Антоха, у тебя жена строгая, сейчас ата-та сделает!
Стол был завален. На праздничной скатерти, которую Марина стелила только по особым случаям, теперь царил хаос. Пластиковые бутылки с пивом, мутные банки с огурцами, жирные пятна от рыбы, крошки, скомканные салфетки. Антон выставил в центр бутылку водки — «запотевшую», как он любил говорить, — и теперь победно оглядывал свою «поляну».
Марина сделала шаг к столу. Её взгляд скользил по предметам. Вот её любимая кружка, в которую кто-то уже налил пиво. Вот льняная салфетка, которой Витек вытирал жирные пальцы. Вот хлебные крошки, рассыпанные по всему полу. Всё, что она создавала, всё, что берегла, превратилось в свинарник за десять минут.
— Ты слышала, что я сказал? — голос Антона стал жестче. Он заметил её странный взгляд и решил пресечь бунт на корню. — Нож возьми и нарежь закуску. И улыбнись, в конце концов. Люди пришли отдыхать, а не на твою кислую мину смотреть.
Он подошел к ней вплотную, обдав запахом перегара, и попытался приобнять за плечи, чтобы развернуть к рабочей зоне кухни. Его рука была тяжелой и липкой.
— Давай-давай, Мариш, — поддакнул кто-то из-за стола. — Мы же не звери, мы угостим. Будь человеком.
Марина резко дернула плечом, сбрасывая руку мужа. Это движение было таким резким, что Антон отшатнулся, удивленно моргнув.
— Я сказала, вечеринки не будет, — произнесла она отчетливо, глядя мужу прямо в глаза.
— Ты чё, совсем берега попутала? — Антон набычился, его лицо начало наливаться дурной кровью. — Я сказал — режь колбасу! Не позорь меня! Ты жена или кто? Знай свое место!
Он развернулся к столу, демонстративно игнорируя её, и громко объявил: — Мужики, не обращаем внимания! У бабы сбой программы. Сейчас нальем, выпьем, и она подобреет. Ну-ка, подставляй тару!
Антон схватил бутылку водки и занес её над столом, собираясь разлить по первым попавшимся емкостям. Гости одобрительно загудели, потянувшись к центру стола со своими стаканами.
Марина смотрела на этот натюрморт. На мужа, который уже забыл о её существовании, увлеченный процессом разлива. На скатерть, свисающую краями вниз. На гору еды и выпивки, которая была символом этого наглого вторжения. В её голове что-то звонко щелкнуло, словно перегорел предохранитель, отвечающий за терпение, воспитание и страх последствий.
Она подошла к торцу стола. Спокойно, почти буднично. Никто из мужчин не обратил на неё внимания — они были заняты предвкушением первой рюмки. Антон уже открыл рот, чтобы произнести тост про «настоящую мужскую дружбу».
Марина крепко, до белых костяшек, ухватилась обеими руками за края плотной льняной скатерти.
— На здоровье, мальчики, — прошептала она.
Марина резко, всем весом тела, откинулась назад, дергая ткань на себя. Это было похоже на фокус иллюзиониста-неудачника, только вместо исчезновения кролика произошла катастрофа локального масштаба.
Тяжелая льняная скатерть, увлекая за собой всё содержимое стола, поехала к краю. Сначала посыпались легкие пластиковые тарелки с сухариками, создавая сухой шорох, похожий на камнепад. За ними, теряя равновесие, заскользили тяжелые салатницы и банки с соленьями. Но самым страшным был звон стекла.
Бутылки с пивом, уже открытые и полные, падали на пол с глухим, влажным стуком, взрываясь фонтанами пены. «Запотевшая» водка, гордость Антона, описала красивую дугу и с оглушительным звоном разлетелась вдребезги о кафельную плитку, разбрызгивая осколки и спирт во все стороны. Ваза с остатками фруктов рухнула последней, расколовшись надвое, словно ставя жирную точку в этом безумии.
Грохот стоял такой, будто на кухню упал потолок.
На секунду повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь звуком катящейся по полу пустой банки и шипением пивной пены, впитывающейся в занавески. Гости застыли в нелепых позах. Витек сидел с открытым ртом, а на его брюках, в районе паха, расплывалось огромное темное пятно от пролитого вина и рассола, к которому прилип кусок селедки. Лысый приятель инстинктивно поджал ноги, но было поздно — его ботинки плавали в коктейле из водки и оливье.
— Ты чё натворила, дура?! — первым очнулся молодой парень, вскакивая со стула и отряхиваясь от майонеза, попавшего ему на рукав. — Ты больная, что ли?!
Антон стоял, глядя на то, во что превратилась его «поляна». Его лицо медленно, но верно меняло цвет с розового на густо-багровый. Вены на шее вздулись толстыми жгутами, а глаза налились кровью. Он перевел взгляд с разбитой бутылки водки на жену, которая все еще сжимала в руках край скатерти, прижимая её к груди как щит. В этот момент в нем не осталось ничего от мужа или любимого человека. Это был зверь, которого загнали в угол и унизили перед стаей.
