— Ты не видел мой телефон? Я точно помню, что клала его на остров, пока допивала кофе. И ключи. Руслан, где ключи от машины? Я уже на пятнадцать минут опаздываю к косметологу, у меня запись плывёт!
Анжела ворвалась в кухню вихрем дорогого парфюма и нервозной суеты. Её каблуки выбивали по керамограниту дробь, похожую на пулеметную очередь. Она металась между столешницей и барной стойкой, перекладывая с места на место глянцевые журналы, салфетницу и вазу с фруктами. В одной руке у неё была недопитая бутылка минеральной воды, в другой — сумочка, в которую она безуспешно пыталась заглянуть на ходу.
Руслан сидел за столом, методично намазывая творожный сыр на поджаренный тост. Он был абсолютно спокоен, даже слишком. На нём была свежая рубашка, манжеты которой он аккуратно подвернул, чтобы не испачкать. Он не поднял головы на крики жены, продолжая своё занятие с пугающей сосредоточенностью. Утреннее солнце заливало кухню, играя бликами на хромированной кофемашине, но атмосфера в помещении была далека от теплой.
— Руслан! Ты оглох? — Анжела остановилась напротив него, уперев руки в бока. Халат из натурального шелка сполз с плеча, обнажая загорелую кожу, но муж даже не взглянул в её сторону. — Я спрашиваю, где ключи от «Мерседеса»? Они всегда лежат в ключнице. Всегда! А сейчас там пусто. Ты брал машину? Зачем? У тебя же свой танк во дворе стоит.
Руслан наконец отложил нож. Он сделал глоток кофе, медленно, смакуя горечь, и, выдержав театральную паузу, посмотрел на жену. В его взгляде не было привычного раздражения или усталости. Там была холодная, расчетливая пустота, какая бывает у хирурга перед ампутацией.
— Я не брал машину, Анжела, — спокойно произнес он. — Я забрал ключи.
— В смысле «забрал»? — она нервно рассмеялась, всё ещё не понимая масштаба проблемы. — Это что, какой-то прикол? Ты решил отогнать её на мойку? Милый, это, конечно, заботливо, но крайне не вовремя. Мне ехать надо прямо сейчас. Давай сюда ключи, я сама помою потом. Ну?
Руслан полез в карман брюк. Анжела выжидательно протянула руку, нетерпеливо шевеля пальцами с идеальным френчем. Но вместо тяжелого, приятного на ощупь электронного ключа с трёхлучевой звездой, на стол перед ней лег кусочек синего пластика.
Легкий стук карты о деревянную поверхность прозвучал в тишине кухни как выстрел с глушителем.
Анжела опустила глаза. На столе лежала карта «Тройка». Обычная, поцарапанная, с изображением несущегося по тоннелю поезда. Она смотрела на неё несколько секунд, словно это был инопланетный артефакт или дохлая мышь.
— Это что? — брезгливо спросила она, не прикасаясь к пластику.
— Это твой новый пропуск в мир мобильности, — Руслан снова взялся за тост. — Баланс пополнен. На месяц хватит, если без фанатизма. Метро, автобус, трамвай. Выбирай любой маршрут, ни в чем себе не отказывай.
— Ты больной? — голос Анжелы упал на октаву, теряя истеричные нотки и приобретая стальные оттенки угрозы. — Какое метро? Ты перегрелся? Отдай ключи немедленно. Мне не до шуток.
— А я и не шучу, — Руслан откусил кусок хлеба, тщательно прожевал и продолжил, глядя ей прямо в глаза. — Лавочка закрыта, Анжела. Аттракцион невиданной щедрости обанкротился. Вчера мне пришел очередной счет из кузовного цеха. Знаешь, на какую сумму? На сто сорок тысяч. Это за тот столбик на парковке, который «сам на тебя напрыгнул».
Анжела закатила глаза, всем своим видом показывая, насколько ничтожна эта тема.
— Ой, ну подумаешь, царапина! Ты из-за бампера решил устроить цирк? Оплати счет и не ной, ты зарабатываешь достаточно, чтобы не считать копейки на ремонт.
— Это был третий бампер за полгода, — Руслан говорил ровно, но в его голосе начал проступать металл. — Третий, Анжела. Плюс два диска, которые ты убила о бордюры, потому что тебе лень крутить руль. Плюс штрафы. Я сегодня утром открыл приложение. Пятьдесят три штрафа за два месяца. Превышение, полоса для общественного транспорта, неоплаченная парковка. Ты ездишь так, будто ты бессмертная, а плачу за это я.
