— Наконец-то… Пришёл…
Виктор провернул ключ в замке дважды, чувствуя, как с каждым оборотом металла нарастает тупая, ноющая тяжесть в затылке. Этот день вымотал его окончательно. Двенадцать часов на ногах, скандал с поставщиками, пробка на Ленинградке, в которой он сжег последние нервные клетки и остатки бензина. Единственное, что грело его сейчас — это мысль о том, что сегодня этот марафон закончится. Сегодня двадцать восьмое число. Крайний срок. Он заберет наличные из тайника, заедет в круглосуточный банкомат и наконец-то закроет эти проклятые три месяца просрочки, из-за которых телефон раскалился от звонков службы взыскания.
Он разулся, машинально поставив ботинки на резиновую подставку, грязную от слякоти. В квартире пахло чем-то сладким, приторным — смесью дорогих духов и лака для волос. Этот запах совершенно не вязался с их «двушкой» в панельном доме, где обои в коридоре начали отходить от стены, а лампочка под потолком моргала, намекая на скорую кончину проводки.
— Крис, я дома, — крикнул он в глубину квартиры, но ответа не последовало. Только шуршание и тихий, самодовольный смешок из спальни.
Виктор не стал раздеваться. Он прошел в гостиную, подошел к старому советскому серванту, который они всё никак не могли выбросить. На верхней полке, за стопкой постельного белья, стояла заветная коробка из-под зимних сапог. Его «сейф». Его надежда на то, что банк не выставит их на улицу. Он потянулся рукой, нащупывая знакомый картон, и сердце пропустило удар. Коробка стояла не так. Она была сдвинута ближе к краю.
Он рывком достал её. Рука взметнулась вверх слишком легко. Неестественно легко. Внутри должно было лежать триста пятьдесят тысяч рублей — плотные пачки пятитысячных купюр, стянутые аптечными резинками. Вес, который он помнил наизусть. Но сейчас коробка была невесомой, как пустая яичная скорлупа.
Виктор сорвал крышку. Пусто.
На дне не было даже пыли. Только одинокая канцелярская скрепка сиротливо блестела в свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь тюль.
— Нет… — прошептал он, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Не может быть.
Он перевернул коробку, потряс её, словно надеясь, что деньги просто прилипли к стенкам, стали невидимыми, провалились в другое измерение. Но законы физики были неумолимы. Денег не было. Их подушки безопасности, их единственного шанса не остаться бомжами, просто не существовало.
В дверях спальни возникло движение. Виктор медленно повернул голову, всё еще сжимая в руке пустую картонку.
Кристина стояла в дверном проеме, опираясь плечом на косяк. На её лице играла торжествующая, почти хищная улыбка. Но смотрел Виктор не на лицо. Он смотрел на то, что было на ней надето.
Роскошная, густая, переливающаяся темным шоколадом шуба окутывала её фигуру почти до самых пят. Мех выглядел живым, плотным, безумно дорогим. Он блестел в электрическом свете так вызывающе, что на фоне их потертого линолеума казался инородным объектом, артефактом из другой, богатой жизни. Кристина провела рукой с длинными, острыми ногтями по воротнику, зарываясь пальцами в мягкий ворс, и блаженно прикрыла глаза.
— Ну как? — спросила она, и в её голосе не было ни капли вины, только ожидание восторга. — Скажи честно, я в ней богиня? Ленка с работы просто удавится от зависти, когда увидит. Это норка-крестовка, эксклюзивный пошив.
Виктор молчал. В ушах нарастал гул. Он перевел взгляд с шубы на пустую коробку в своей руке, потом снова на жену. Пазл сложился мгновенно, с громким, тошнотворным щелчком.
— Ты… — голос Виктора сел, превратившись в хрип. — Ты взяла деньги из коробки?
Кристина фыркнула, словно он спросил какую-то глупость. Она прошлась по комнате, демонстрируя покупку, как модель на подиуме. Полы шубы шуршали, касаясь дешевой мебели.
— Ну конечно взяла, Витя. А где мне еще их брать? Ты же у нас не олигарх, подарков не делаешь. Пришлось самой о себе позаботиться.
— Позаботиться? — Виктор сделал шаг к ней, отшвырнув коробку в угол. Картон ударился о стену с сухим стуком. — Кристина, это были ипотечные деньги. Ты понимаешь это?! Это был платеж за три месяца! Завтра банк передает дело юристам. Если я не внесу деньги до десяти утра, они расторгнут договор. Мы вылетим отсюда!
