— Ты уже вернулся? Странно, я не слышала лифт. Тише, у Илоны сейчас инсайт про женскую энергию, не сбивай мне поток, — голос Кристины доносился с дивана, ленивый и тягучий, как застывающая патока. Она даже не повернула голову в сторону прихожей, продолжая гипнотизировать экран айфона, подключенного к зарядке.
Эдуард замер с ключами в руке. Тяжелая дверь из массива дуба захлопнулась за его спиной с глухим, дорогим звуком, отсекая шум внешнего мира, но не принося облегчения. В квартире пахло не ужином, не теплом и даже не свежестью. Пахло сложным нишевым парфюмом, который Кристина распыляла по шторам, — смесью ладана, жженого сахара и каких-то химических цветов. Этот запах, поначалу казавшийся изысканным, теперь вызывал у Эдуарда легкую тошноту.
Он поставил портфель на мраморный пол. Плечо ныло. Весь день — сплошная мясорубка: налоговая проверка на производстве, истерика начальника логистики, три часа в пробке на Садовом, где он тупо смотрел в стоп-сигналы впереди стоящего «Гелендвагена». Эдуард снял пиджак, чувствуя, как мокрая от пота рубашка неприятно липнет к спине. Он хотел только одного: съесть кусок мяса и вытянуть ноги.
— Привет, Кристина, — произнес он, проходя в гостиную. Голос звучал хрипло, будто сорванный. — Я тоже безумно рад тебя видеть. Как прошел день? Устала лежать?
Кристина наконец соизволила оторвать взгляд от прямого эфира. На её лице белела тканевая маска с принтом мордочки панды, делая её похожей на жутковатого персонажа из детских кошмаров. Она приподнялась на локте, поправляя сползающий шелковый халат.
— Эд, ну зачем этот сарказм? — она поморщилась, и маска на лице пошла влажными складками, создавая впечатление, что панда чем-то недовольна. — Я не просто лежу. Я визуализирую наше будущее изобилие. Ты приносишь в дом низкие вибрации, а мне потом приходится чистить пространство шалфеем. И вообще, ты прервал меня на самом важном моменте про открытие денежных чакр.
Эдуард ничего не ответил. Сил на споры о чакрах у него не было. Он прошел мимо жены на кухню, которая по площади напоминала малогабаритную квартиру его родителей. Здесь царил идеальный, стерильный порядок, больше свойственный операционной, чем месту, где готовят еду. Хромированные поверхности блестели, черная столешница из натурального камня была девственно чиста, ни одной крошки, ни одного пятнышка жира.
Желудок свело болезненным спазмом. С утреннего кофе во рту не было ни маковой росинки. Он рывком распахнул дверцу огромного двухстворчатого холодильника. Холодный диодный свет ударил в глаза, освещая полки, уставленные чем угодно, только не едой.
Там стояли ряды баночек с корейскими патчами, какие-то ампулы с сыворотками, бутылки с минеральной водой «Perrier» по триста рублей за штуку и одинокий пластиковый контейнер с нарезанным сельдереем, который уже начал подсыхать и скручиваться по краям. В отделении для овощей грустно лежали два вялых авокадо. В морозилке — только лед для коктейлей и специальная гелевая маска для лица. Ни куска мяса, ни сыра, ни яиц, ни даже завалящей сосиски.
— Кристина! — крикнул он, не закрывая холодильник, словно надеясь, что еда материализуется там силой мысли. — У нас есть хоть что-то, что можно сожрать? Или мы перешли на питание солнечным светом?
— В каком смысле? — лениво отозвалась жена из гостиной. — Там был сельдерей. И, кажется, миндальное молоко.
— Я не козел, чтобы жевать траву, и не хипстер, чтобы пить миндальное молоко, — Эдуард с грохотом захлопнул дверцу. Звук удара металла о металл эхом разнесся по пустой кухне. — Я спрашиваю про нормальную еду. Котлеты? Суп? Макароны, в конце концов?
Он вернулся в гостиную, на ходу закатывая рукава рубашки. Кристина уже сняла маску и теперь массажными движениями втирала остатки липкой субстанции в кожу, глядя в экран айфона, как в зеркало. Её лицо сияло свежестью и полным отсутствием забот.