— И что? — она всплеснула руками. — Я твоя жена! Ты обязан обеспечивать мой комфорт! Да, я иногда нарушаю, все нарушают! Что мне теперь, ползти как черепаха, чтобы ты не расстраивался из-за пятисот рублей?
— Дело не в пятистах рублях. Дело в том, что ты потеряла связь с реальностью, — Руслан отодвинул тарелку. Аппетит пропал. — Ты считаешь, что машина — это игрушка, которая чинится сама по себе, а штрафы — это просто спам в телефоне. Я устал работать на твой автопарк. Я устал, что мне звонит страховой агент и вежливо намекает, что мы для них убыточные клиенты. Поэтому — всё.
Он кивнул на синюю карту.
— Учись ценить деньги. Учись ответственности. Поездишь с народом, посмотришь, как люди живут. Может, поймешь, что выделенная полоса — это не твоя личная взлетная полоса, а место для автобусов. Вот и покатаешься на них. Законно.
Анжела стояла, хватая ртом воздух. Её лицо начало покрываться красными пятнами. Она наконец осознала, что ключи он не отдаст. Что «Мерседес» стоит в гараже, запертый и недоступный, а ей предлагается спуститься в подземку, где пахнет резиной и чужими телами.
— Ты не посмеешь, — прошипела она, наклоняясь над столом так низко, что её волосы коснулись его чашки. — Ты сейчас же встанешь, достанешь ключи из своего сейфа и отдашь их мне. Иначе…
— Иначе что? — Руслан с интересом посмотрел на неё. — Лишишь меня ужина? Так я в ресторане поем. Перестанешь разговаривать? Я только обрадуюсь тишине. Ключи останутся у меня, пока я не увижу, что ты повзрослела. А пока — карта. Бери, а то на автобус опоздаешь.
Он демонстративно посмотрел на часы. Это движение стало последней каплей. Анжела схватила синюю карту со стола, но не для того, чтобы убрать в сумочку. Она сжала её в кулаке так, что пластик жалобно хрустнул. Её глаза налились бешенством, которое не предвещало ничего хорошего ни кухне, ни Руслану, ни этому утру.
Пластиковая карта с легким щелчком отлетела в сторону, ударилась о дорогую кофемашину и скользнула по полированной столешнице куда-то на пол. Анжела смотрела на мужа так, словно у него внезапно выросла вторая голова. В её глазах, густо подведенных черным карандашом, плескалась смесь искреннего изумления и закипающей ярости. Она привыкла к ссорам, к мелким стычкам из-за денег или её опозданий, но это… Это было покушение на основы её мироздания.
— Ты совсем сдурел?! Какой ещё общественный транспорт? Я не для того выходила за тебя замуж, чтобы толкаться в автобусе с потными нищебродами! Верни мне ключи от машины немедленно, иначе я за себя не ручаюсь!
Руслан медленно вытер губы салфеткой, скомкал её и бросил в пустую тарелку. Его спокойствие действовало на неё как бензин, плеснутый в костер. Он видел, как раздуваются её ноздри, как под тонкой кожей на шее начинает биться жилка. Это была не истерика обиженной девочки, это была ярость хищника, у которого отбирают добычу.
— Ты выходила замуж, чтобы жить достойно, Анжела, — сказал он тихо, но каждое слово падало тяжело, как камень. — А вести себя достойно ты так и не научилась. Ты считаешь, что статус жены бизнесмена дает тебе право плевать на правила и на людей вокруг? Ты хоть раз видела лица тех водителей, которых подрезаешь? Ты хоть раз извинилась? Нет. Ты просто жмешь на газ и уносишься в закат, зная, что «папик» всё разрулит.
— Не смей читать мне морали! — она ударила ладонью по столу так, что подпрыгнули чайные ложки. — Я не какая-то студентка, чтобы ездить на метро! Меня люди знают! Что я скажу Ленке? Что я скажу Светлане, когда приеду к ним на маршрутке? Ты хочешь меня опозорить? Ты этого добиваешься? Хочешь смешать меня с грязью перед всем городом?