Кристина остановилась перед зеркалом в прихожей, любуясь своим отражением. Она поправила манжеты, игнорируя его тон.
— Ой, да не ной ты, — отмахнулась она, не глядя на мужа. — Вечно ты драматизируешь. «Банк, ипотека, проценты»… Скучно, Витя! Ты живешь как старик. А я молодая, красивая женщина. Мне что, ходить в том позорном пуховике, из которого перья лезут? Ты видел, как на меня смотрели в метро? Как на нищенку! Я устала стыдиться. Я взяла своё. Я жена, я имею право на достойные вещи.
— Ты взяла не своё! — Виктор сорвался на крик. Его трясло. — Ты взяла нашу крышу над головой! Ты украла у нас квартиру ради куска мертвой шерсти! Ты хоть на секунду включила мозг, когда отдавала кассиру триста тысяч? Где мы жить будем, Кристина? В этой шубе на вокзале спать?!
Она резко развернулась. Улыбка исчезла, лицо стало жестким, холодным. В глазах появился тот самый блеск, который Виктор боялся больше всего — блеск абсолютной, непробиваемой уверенности в своей правоте.
— Не смей на меня орать! — процедила она. — Ты обязан был найти деньги сам! Обязан был обеспечить меня так, чтобы мне не приходилось лазить по твоим нычкам! Если ты не способен заработать на нормальную жизнь, то это твои проблемы, а не мои. Я не собираюсь ходить в прошлогоднем пальто, пока твои друзья смотрят на меня как на убогую. Мой имидж важнее твоих страхов перед банком.
Виктор смотрел на неё и чувствовал, как внутри него умирает что-то важное. Последняя капля терпения, последняя иллюзия о том, что они — семья, команда. Перед ним стоял враг. Красивый, упакованный в дорогой мех, безжалостный враг, который только что спустил курок, целясь ему в висок.
— Имидж, значит? — тихо переспросил он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Хорошо. Очень хорошо.
Он двинулся к ней. Медленно, тяжело, как асфальтовый каток. Кристина, заметив перемену в его взгляде, впервые за вечер перестала гладить мех и настороженно замерла.
Виктор смотрел на жену, и его взгляд становился всё тяжелее, наливаясь свинцом бессильной ярости. Между ними сейчас было не полтора метра прихожей, а бесконечная пропасть непонимания. Он видел перед собой не спутницу жизни, а капризного ребенка, который ради яркой игрушки поджег собственный дом, и теперь искренне удивляется, почему взрослые бегают вокруг с ведрами воды и кричат. Только вот игрушка стоила как полгода его каторжного труда, а дом был вполне реальным, и горел он синим пламенем банковских штрафов.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — тихо спросил Виктор, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. — У нас нет других денег. Вообще нет. Завтра утром мне позвонят, и я должен буду сказать, что платежа не будет. Знаешь, что будет дальше? Через неделю придет уведомление о досрочном истребовании всей суммы долга. А еще через месяц в эту дверь постучат приставы, чтобы описать имущество и выставить нас на мороз. Ты это понимаешь?
Кристина демонстративно зевнула, прикрыв рот ладонью с идеальным маникюром. Её раздражал этот разговор. Он портил ей настроение, портил тот триумф, который она ощущала, стоя перед зеркалом в обновке. Ей казалось, что Виктор просто жадничает, что он нагнетает обстановку, чтобы испортить ей праздник и заставить чувствовать себя виноватой. Но виноватой она себя не чувствовала. Наоборот, она чувствовала себя жертвой, которой пришлось самой решать проблему с гардеробом.
— Ой, прекрати этот бубнеж, у меня от тебя уже голова болит, — она скривилась, словно от зубной боли. — Ты вечно всё усложняешь. «Приставы», «улица», «мороз»… Ты как старая бабка на лавке. Найди вторую работу, займи, перекрутись. Ты мужик или кто? Почему я должна думать о твоих ипотеках? Я хочу жить здесь и сейчас, а не когда мы выплатим этот бетонный гроб через двадцать лет, когда я уже стану старой и никому не нужной!