— Ты… — прохрипел он, и этот звук был страшнее любого крика. — Ты что сделала, тварь? Ты хоть понимаешь, сколько это стоило? Ты меня перед пацанами опозорила?!
Марина отшвырнула скатерть в сторону, прямо в лужу на полу. Она не отступила ни на шаг, хотя видела, как сжимаются кулаки мужа. В её глазах не было страха, только холодная, расчётливая пустота. Она ждала этого. Она знала, что он не стерпит.
— Вечеринка окончена, — сказала она ровным голосом, перекрывая начинающийся гул возмущенных голосов гостей. — Убирайтесь.
— Я тебя сейчас уберу! — взревел Антон.
Он рванулся к ней через грязное месиво на полу, не замечая хруста стекла под подошвами тапок. Он замахнулся на ходу, широко, размашисто, целясь ей в лицо. Это был не предупреждающий жест, он действительно собирался её ударить, выплеснуть всю свою пьяную ярость, наказать за неповиновение, вбить в неё «уважение» кулаками.
— Стой, Тоха, не надо! — крикнул кто-то из друзей, но вяло, скорее для проформы. Никто не кинулся его держать. Им было интересно. Им хотелось крови.
Марина не зажмурилась и не закрылась руками, как это делали жертвы в дешёвых мелодрамах. Её правая рука молниеносно нырнула в глубокий карман махрового халата. Пальцы привычно легли на ребристый корпус баллончика, нащупывая предохранитель.
Когда до лица Антона оставалось не больше метра, а его кулак уже рассекал воздух, Марина выхватила руку и выставила её вперед.
— Пш-ш-ш! — резкий, свистящий звук разрезал спертый воздух кухни.
Мощная струя едкого оранжевого аэрозоля ударила Антону прямо в глаза и открытый в крике рот. Облако перцовой смеси мгновенно повисло в воздухе, накрывая не только агрессора, но и расползаясь едким туманом в сторону стола, где сидели остальные.
Антон захлебнулся собственным криком, который перешел в булькающий, надсадный кашель. Он схватился руками за лицо, словно пытаясь содрать с себя кожу, и рухнул на колени прямо в салатную жижу и битое стекло.
— А-а-а! Глаза! Мои глаза! Сука! — завыл он, катаясь по полу и размазывая по лицу жгучую смесь.
Эффект был мгновенным и сокрушительным. Аэрозоль, попавший в легкие, заставил его забыть о ярости, о друзьях, о своей «мужской гордости». Осталась только боль — дикая, всепоглощающая боль, будто в глаза насыпали раскаленного песка, а горло залили кислотой.
Гости, сидевшие ближе к эпицентру, тоже попали под раздачу. Облако газа достигло их за секунды.
— Кха-кха! Бл*дь, что это?! — заорал Витек, закрывая лицо рукавом и пытаясь вслепую нащупать выход. — Газ! Валим! Она нас потравит тут всех!
Кухня наполнилась звуками удушливого кашля, мата и паники. Здоровые мужики, еще минуту назад чувствовавшие себя хозяевами жизни, теперь жались к стенам, вытирая слезящиеся глаза и пытаясь вдохнуть хоть глоток чистого воздуха.
Марина, задержав дыхание и прикрыв нос воротником халата, сделала шаг назад, в коридор, где воздух был чище. Она смотрела на мужа, корчащегося у её ног, с абсолютным равнодушием. Ни жалости, ни сожаления. Он сделал свой выбор, когда замахнулся.
— На выход! — её голос звучал глухо из-под ткани халата, но в нем было столько стали, что никто не посмел бы возразить. — Все вон! Живо!
Она отступила к входной двери, готовая выпустить этот табор, но баллончик из рук не выпускала, держа палец на кнопке. Вечер перестал быть томным окончательно.
Первыми сдались «верные друзья». Паника, помноженная на жгучую боль в слизистых, мгновенно выветрила из их голов остатки алкогольной бравады. Кухня превратилась в душегубку, и инстинкт самосохранения погнал стадо к выходу. Они ломились в узкий коридор, толкаясь, наступая друг другу на пятки и сшибая плечами углы.
— Дверь! Где эта чертова дверь?! — выл лысый, размазывая по лицу сопли вперемешку со слезами. Он тыкался в стены, как слепой кутенок, пока не нащупал ручку входной двери.
Марина стояла в стороне, прижавшись спиной к вешалке и задержав дыхание. Она наблюдала за этим позорным бегством с брезгливым спокойствием санитара, вытравливающего тараканов. Мимо неё проносились потные, вонючие тела, источающие страх и злобу. Кто-то в суматохе зацепил ногой тумбочку, и ключи с мелочью со звоном рассыпались по полу, но никто даже не остановился.
— Сука бешеная! — прохрипел Витек, пролетая мимо неё и вываливаясь на лестничную площадку. — Чтоб я еще раз… Да пошли вы с твоим психом!