Она задыхалась от возмущения. В её голове не укладывалась сама мысль о том, что она, Анжела, обладательница гардеробной размером с однокомнатную квартиру, должна будет спуститься под землю, прикладывать какой-то пластик к турникету и стоять в толпе, прижатая к чьей-то грязной куртке. Это был сюрреализм. Дурной сон.
— Мне плевать на Ленку и Светлану, — отрезал Руслан, вставая из-за стола. Он был выше жены на голову и сейчас, нависая над ней, казался несокрушимой скалой. — И мне плевать на твои понты. Ты опасна за рулем, Анжела. В прошлый раз ты снесла зеркало курьеру и даже не остановилась. А если бы ты сбила человека? Ты об этом думала? Или в твоей голове только записи к косметологу и новые туфли?
— Да пошел ты со своим курьером! — взвизгнула она, делая шаг к нему и пытаясь схватить его за лацканы пиджака. — Ключи! Живо! Я никуда не поеду на твоем вонючем метро! Слышишь меня? Отдай ключи!
Она вцепилась в его рубашку, тряся его изо всех сил, пытаясь вытрясти из него желаемое, как ребенок трясет автомат с игрушками. Её ухоженные ногти больно впились ему в грудь через ткань. От неё пахло дорогими духами, но лицо было искажено гримасой базарной торговки.
— Убери руки, — Руслан перехватил её запястья и с силой развел их в стороны, освобождаясь. В его глазах полыхнул холодный огонь. — Ты сейчас переходишь черту.
— Это ты переходишь черту! — она вырвалась, отступила на шаг и лихорадочно огляделась по сторонам, ища поддержки у стен, у мебели, у самого пространства этого дома, который она считала своей крепостью. — Ты думаешь, ты меня воспитывать будешь? Как собачонку? Лишил сладкого, и я сразу стану шелковой? Не на ту напал, дорогой. Ты забыл, кто я?
— Я помню, кто ты, — кивнул Руслан, поправляя помятый воротник. — Ты моя жена, которая зарвалась. И пока ты не спустишься с небес на землю, руля ты не увидишь. Ключи в сейфе, код я сменил сегодня утром. Машина в гараже, ворота обесточены. Хочешь ехать — карта на полу. Не хочешь — иди пешком. Выбор за тобой.
Он развернулся, чтобы уйти, демонстрируя ей свою спину, обтянутую дорогой тканью. Это пренебрежение, этот поворот спиной стал последней каплей. Он игнорировал её гнев, он нивелировал её угрозы, он обращался с ней как с пустым местом.
Анжела почувствовала, как внутри неё что-то лопнуло. Горячая волна ударила в голову, застилая зрение красной пеленой. Она не могла позволить ему уйти победителем. Она не могла позволить ему думать, что он имеет над ней власть. Если он отнял у неё средство передвижения, если он лишил её любимой игрушки, она лишит его того, что дорого ему.
Её взгляд заметался по комнате в поисках аргумента, который был бы весомее слов. Ваза? Слишком легко. Бутылка вина? Разобьется здесь же. И тут её глаза наткнулись на журнальный столик в зоне отдыха. Там, переливаясь гранями в лучах утреннего солнца, стояла массивная хрустальная пепельница — подарок его партнеров, тяжелая, как кирпич, и твердая, как алмаз.
— Ах так… — прошептала она, и в этом шепоте было больше угрозы, чем во всех её криках. — Значит, пешком? Значит, я опасна?
Руслан уже был в дверях кухни, когда услышал этот странный, вибрирующий от ненависти тон. Он остановился, но не обернулся, уверенный, что скандал исчерпан. Он ошибался. Анжела уже не видела ни кухни, ни мужа. Она видела только цель. Она метнулась к столику, её пальцы сомкнулись на холодном хрустале, ощущая его приятную, смертоносную тяжесть.
Тяжесть богемского хрусталя оттянула руку, придавая Анжеле странное, пьянящее чувство всемогущества. Этот граненый кусок стекла, подаренный партнерами Руслана на какой-то юбилей, весил, наверное, килограмма два, не меньше. Острые грани впились в ладонь, но боль лишь обострила восприятие. Вся её обида, всё унижение от вида дешевой пластиковой карты на полу, вся ярость от того, что с ней посмели обращаться как с нашкодившей школьницей, сконцентрировались сейчас в этом прозрачном снаряде.