— Моих ипотеках? — Виктор задохнулся от возмущения. — Это наша квартира, Кристина! Мы вместе выбирали обои, вместе решали брать этот кредит! Ты же сама ныла, что не хочешь жить с родителями!
— Я хотела жить как человек, а не считать копейки на проезд! — Кристина шагнула к нему, и её глаза сузились, превратившись в две злые щелки. — А ты превратил мою жизнь в бесконечную экономию. Я устала! Посмотри на меня! Я молодая, красивая баба! Мне тридцать лет, а я одеваюсь на распродажах!
Она уперла руки в бока, и мех на рукавах встопорщился, делая её фигуру массивной и угрожающей. Теперь она наступала, чувствуя свою безнаказанность, уверенная, что лучшая защита — это нападение.
— Мне плевать на твои кредиты и долги по квартплате! Я не собираюсь ходить в прошлогоднем пальто, пока твои друзья смотрят на меня как на нищенку! Ты обязан был найти деньги, а не ныть про экономию!
— Слушай…
— Обязан был сделать так, чтобы у меня была и шуба, и квартира! А если ты не можешь, то ты — ноль! Пустое место!
Эти слова повисли в воздухе, густые и ядовитые, как угарный газ. Виктор замер. Он смотрел на женщину, которую когда-то любил, и видел, как жадность и тщеславие сожрали в ней всё человеческое. Ей было действительно плевать. Если бы завтра его посадили в долговую яму, она бы, наверное, пришла к нему на свидание только чтобы пожаловаться, что тюремная решетка плохо сочетается с её новым нарядом.
В этот момент в голове Виктора что-то щелкнуло. Жалость исчезла. Страх перед скандалом испарился. Осталась только холодная, кристальная ясность: нужно спасать не брак, а свою жизнь. И единственный способ это сделать — вернуть деньги.
— Где чек? — спросил он ледяным тоном, протягивая руку.
Кристина осеклась. Смена его настроения была слишком резкой. Только что он оправдывался и пытался достучаться до её совести, а теперь смотрел на неё как патологоанатом на труп.
— Какой чек? — она инстинктивно прижала руки к груди, защищая шубу.
— Чек из магазина. И бирки. Ты сказала, что срезала их, но не сказала, что выбросила. Давай сюда.
— Зачем? — в её голосе прорезались истеричные нотки. — Ты ничего не получишь!
— Мы едем в магазин, Кристина. Прямо сейчас. Магазины работают до десяти. У нас есть час. Снимай шубу.
— Что?! — она отшатнулась от него, едва не споткнувшись о порожек ванной комнаты. — Ты спятил? Я никуда не поеду! Это моя вещь! Я её купила!
— Ты купила её на ворованные деньги! — рявкнул Виктор, делая шаг вперед и загоняя её в угол коридора. — Это не твои деньги! Это деньги банка! Снимай её немедленно, пока я сам её с тебя не снял!
— Не подходи ко мне! — взвизгнула Кристина. Её лицо исказилось от злобы и страха. Она поняла, что он не шутит. Что этот вечно уступчивый, мягкий Витя, которым она крутила как хотела, вдруг исчез. Перед ней стоял чужой, злой мужик, готовый на всё. — Только тронь! Я закричу! Я скажу, что ты меня бьешь!
— Мне всё равно, что ты скажешь, — Виктор продолжал надвигаться на неё неотвратимо, как скала. — Мне нужна эта шуба, чтобы завтра мне было где спать. Снимай, по-хорошему прошу. Мы вернем её, заберем деньги, и, может быть, я забуду этот бред как страшный сон.
— Нет! — она вцепилась в воротник обеими руками, побелевшими от напряжения. — Не отдам! Ты неудачник! Ты не мужик! Только попробуй отобрать! Я тебе глаза выцарапаю!
Кристина металась глазами по коридору, ища пути к отступлению, но Виктор перекрыл единственный выход. Она была зажата между вешалкой с его старой курткой и дверью в кухню. Ситуация накалилась до предела. В воздухе пахло грозой, дешевым одеколоном и животным страхом потерять символ своего мнимого статуса.
— Последний раз говорю: снимай, — Виктор протянул руку к блестящему меху.
— Убери лапы! — заорала она, и в этом крике было столько ненависти, что у Виктора заложило уши.