— Эд, ну ты чего завелся? — она наконец посмотрела на него, и в её взгляде читалось легкое раздражение, смешанное с брезгливостью. — Я же говорила тебе утром: я на интервальном голодании. Мне нельзя подходить к еде после шести, это сбивает гормональный фон. А готовить только для тебя… Ну, это как-то нерационально. Закажи доставку. Курьер будет через сорок минут.
— Сорок минут? — переспросил Эдуард, чувствуя, как внутри начинает закипать темная, горячая волна гнева. — Я хочу есть сейчас. Я работал двенадцать часов, Кристина. Я не сидел в Инстаграме, я не дышал маткой, я зарабатывал деньги, чтобы ты могла покупать эти свои маски и пить этот чертов хлорофилл. Неужели это так сложно — просто позаботиться о том, чтобы в доме был ужин?
Кристина вздохнула, демонстративно закатив глаза. Она аккуратно взяла со столика пилочку для ногтей и начала подправлять безупречный маникюр, всем своим видом показывая, насколько этот разговор ей скучен.
— Ты опять начинаешь эту песню про «я зарабатываю»? — протянула она с усталой снисходительностью. — Это так вульгарно, милый. Ты мужчина, твоя биологическая функция — добывать мамонта. Моя функция — сохранять красоту и вдохновлять тебя на подвиги. Если я буду стоять у плиты, провоняю жареным луком и испорчу маникюр, я перестану быть той женщиной, которую ты хотел.
— Я хотел женщину, а не предмет интерьера, — процедил Эдуард, делая шаг к ней. — Сделай мне бутерброд. Просто возьми хлеб, отрежь кусок, положи сверху что-нибудь. Сейчас.
— Хлеб — это глютен, от него отеки, мы его не покупаем, ты забыл? — она фыркнула, даже не прекращая пилить ноготь. — А колбаса — это сплошные канцерогены и нитраты. Я не буду трогать эту гадость руками. У меня, между прочим, свежее матовое покрытие, оно очень капризное, впитывает любые красители и запахи. Ты хочешь, чтобы я испортила ногти за десять тысяч ради твоего бутерброда?
Эдуард смотрел на неё и не узнавал. Перед ним сидела красивая, ухоженная кукла, упакованная в брендовые шмотки, купленные на его деньги. Она жила в мире, где главной проблемой был сломанный ноготь или плохой Wi-Fi, в то время как он седел от стресса и глотал таблетки от давления.
— Что ты сказала? Ты не прислуга, чтобы готовить для меня?! Ах ты, дрянь неблагодарная! Я оплачиваю твой фитнес, твоего косметолога и твои бесконечные посиделки с подругами, а ты не можешь разогреть мне ужин?!
— Не смей на меня орать! — Кристина резко выпрямилась, отбросив пилочку. Её лицо исказилось, красивая маска безмятежности слетела в одно мгновение. — Я создана для любви, а не для кухонного рабства! Если тебе нужна кухарка — найми персонал! Или вали к своей мамочке, пусть она тебе сопли вытирает и кашей кормит! Я — женщина высокого полета, я ресурсная, я потоковая! Ты должен ноги мне целовать за то, что я вообще живу с тобой и дарю тебе свою энергию!
Эдуард молчал. Он смотрел на её искривленный злобой рот, на раздувающиеся ноздри. Слова застряли в горле. Он вдруг отчетливо понял, что перед ним сидит не жена, а дорогостоящий паразит, уверенный в бесконечности своего источника питания. Кристина, заметив, что муж замолчал, расценила это как свою маленькую победу. Она поправила волосы, стряхнула несуществующую пылинку с плеча и, как ни в чем не бывало, сменила гнев на милость. Для неё этот скандал был просто рядовой встряской, способом выпустить пар и заодно напомнить, кто в доме главный энергетический центр.
— Ладно, проехали, — махнула она рукой, снова беря в руки телефон. — Не будем портить вечер. Я чувствую, как падает мой уровень серотонина, а мне нельзя нервничать, от кортизола стареют. Раз уж ты пришел и, видимо, успокоился, давай вернемся к главному.
Эдуард стоял неподвижно, глядя на неё пустым, тяжелым взглядом. В его голове, где еще минуту назад бушевал пожар, вдруг стало тихо и холодно. Это была не та тишина, которая наступает после примирения. Это была тишина перед тем, как ледник тронется и сметет всё на своем пути.
— К главному? — переспросил он безжизненным голосом.