На кухне, в эпицентре газовой атаки, остался только Антон. Он пытался встать, опираясь руками о стол, с которого всё ещё капал рассол и пиво. Его лицо было пунцовым, глаза, превратившиеся в узкие щелочки, непрерывно слезились, рот был открыт, хватая отравленный воздух. Он был жалок. Тот самый «хозяин жизни», который пять минут назад вальяжно распоряжался её временем и пространством, теперь напоминал раздавленного червяка.
— Марина… — просипел он, протягивая руку в пустоту. — Воды… Дай воды, жжет… Я не вижу ни хрена…
Марина не двинулась к раковине. Вместо этого она подошла к мужу, ступая осторожно, чтобы не поскользнуться на битом стекле. Она схватила его за ворот промокшей от пота и пива рубашки. Ткань неприятно липла к пальцам, но это уже не имело значения.
— Воды нет, — отрезала она. Её голос звучал глухо, но твердо. — Водопой закрыт.
Она с силой дернула его на себя. Антон, дезориентированный и ослабший от болевого шока, не смог сопротивляться. Он покорно, спотыкаясь на каждом шагу, поплелся за ней, ведомый жесткой рукой жены. Он скулил и кашлял, пытаясь тереть глаза кулаками, чем делал только хуже.
— Куда?.. Марин, ты чё?.. Больно же! — бормотал он, когда она протащила его через коридор.
В прихожей уже было пусто. Входная дверь была распахнута настежь, впуская в квартиру холодный сквозняк подъезда. На лестничной клетке, кашляя и отплевываясь, толпились его приятели. Они не ушли, они приходили в себя, матерясь на весь дом.
Марина подвела Антона к порогу. Он уперся ногами в косяк, почувствовав холодный воздух, и попытался затормозить.
— Стой! Куда ты меня? Я же ничего не вижу! — в его голосе прорезался настоящий страх. До него начало доходить, что это не просто воспитательный момент.
— К друзьям, Антоша. К твоим драгоценным друзьям, — прошипела Марина ему в ухо. — Ты же так хотел с ними посидеть. Вот и сиди.
Она уперлась ладонью ему в спину и с силой, вложив в этот толчок всю накопившуюся за годы обиду, всю усталость и разочарование, вытолкнула его из квартиры.
Антон вылетел на бетонный пол подъезда, не удержал равновесия и рухнул на колени, едва не сбив с ног Витька. Толпа друзей шарахнулась от него, как от прокаженного.
— Ты дебил, Антоха! — заорал на него молодой парень, вытирая красные глаза грязным рукавом. — Ты куда нас привел?! Говорил, жена нормальная, посидим! У меня теперь лицо горит, как в аду! Я завтра на смену не выйду!
— Да пошел ты со своим днем рождения! — поддержал другой. — Сам разбирайся со своей чокнутой! Из-за тебя, козла, теперь шмотки стирать и глаза лечить!
Антон, стоя на четвереньках на грязном бетоне, вертел головой, пытаясь понять, откуда летят обвинения. Те, ради кого он унижал жену, те, перед кем он так хотел казаться крутым, теперь готовы были его разорвать.
Марина стояла на пороге, возвышаясь над этим сборищем. Она смотрела на мужа сверху вниз. На его мокрые штаны, на красное, распухшее лицо, на дрожащие руки. В ней не шевельнулось ничего. Ни жалости, ни злорадства. Только огромное облегчение, словно она наконец-то вынесла на помойку мешок с мусором, который вонял годами.
Антон поднял к ней невидящее, заплаканное лицо.
— Марин… пусти обратно… я умоюсь… ну хватит уже… — заскулил он, пытаясь надавить на жалость.
— Не пущу, — спокойно ответила она. — Ключи у тебя в кармане, но замки я сменю завтра утром. Вещи соберу в пакеты и выставлю к мусоропроводу. Заберешь, когда протрезвеешь.
— Ты не имеешь права! Это и мой дом! — взвизгнул он, пытаясь встать, но снова поскользнулся.
— Уже нет, — Марина взялась за ручку двери. — Развод получишь по почте. Адрес родителей вспомнишь, надеюсь?
— Сука! Я тебя уничтожу! Ты пожалеешь! — заорал Антон, понимая, что дверь закрывается. Друзья, вместо того чтобы помочь ему встать, уже начали спускаться вниз по лестнице, бросая его одного. Им было плевать на его драму, они спасали свои шкуры.
— Прощай, Антон, — сказала Марина.
Тяжелая металлическая дверь захлопнулась с глухим, плотным звуком, отрезая вопли и кашель. Марина дважды повернула задвижку ночного замка. Щелк. Щелк.
В квартире повисла тишина. Звенящая, пахнущая перцем и пролитым пивом, но такая желанная тишина. Марина сползла спиной по двери на пол, закрыла лицо руками и глубоко вдохнула. Слезы так и не потекли. Плакать было не о чем. Она встала, перешагнула через валяющийся на полу ботинок мужа, который слетел с его ноги при «эвакуации», и пошла на кухню. Нужно было открыть окно пошире и смыть этот вечер с пола. Жизнь только начиналась…