Она не собиралась сдаваться. Для неё эта шуба стала чем-то большим, чем просто одежда. Это был её панцирь, её корона, её доказательство того, что она чего-то стоит в этом мире. И расстаться с ней для Кристины было равносильно тому, чтобы содрать с себя кожу. Виктор понял, что словами здесь уже ничего не решить. Точка невозврата была пройдена в тот момент, когда она открыла ту коробку в шкафу. Теперь говорила только грубая сила и инстинкт выживания.
Виктор резко подался вперед, хватаясь пальцами за лацкан дорогого изделия. Пальцы утонули в мягком, теплом мехе, под которым чувствовалось частое, паническое биение сердца его жены. Но сочувствия не было. Была только цель.
Виктор дернул на себя воротник шубы с такой силой, что послышался сухой треск рвущейся подкладки. Этот звук, похожий на хруст ломаемых костей, на долю секунды повис в спертом воздухе прихожей. Кристина взвизгнула — не от боли, а от животного ужаса за свою драгоценность. Она вцепилась в рукава мертвой хваткой, её пальцы, унизанные кольцами, побелели, превратившись в крючья. Это больше не было ссорой супругов. Это была грязная, отвратительная схватка двух врагов за ресурс, за кусок выделанной шкуры, который для одного означал жизнь, а для другой — власть.
— Отпусти! — прохрипел Виктор, чувствуя, как пот заливает глаза. Он пытался стянуть с неё эту чертову шубу, как снимают кожу с туши, не заботясь о том, причиняет ли ей боль. — Снимай, дура! Мы еще успеем сдать!
— Никогда! — взвыла Кристина. Её лицо перекосилось, губная помада размазалась, превратив рот в кровавую рану. — Ты не получишь её! Урод! Нищеброд!
В какой-то момент, поняв, что физически муж сильнее и вещь вот-вот ускользнет из рук, Кристина пошла на крайние меры. Она резко выпростала правую руку из рукава, но не для того, чтобы сдаться. Её ладонь с длинными, остро заточенными в салоне ногтями взметнулась к лицу Виктора.
Он не успел уклониться. Острая, жгучая боль полоснула по щеке, от скулы до подбородка. Виктор отшатнулся, инстинктивно прижав руку к лицу. На пальцах осталась липкая, теплая влага. Кровь. Она расцарапала его, как дикая кошка, загнанная в угол.
— Не подходи! — зашипела она, отступая спиной вперед на кухню, пользуясь его заминкой. Шуба на ней сидела косо, один рукав свисал, обнажая плечо в тонкой домашней майке, но Кристина вцепилась в мех второй рукой, прижимая его к себе, как младенца. — Я тебя предупреждала! Это моё!
Виктор вытер кровь о рукав свитера, оставляя на серой ткани бурую полосу. Внутри него всё похолодело. Ярость, горячая и пульсирующая, сменилась ледяным спокойствием палача. Он шагнул за ней в кухню. Там было тесно. На столе, где еще утром они пили кофе, лежала разделочная доска с недоеденным яблоком и острый нож с черной рукояткой.
Кристина, загнанная между холодильником и подоконником, затравленно озиралась. Она видела решимость в глазах мужа. Видела, что его не остановила кровь на лице. Он заберет шубу. Он сейчас подойдет, скрутит её, унизит, отнимет мечту и потащит в магазин, чтобы превратить её триумф в позорный возврат денег. В её голове помутилось. Логика отключилась окончательно, уступив место истеричной, разрушительной злобе.
— Хочешь вернуть её? — крикнула она, и её голос сорвался на визг. — Хочешь деньги назад? Да?!
Она схватила со стола нож. Лезвие блеснуло в свете кухонной лампы. Виктор замер в дверях.
— Кристина, положи нож, — сказал он тихо, не узнавая собственного голоса. — Ты совсем рехнулась? Положи нож и отдай шубу.
— Нет! — её глаза горели безумием. — Так не доставайся же ты никому!
Она не бросилась на Виктора. Вместо этого она с размаху вонзила острие ножа в рукав шубы, который всё еще был на ней. Лезвие с тошнотворным звуком, напоминающим разрезание плотной бумаги, вошло в дорогой мех.
Виктор оцепенел. Он смотрел, как его жена, его Кристина, с остервенением начинает кромсать рукав. Она резала соболя, как режут старую тряпку на половые лоскуты. Вжик. Вжик. Вжик. Лезвие вспарывало кожу, мех летел во все стороны, оседая на кухонном столе, на полу, в её волосах.