— Да, Эд, к деньгам, — Кристина даже не заметила перемены в его тоне. Она была слишком занята собой. — Я же говорила, завтра открытие шоурума у Ленки. Там будет вся тусовка, фотографы из светской хроники. Мне нужно выглядеть на миллион, иначе меня просто не заметят. Я присмотрела платье от Balmain, оно просто божественное, но стоит двести тысяч. Плюс туфли. В общем, мне нужно триста штук наличными. Прямо сейчас. Карты у меня заблокированы после того сбоя в банке, ты же помнишь?
Она протянула ладонь, требовательно пошевелив пальцами, словно подзывала официанта.
— Давай, котик. Не будь жмотом. Ты же не хочешь, чтобы твоя жена выглядела как оборванка на фоне остальных? Это, между прочим, и твоя репутация тоже. Увидят, что я в старом, подумают, что у тебя бизнес на дно пошел.
Эдуард медленно развернулся и, не говоря ни слова, направился в сторону своего кабинета. Кристина победно улыбнулась своему отражению в темном экране выключенного телевизора. «Дрессировка работает», — подумала она. — «Немного крика, немного манипуляций про женскую энергию, и он снова шелковый».
В кабинете пахло кожей и старым коньяком, который Эдуард открыл еще месяц назад, но так и не допил. Он подошел к массивной картине с абстрактным пейзажем, висевшей над столом, сдвинул её в сторону. За ней пряталась стальная дверца сейфа.
Пальцы привычно набрали код. Писк кнопок прозвучал в тишине неестественно громко. Щелкнул замок. Эдуард потянул тяжелую дверцу на себя. Внутри, на бархатной полке, лежали плотные пачки пятитысячных купюр. «Подушка безопасности», которую он хранил дома на всякий случай. Деньги на черный день.
Он смотрел на оранжевые бумажки и видел не деньги. Он видел свои бессонные ночи, свои предынфарктные состояния, бесконечные перелеты, переговоры с мудаками, от которых хотелось мыть руки хлоркой. Он видел свою жизнь, спрессованную в эти цветные фантики.
— Ну, чего ты там застрял? — голос Кристины раздался прямо за спиной. Она не поленилась встать с дивана и прийти за добычей лично. — Неси уже. Я хочу еще успеть записаться на укладку.
Эдуард протянул руку и взял одну толстую пачку. Пятьсот тысяч рублей. Резинка, стягивающая купюры, врезалась в пальцы.
Кристина, увидев деньги, буквально просияла. Её глаза загорелись тем хищным, жадным блеском, который появлялся у неё только при виде дорогих вещей. Она шагнула к нему, уже протягивая руки, готовая схватить пачку, поцеловать мужа в щеку и убежать тратить.
— Ого, целая пачка! — восторженно выдохнула она, облизнув губы. — Ты мой герой, Эд! Я знала, что ты просто устал. Ладно, куплю еще и сумочку, раз ты такой щедрый сегодня. Давай сюда.
Она попыталась выхватить деньги из его руки, но Эдуард сжал пальцы. Она дернула — бесполезно. Его кулак был словно каменный.
— Эд? — в её голосе прозвучало недоумение. — Отпусти. Мне больно ногти. Что за игры?
Эдуард медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах не было ни любви, ни раздражения. Там была пустота. Страшная, ледяная пустота человека, который принял окончательное решение.
— Ты сказала, что создана для любви, а не для кухни, — произнес он тихо. — Ты сказала, что деньги — это моя функция.
— Ну да, сказала, — Кристина нахмурилась, чувствуя, что происходит что-то не то. — И что? Дай деньги, хватит меня мучить.
— Ты хочешь тратить, — продолжил он, словно не слыша её. — Ты хочешь потреблять. Ты хочешь, чтобы я обеспечивал твои «высокие вибрации».
Он резко оттолкнул её руку, да так, что Кристина пошатнулась и ударилась бедром об угол письменного стола.
— Эй! Ты офигел?! — взвизгнула она, хватаясь за ушибленное место. — Ты что творишь?
Но Эдуард уже не слушал. Он развернулся и быстрым шагом вышел из кабинета, крепко сжимая пачку денег в руке. Он шел не к выходу. Он шел на кухню.
Кристина, забыв про боль, побежала за ним. Жадность и страх потерять обещанный шопинг гнали её вперед.
— Куда ты пошел с моими деньгами? — кричала она ему в спину. — Вернись! Это на платье! Ты обещал! Ты не имеешь права так себя вести! Это абьюз! Я расскажу всем подругам, какой ты психопат!