Руслан, заметив, что жена схватила пепельницу, лишь брезгливо поморщился. Он явно решил, что она собирается швырнуть её в стену или разбить об пол прямо здесь, в гостиной, чтобы добавить драматизма своей истерике.
— Поставь на место, — устало бросил он, даже не пытаясь её остановить. — Это подарок. Если разобьешь, будешь выметать осколки сама. Я серьезно, Анжела, клининг вызывать не буду.
Но Анжела даже не посмотрела на него. Она с неожиданной для себя прытью рванула не к стене, а к выходу из дома. Её шелковый халат развевался за спиной, как плащ суперзлодея. Она распахнула массивную входную дверь настежь, впуская в кондиционированную прохладу холла влажный, душный воздух летнего утра.
Прямо перед крыльцом, сверкая на солнце полированными боками, стоял он — черный, огромный, хищный внедорожник Руслана. Его гордость. Его крепость. Машина, с которой он сдувал пылинки, которую мыли только бесконтактным способом и заправляли только на элитных заправках. Он стоял так вызывающе идеально, так самодовольно, словно был продолжением самого Руслана — неприступным и наглым.
— Куда ты… — начал было Руслан, выходя следом за ней в коридор, но фраза застряла у него в горле.
Анжела не колебалась ни секунды. Она не замахивалась театрально, не кричала боевых кличей. Она просто сделала шаг вперед, переступив порог, и с силой, на которую, казалось, не были способны её тонкие руки, запустила пепельницу вперед.
Время словно замедлилось. Тяжелый хрустальный диск, вращаясь и ловя гранями солнечные лучи, прочертил в воздухе смертоносную дугу. Это был идеальный бросок. Пепельница с глухим, тошнотворным звуком врезалась в центр лобового стекла.
БАМ!
Звук удара был не звонким, как бьется бокал, а хрустящим, тяжелым и страшным. Дорогой триплекс не выдержал точечного удара такой силы. Сетчатая паутина мгновенно разбежалась от места удара во все стороны, превращая прозрачное стекло в мутную, белесую крошку. Пепельница не отскочила, она пробила первый слой и застряла в стекле, словно метеорит в кратере, торча из «лба» автомобиля уродливым наростом. По капоту поползли мелкие осколки, сверкая как алмазная пыль.
Сигнализация взвыла дурным голосом, разрывая тишину элитного поселка, но её вой потонул в звенящей тишине, повисшей между супругами.
Руслан застыл в дверном проеме. Его лицо, еще минуту назад выражавшее скуку и превосходство, посерело. Он смотрел на свою машину, на эту уродливую вмятину с торчащим куском хрусталя, и его губы беззвучно шевелились. Он не мог поверить своим глазам. Это было святотатство. Это было хуже, чем пощечина. Она ударила не по машине, она ударила по его эго, по его статусу, по самому больному.
Анжела стояла на верхней ступеньке крыльца, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, волосы растрепались, но в глазах горел дикий, безумный огонь торжества. Она опустила руки, чувствуя, как дрожь от напряжения сменяется злой эйфорией.
— Что ты наделала… — прошептал Руслан. Его голос был сиплым, неузнаваемым. Он медленно перевел взгляд с изувеченного внедорожника на жену. В его глазах больше не было льда, там разгорался пожар. — Ты хоть понимаешь, сколько стоит это стекло? Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?
Анжела медленно повернулась к нему. На её губах играла кривая, ядовитая усмешка. Она чувствовала себя отомщенной. Баланс сил был восстановлен. Если ей больно, то и ему должно быть больно.
— Понимаю, — выдохнула она, и в её голосе звенела сталь. — Я сделала нас равными, милый.
Она кивнула на разбитую машину, чей вой продолжал резать слух.
— Раз я не езжу, то и ты не поедешь. Справедливость, Руслан. Чистая справедливость. Теперь мы оба пешеходы. А стекло… ну, ничего. Оплатишь. Ты же у нас богатый, ты же любишь все контролировать. Вот и проконтролируй этот счет.
Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом, видя, как белеют костяшки на сжатых кулаках мужа.
— А теперь можешь идти на остановку. Говорят, 412-й автобус ходит каждые пятнадцать минут. Не опоздай на совещание, любимый. И не забудь взять с собой сменную обувь, там, говорят, грязно.