— Вот тебе! Вот тебе твоя ипотека! — орала она, полосуя левое плечо шубы, не чувствуя, как острие опасно близко проходит от её собственной кожи. — На! Подавись! Попробуй теперь сдай её! Попробуй верни свои деньги! Не будет у тебя квартиры! Ничего у тебя не будет!
Это было зрелище чистого, концентрированного разрушения. Она уничтожала триста тысяч рублей за несколько секунд. Она уничтожала их будущее, их стабильность, только ради того, чтобы последнее слово осталось за ней. Из разрезов торчал утеплитель, куски шкурки свисали лохмотьями. Шуба, еще минуту назад бывшая символом роскоши, превращалась в груду испорченного мусора.
Виктор смотрел на это, и в его душе разверзлась пустота. Он не чувствовал жадности. Не чувствовал страха перед банком. Он смотрел на женщину, которая билась в истерике, уничтожая вещь прямо на себе, и понимал, что видит её в последний раз. Той Кристины, которую он знал, больше не было. А может, и не было никогда. Была только эта фурия с ножом и клочьями меха в руках.
— Ты сдохнешь на улице, тварь, — прошептал он.
Оцепенение спало. Виктор рванул к ней. Не спасать шубу — спасать уже было нечего. Он рванул, чтобы прекратить этот фарс. Он перехватил её запястье, сжимающее нож, и с силой выкрутил руку. Кристина вскрикнула, пальцы разжались, и нож с грохотом упал на кафельный пол.
— Пусти! Больно! — заверещала она, пытаясь ударить его свободной рукой, но Виктор был уже неумолим.
Он схватил её за грудки, сгребая в кулак остатки испорченной шубы вместе с её майкой. В его движениях больше не было осторожности. Он дернул её на себя так, что она потеряла равновесие и чуть не упала.
— Всё, — сказал он, тяжело дыша. Кровь с его щеки капала на её разодранную обновку, смешиваясь с темным ворсом. — Концерт окончен.
Виктор потащил её прочь из кухни. Кристина упиралась ногами, скользила тапочками по плитке, хваталась за дверные косяки, но он тащил её как мешок с мусором. Через коридор, мимо зеркала, в котором отразилась жуткая пара: мужчина с окровавленным лицом и женщина в лохмотьях за триста тысяч.
— Куда ты меня тащишь?! — орала она, пытаясь укусить его за руку. — Отпусти, псих!
— На выход, — коротко бросил Виктор. — Вместе со своей шкурой.
Виктор тащил её к входной двери, и этот путь длиной в пять метров показался ему бесконечным марафоном через минное поле. Кристина упиралась изо всех сил, цепляясь ногами за углы, хватаясь свободной рукой за дверной косяк, за вешалку, за воздух. Она выла — не плакала, а именно выла, издавая горловые, звериные звуки, полные ненависти и страха. Её тапочки слетели, и она скребла босыми ногами по ламинату, оставляя на полу невидимые следы своего позора. В этой сцене не было ничего от семейной ссоры, это была эвакуация паразита, ампутация гангренозной конечности без наркоза.
— Пусти, урод! Я никуда не пойду! Это моя квартира! — визжала она, пытаясь развернуться и вцепиться ему в лицо, туда, где уже набухала кровью глубокая царапина.
— У тебя нет квартиры, — выдохнул Виктор, наваливаясь всем весом на ручку входной двери. — У тебя есть только амбиции и драная шкура.
Замок щелкнул, и тяжелая металлическая дверь распахнулась в подъезд, впуская в душную, пропахшую скандалом прихожую холодный воздух лестничной клетки. Пахнуло табачным дымом и жареной капустой от соседей. Этот запах показался Виктору глотком свежего воздуха. Он сделал последнее усилие, рывком выталкивая жену за порог. Кристина, не ожидавшая такой силы, вылетела на бетонный пол площадки, запутавшись в полах исполосованной шубы, и больно ударилась бедром о грязную плитку.
Она замерла на секунду, сидя на корточках, как побитая собака, окруженная лохмотьями того, что еще час назад было предметом её гордости. Мех, местами вырванный, местами прорезанный до подкладки, жалко топорщился. Утеплитель торчал из разрезов белой ватой, словно внутренности распоротого брюха.