Эдуард вошел в кухню, которая так и сияла своей бесполезной чистотой. Он подошел к плите. Щелчок пьезоэлемента, вспыхнуло голубое пламя конфорки. Он схватил самую большую кастрюлю, стоявшую на полке как украшение — в ней никогда ничего не варили, — и подставил её под кран. Вода с шумом ударила в дно.
— Что ты делаешь? — Кристина замерла в дверях, глядя на мужа широко распахнутыми глазами. Она видела, как он ставит кастрюлю с водой на огонь, как выставляет пламя на максимум. Но в её голове эти действия никак не связывались с пачкой денег в его руке.
— Я готовлю ужин, Кристина, — спокойно ответил Эдуард, не оборачиваясь. — Ты же отказалась. Сказала, что это не твой уровень. Значит, готовить буду я.
— Какой ужин? — она нервно хихикнула. — Ты бредишь? Там же просто вода. Отдай деньги и иди проспись. Ты пьян?
— Я абсолютно трезв, — Эдуард повернулся к ней. В одной руке он держал пачку пятитысячных, другой опирался о столешницу. — Я просто понял одну вещь. Ты очень любишь деньги. Ты ими дышишь, ты ими питаешься. Ты не можешь без них жить. Так почему бы тебе не попробовать их на вкус в буквальном смысле?
Вода в кастрюле начинала шуметь, предвещая скорое кипение. Мелкие пузырьки воздуха поднимались со дна, как предвестники бури. Эдуард снял резинку с пачки денег. Она отлетела в сторону и упала на пол. Купюры веером рассыпались в его широкой ладони.
Кристина побледнела. До неё наконец начал доходить смысл происходящего, но мозг отказывался верить в такую чудовищную реальность.
— Нет… — прошептала она, делая шаг назад. — Ты не сделаешь этого. Это пятьсот тысяч, Эдуард. Это полмиллиона. Ты не посмеешь.
— Посмею, дорогая. Еще как посмею, — его губы растянулись в улыбке, от которой Кристине захотелось забиться под стол. — Ты же хотела «высокой кухни»? Хотела дорогой жизни? Сейчас я устрою тебе самый дорогой ужин в твоей жизни.
Вода закипела. Бурлящий ключ ударил о стенки кастрюли. Эдуард поднял руку с деньгами над паром.
— Нет! Не смей! — визг Кристины разрезал душный воздух кухни, словно удар хлыста.
Но пальцы Эдуарда разжались. Это не было театральным жестом, он не швырнул деньги, а просто позволил гравитации сделать свое дело. Плотная пачка, пятьсот тысяч рублей, веером полетела вниз, в бурлящую воронку кипятка. Оранжевые купюры, хрустящие, пахнущие типографской краской и человеческой жадностью, коснулись поверхности воды и мгновенно потемнели, втягиваясь в смертельный танец пузырьков.
Кристина дернулась вперед с такой скоростью, что чуть не снесла Эдуарда. Инстинкт наживы оказался сильнее инстинкта самосохранения. Она протянула руки прямо к пару, пытаясь выхватить тонущие бумажки, спасти свое платье от Balmain, свои туфли, свой статус.
— Ты больной! Ты псих! Достань их! — орала она, не помня себя. Её идеальный маникюр мелькнул в опасной близости от кипящей воды. Горячий пар обжег нежную кожу запястий, и она инстинктивно отдернула руки, но тут же снова потянулась к кастрюле, словно завороженная гибелью своего маленького бумажного бога.
Эдуард перехватил её движение жестко и безапелляционно. Его левая рука метнулась вперед и сомкнулась на её шее сзади, под тяжелым пучком волос. Пальцы вжались в позвонки, фиксируя голову. Это не было удушением, это был захват, каким усмиряют буйное животное или нашкодившего щенка, которого тыкают носом в лужу.
— Куда полезла? Ошпаришься, — прошипел он ей прямо в ухо. Голос был спокойным, и от этого спокойствия веяло могильным холодом. — Смотри. Просто смотри. Не трогай. Это теперь не деньги. Это ингредиенты.
Он с силой наклонил её голову ниже, заставляя смотреть в кастрюлю. Кристина уперлась руками в столешницу, её ноги скользили по плитке, но вырваться из стальной хватки мужа она не могла. Ей пришлось смотреть.