Это был триумф. Она думала, что победила. Она думала, что сейчас он начнет орать, считать убытки или звонить в сервис. Она ждала привычной реакции — скандала, криков, угроз лишить содержания. Но она не учла одного: у любого терпения есть предел, а у мужской гордости есть точка невозврата. И эту точку она только что пробила тяжелой хрустальной пепельницей.
Руслан молчал. Он не побежал к машине, не стал осматривать повреждения. Он медленно, пугающе медленно сделал шаг к ней. Сигнализация внезапно замолчала, и в наступившей тишине звук его шагов по каменным ступеням показался грохотом молота.
Анжела дернулась, улыбка сползла с её лица. В глазах мужа она увидела то, чего не видела за все пять лет брака. Это была не злость. Это было холодное, расчетливое решение уничтожить проблему. И проблемой сейчас была она.
— Ты думаешь, это смешно? — спросил он очень тихо, подходя вплотную. — Ты думаешь, это игра?
— Не подходи! — взвизгнула она, пятясь назад, к двери, но путь был отрезан его широкой фигурой. — Я сказала, мы квиты!
— Нет, Анжела, — он покачал головой. — Мы не квиты. Мы только начали.
Он протянул руку. Не для удара. Хуже. Он схватил её за предплечье. Его пальцы сомкнулись на её руке как стальной капкан, сжимая нежную кожу до синяков. В этом захвате не было ничего родственного или супружеского. Так полицейский берет преступника. Так вышибала берет пьяного дебошира.
— Пусти! Мне больно! — закричала она, пытаясь вырваться, царапая свободной рукой его кисть, но он даже не поморщился.
Он не сказал больше ни слова. Просто дернул её на себя, заставляя потерять равновесие, и потащил. Не в дом. А прочь от него. Вниз по ступеням, туда, где на асфальте лежали осколки стекла и её разрушенные иллюзии о безнаказанности.
Боль пронзила плечо, когда Руслан, не разжимая пальцев, потянул её вниз по ступеням крыльца. Анжела споткнулась, одна из её домашних туфель с пушистым помпоном слетела с ноги и покатилась по брусчатке, но муж даже не замедлил шаг. Он тащил её, как мешок с мусором, который нужно срочно вынести до приезда мусоровоза. В его движениях не было истерики, только грубая, механическая сила человека, принявшего окончательное решение.
— Ты что творишь?! Руслан! Мне больно, пусти! — визжала она, пытаясь упереться босыми пятками в ступени, но подошва скользила по гладкому камню. — Ты совсем рехнулся? Я сейчас соседей позову! Я всем расскажу, что ты меня бьешь!
Руслан молчал. Он протащил её мимо изувеченного внедорожника. Солнце безжалостно освещало торчащую из лобового стекла пепельницу — памятник их разрушенному браку. Стекло продолжало тихо потрескивать, осыпаясь мелкой крошкой на капот, словно машина плакала кристальными слезами, но Руслану было уже все равно. Он прошел мимо своей гордости, даже не взглянув на повреждения. Сейчас его целью была калитка, но, дойдя до середины двора, он вдруг резко остановился.
Видимо, решив, что тащить её до ворот слишком много чести, или просто не желая устраивать шоу для всей улицы, он развернул Анжелу и с силой оттолкнул от себя. Она не удержалась на ногах, взмахнула руками, пытаясь сохранить равновесие, но гравитация и инерция оказались сильнее. Анжела неуклюже приземлилась на одно колено прямо на жесткую тротуарную плитку, ободрав кожу сквозь тонкий шелк халата.
— Ты животное! — выплюнула она, поднимая голову. Прядь волос прилипла к вспотевшему лбу, макияж поплыл, но в глазах всё ещё горела ярость загнанной крысы. — Ты за это ответишь! Ты мне за каждую царапину заплатишь! Я у тебя все отсужу, слышишь? Ты голым останешься!
Руслан стоял над ней, поправляя сбившийся пиджак. Его грудь тяжело вздымалась, но лицо оставалось пугающе непроницаемым. Он смотрел на неё сверху вниз не как на любимую женщину, и даже не как на врага. Он смотрел на неё как на досадную помеху, которую наконец-то удалось устранить.
— Отсудишь? — переспросил он, и его голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Попробуй. Только сначала найди деньги на адвоката. Карточки я заблокировал две минуты назад, пока ты искала пепельницу. Наличных у тебя нет. А машина… ну, ты сама видишь. Она немного не на ходу.