— Ты больной… — прошептала она, поднимая на него глаза, в которых плескался ужас пополам с недоверием. — Ты реально выгнал меня? В подъезд? Босиком?
Виктор не ответил. Он развернулся, шагнул обратно в коридор, схватил с полки её зимние сапоги и швырнул их в открытый проем. Сапоги глухо ударились о стену подъезда рядом с её головой. Следом полетела сумочка, из которой высыпалась мелочь, помада и ключи от работы.
— Одевайся, — бросил он, глядя на неё сверху вниз. В его взгляде не было торжества, только брезгливость. — И иди к своим подругам. Покажи им свой новый имидж. Пусть они оценят, как дорого ты выглядишь. Ты же хотела, чтобы все смотрели? Ну вот, сейчас соседи выйдут покурить, будут смотреть. Наслаждайся.
— Витя, ты не можешь… — начала она, пытаясь подняться, осознавая, что всё зашло слишком далеко, что это не игра. — Мне некуда идти! На улице минус десять! Пусти меня обратно!
Она рванулась к двери, пытаясь вставить ногу в проем, но Виктор с силой захлопнул тяжелое полотно перед её носом. Раздался лязг металла о металл, отсекающий её от тепла, от дома, от прошлой жизни. Он быстро повернул «барашек» замка на два оборота, потом задвинул нижнюю щеколду.
С той стороны тут же начали колотить. Удары были глухими, истеричными.
— Открой! Открой сейчас же, сволочь! Я вызову полицию! Я скажу, что ты меня ограбил! Витя!!!
Виктор прислонился спиной к двери и сполз по ней на пол. Сердце колотилось где-то в горле, лицо горело огнем, рукав свитера пропитался кровью. Он слушал эти крики и понимал, что они его больше не трогают. За дверью кричала чужая женщина. Женщина, которая украла у него последние силы.
Но этого было мало. Инстинкт самосохранения подсказывал, что она не успокоится. Что у неё есть свои ключи в сумочке. Что она может попытаться открыть замок снаружи.
Виктор поднялся, шатаясь, как пьяный. Он подошел к тяжелому комоду из ДСП, который стоял в прихожей. В нем хранились инструменты, старые квитанции и всякий хлам. Он уперся плечом в боковину шкафа. Мышцы заныли от напряжения, но он стиснул зубы и толкнул. Комод с противным скрежетом прополз по линолеуму десять сантиметров.
— Открой, кому сказала! — вопила Кристина за дверью, дергая ручку. — Ты пожалеешь! Ты на коленях приползешь!
Виктор толкал. С каждым сантиметром, с каждым скрежетом ножек по полу он словно возводил стену между собой и своим прошлым. Комод поддавался тяжело, неохотно, но Виктор вкладывал в это действие всю свою оставшуюся злость. Он придвинул мебель вплотную к двери, намертво заблокировав вход. Теперь, даже если она вставит ключ, даже если высверлит замок, дверь не откроется.
Это была его крепость. Его последняя баррикада.
Снаружи удары стали тише, перешли в беспорядочные пинки, потом послышался плач — злой, обиженный, громкий, рассчитанный на публику. Но Виктор уже не слушал. Он прошел на кухню, перешагивая через ошметки дорогого меха, валяющиеся на полу как дохлые крысы.
Квартира была пуста и тиха, если не считать приглушенных воплей из подъезда. Завтра здесь будет ад. Завтра позвонят из банка. Через месяц, скорее всего, придется съезжать. Квартира уйдет с молотка за долги, его кредитная история будет уничтожена, а жизнь придется начинать с нуля в съемной комнате на окраине.
Но это будет завтра.
А сегодня он был хозяином своей территории. Он налил себе стакан воды из-под крана, выпил залпом, чувствуя металлический привкус ржавых труб и собственной крови на губе. Виктор посмотрел на пустую столешницу, где еще недавно лежал нож, и впервые за этот вечер криво усмехнулся.
— Плевать мне на твои кредиты, — повторил он слова жены, глядя в темноту окна. — И на тебя теперь тоже плевать.
Он выключил свет на кухне и пошел в комнату, оставляя за спиной забаррикадированную дверь, за которой затихали шаги его бывшей жены, удаляющиеся вниз по лестнице, в холодную ночь, навстречу её драгоценному имиджу…