В кастрюле происходило нечто завораживающее и отвратительное. Вода, еще минуту назад кристально чистая, стремительно мутнела. Купюры разбухли, потеряли свою гордую форму и превратились в тряпки. Они кружились в кипятке, сталкивались, налипали друг на друга. Краска начала сходить, окрашивая бурлящую воду в грязновато-розовый, бурый цвет. Голографические защитные нити отслаивались, плавая серебристыми червями.
— Смотри, как красиво варится твой шопинг, — комментировал Эдуард, чуть усиливая давление на её шею, когда она пыталась отвернуться. — Видишь? Вот плывет твой косметолог. А вот этот комок — это твои посиделки с подружками. Чувствуешь запах?
Запах действительно появился. Это был не аромат домашнего уюта. Пахло мокрой химией, разваренной целлюлозой и чем-то неуловимо грязным — так пахнут старые деньги, прошедшие через тысячи рук, когда их опускают в горячую воду. Этот смрад ударил в нос, смешиваясь с запахом дорогих духов Кристины, создавая тошнотворный коктейль.
— Отпусти меня… Мне больно… — захныкала Кристина. Её агрессия испарилась, сменившись животным ужасом. Она видела, как в кипятке растворяется её власть над этим мужчиной. — Эд, пожалуйста, выключи плиту. Мы еще можем их высушить. Утюгом. Пожалуйста!
— Высушить? — Эдуард рассмеялся, но глаза его оставались сухими и злыми. Он свободной рукой взял со стола ложку — длинную, поварскую, которой обычно мешают суп, — и сунул её в кастрюлю.
Он начал помешивать варево. Купюры рвались. Размокшая бумага не выдерживала механического воздействия металла и кипения. Пятитысячные клочья всплывали на поверхность, превращаясь в бесформенную цветную кашу. Хабаровск разваливался на части, мост через Амур тонул в мутной жиже.
— Нет смысла сушить кашу, Кристина. Кашу надо есть, — сказал он, с остервенением работая ложкой. — Ты же говорила, что создана для любви, а быт — это для плебеев. Так вот, я освобождаю тебя от необходимости думать о деньгах. Видишь, как легко они исчезают? Пшик — и нет. Полмиллиона превратились в суп за две минуты.
Кристина рыдала. Слезы текли по её лицу, смывая остатки сыворотки, капали на черную столешницу. Она оплакивала не брак, не отношения, она оплакивала эти разлагающиеся бумажки так искренне, как, наверное, не оплакивала бы и родную тетку. Для неё это было святотатство. Акт вандализма над самой сутью её существования.
— Зачем ты это делаешь? — выла она, и голос её срывался на визг. — Ты чудовище! Ты просто хочешь меня унизить! Я ненавижу тебя! Ненавижу!
— Ненавидишь? — переспросил Эдуард. Он наконец отпустил её шею, но тут же схватил за плечо, не давая убежать. — Отлично. Ненависть — это хотя бы честное чувство. Это лучше, чем твое равнодушие и потребительство. Ты называла меня функцией? Банкоматом? Так вот, банкомат сломался. Инкассации не будет.
Он выключил конфорку. Бурление начало стихать, но вода все еще была обжигающе горячей. Грязное месиво из денег медленно оседало на дно.
Эдуард посмотрел на жену. Её лицо раскраснелось от жара и истерики, волосы растрепались, халат сполз с плеча. Впервые за долгое время она выглядела живой, а не пластиковой. Жалкой, перепуганной, но живой.
— Ты просила ужин, — жестко сказал он, беря тарелку из сушилки. — Ты сказала, что я должен тебя обеспечивать. Я обеспечил. Самый дорогой ужин в Москве. Ни в одном ресторане тебе не подадут бульон за пятьсот тысяч рублей.
Он зачерпнул половником густую массу из кастрюли. Мокрые, рваные ошметки денег шлепнулись в глубокую белую тарелку. От них шел пар, пропитанный запахом уничтоженного богатства. Эдуард с грохотом поставил тарелку перед Кристиной.
— Жри, — коротко бросил он. — Пока не научишься уважать того, кто тебя кормит, другого меню у тебя не будет.
Кристина отшатнулась от тарелки, как от ядовитой змеи. Она прижала руки к груди, глядя на дымящиеся останки своих надежд на новое платье. В её глазах читалось полное непонимание того, как жить дальше. Мир, где деньги достаются по щелчку пальцев, рухнул прямо в эту тарелку.