Он развернулся на каблуках и направился обратно к дому. Его шаги были твердыми и уверенными. Он не бежал, не суетился. Он уходил из её жизни пешком, размеренно, оставляя её одну посреди двора в халате и одной тапке.
— Стоять! — заорала Анжела, вскакивая на ноги и игнорируя жгучую боль в колене. — Куда пошел? Мы не договорили! Вернись и открой ворота! Руслан!
Она бросилась за ним, хромая и проклиная все на свете. Она добежала до крыльца в тот самый момент, когда он вошел в дом. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась прямо перед её носом. Порыв ветра от удара взметнул полы её халата.
Следом раздался звук, который она запомнила на всю жизнь. Лязг металла о металл. Один оборот замка. Щелчок. Второй оборот. Глухой удар ригеля, входящего в паз. И контрольный щелчок верхнего замка. Эти звуки были красноречивее любых прощальных слов. Это был звук падающей гильотины.
— Открой немедленно! — Анжела заколотила кулаками в массивное дерево. Удары отзывались тупой болью в запястьях, но дверь даже не дрогнула. — Ты не имеешь права! Это мой дом! Здесь мои вещи! Мои шубы! Мой паспорт! Руслан, тварь, открой дверь!
Тишина за дверью была абсолютной. Ни звука шагов, ни голоса. Она прижалась ухом к холодной поверхности дерева, пытаясь уловить хоть какое-то движение, но дом словно вымер.
— Я сейчас камнем окно разобью! — заорала она, отступая назад и шаря глазами по двору в поисках нового оружия. — Я тебе весь дом разнесу, слышишь? Ты пожалеешь, что связался со мной!
В этот момент в узком окне прихожей, расположенном справа от двери, мелькнула тень. Анжела увидела силуэт мужа. Он стоял и смотрел на неё сквозь стекло. Не отворачиваясь, не прячась. Он просто смотрел, как она беснуется на крыльце, растрепанная, униженная, в грязном халате.
Их взгляды встретились. Анжела открыла рот, чтобы выкрикнуть очередное проклятие, но слова застряли в горле. В глазах Руслана не было сожаления. Там было лишь холодное презрение и окончательная точка. Он медленно поднял руку, но не для того, чтобы помахать ей. Он потянулся к выключателю на стене.
Щелк.
Свет в прихожей погас. Силуэт мужа растворился в темноте дома. Он ушел вглубь гостиной, оставив её одну на улице.
Анжела застыла с поднятым кулаком. Она вдруг остро ощутила холод утреннего ветра, который пробирал до костей сквозь тонкий шелк. Она оглянулась. Вокруг стояла идеальная тишина элитного поселка. Высокие заборы скрывали жизнь соседей, но она кожей чувствовала, что за ней наблюдают. Кто-то наверняка видел эту сцену из окна. Кто-то уже, возможно, пишет в чат поселка, обсуждая падение «королевы».
Она перевела взгляд на разбитый «Мерседес». Хрустальная пепельница все так же торчала в стекле, сверкая на солнце как издевательский орден за глупость.
— Ну и подавись своим домом! — крикнула она в закрытую дверь, но голос её предательски дрогнул и сорвался на хрип. — Мне ничего от тебя не надо!
Она пнула валявшуюся у крыльца вторую тапку, развернулась и, хромая, побрела к калитке. Ей предстояло выйти на улицу в домашнем халате, без денег, без телефона и без ключей. Ей предстояло пройти пешком три километра до ближайшей станции метро, о которой говорил Руслан.
Анжела толкнула калитку. Та была открыта — единственная милость, которую он ей оставил. Выйдя за периметр высокого забора, она остановилась. Перед ней простиралась длинная асфальтированная дорога. Вдали, на перекрестке, показался синий бок рейсового автобуса. Он медленно полз по маршруту, останавливаясь на каждой остановке.
Анжела сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Злость никуда не делась, она лишь спрессовалась внутри в тяжелый, холодный ком ненависти. Никаких слез. Никакого прощения.
— Пешком так пешком, — прошипела она себе под нос, делая первый шаг по пыльной обочине дороги, ведущей прочь от красивой жизни, которая разбилась вдребезги всего полчаса назад.
Её босая нога наступила на острый камешек, но она даже не поморщилась. Теперь ей предстояло научиться ходить по земле, а не летать над ней. И этот урок обещал быть долгим и очень болезненным…