— Ты… ты не посмеешь меня оставить без средств, — прошептала она, и в этом шепоте уже не было прежней уверенности, только страх. — Я твоя жена. По закону…
— По закону? — перебил её Эдуард, вытирая руки кухонным полотенцем. — Забудь это слово. Здесь нет юристов. Здесь только я, ты и кастрюля с твоим будущим. И судя по всему, твое будущее выглядит как эта грязная каша.
Он швырнул полотенце на стол, рядом с тарелкой.
— Садись и смотри на это. И не вздумай выливать. Я проверю.
Эдуард отвернулся от неё, чувствуя, как адреналин начинает отступать, сменяясь свинцовой усталостью. Но это была не та усталость, что раньше. Это была усталость человека, который наконец-то снес старый, гнилой дом, чтобы на пустыре построить что-то новое. Или оставить пустырь. Ему было всё равно. Главное, что он перестал быть просто функцией.
Эдуард вышел из кухни, оставив жену наедине с её самым дорогим и самым отвратительным ужином. За спиной не было слышно ни криков, ни битья посуды — только тихий, скулящий звук, похожий на плач побитой собаки, которая не понимает, за что хозяин пнул её сапогом. Но жалости в сердце Эдуарда не было. На том месте, где раньше пульсировала тревога за бизнес, за семью, за её дурацкое настроение, теперь образовалась звенящая, стерильная пустота. И эта пустота была прекрасна.
Он прошел в спальню, включил верхний свет, не заботясь о том, что яркие лампы режут глаза. Комната выглядела как декорация к фильму о жизни принцессы: гора подушек, разбросанные глянцевые журналы, открытые коробки с обувью. Всё это барахло, которое он оплачивал годами, теперь казалось ему чужим, словно декорации к спектаклю, который давно сняли с репертуара. Все эти статуэтки, вазы, дизайнерские светильники — всё это было мертвым грузом, пылесборниками, за которые он платил своим здоровьем.
Эдуард достал с верхней полки шкафа старую спортивную сумку. Когда-то он ходил с ней в качалку, еще до того, как стал «успешным бизнесменом» и оброс жирком комфорта. Он смахнул с неё пыль и решительно расстегнул молнию.
В сумку полетели джинсы, несколько футболок, смена белья и бритвенные принадлежности. Он не брал деловые костюмы. Он не брал дорогие часы. Он собирался так, словно эвакуировался из зоны стихийного бедствия, беря только то, что необходимо для выживания.
На тумбочке стояла их совместная фотография в серебряной рамке. Мальдивы, два года назад. Кристина там улыбалась ослепительной, голливудской улыбкой, обнимая его за плечи. Раньше он думал, что это улыбка счастья от того, что они вместе. Теперь он видел правду: она улыбалась яхте, океану и платиновой карте в его кармане. Сам Эдуард на фото выглядел уставшим мешком с деньгами, прищуренным от солнца и забот.
Он на секунду занес руку, чтобы смахнуть рамку на пол, разбить это лживое стекло вдребезги, но остановился. Это было бы слишком театрально, слишком в её стиле. Вместо этого он просто положил рамку лицом вниз. Спокойно, без злобы. Как закрывают крышку гроба.
Закинув сумку на плечо, Эдуард вышел в коридор. Тишина в квартире была нарушена лишь тихим всхлипыванием, доносившимся из кухни. Он прошел мимо, даже не замедлив шаг, но в дверном проеме на секунду замер.
Кристина сидела за столом, обхватив голову руками. Перед ней всё так же стояла тарелка с остывающей серо-бурой кашей из купюр. Она пыталась вилкой выловить отдельные кусочки, разгладить их на салфетке, словно надеясь, что мокрая бумага снова превратится в деньги. Это зрелище было настолько жалким и гротескным, что у Эдуарда окончательно исчезли последние крупицы сомнений.
— Я ухожу в гостиницу, — громко сказал он. Его голос прозвучал гулко в пустом коридоре.
Кристина вздрогнула и обернулась. Её глаза были красными и опухшими, тушь размазалась черными потеками по щекам.
— Эд… — она вскочила, опрокинув стул. — Куда? Ты не можешь уйти! А как же я? Ты что, бросаешь меня здесь одну? С этим?
Она кивнула на тарелку, и в этом жесте было столько детской обиды, что Эдуард невольно усмехнулся.
— Квартира оплачена до конца месяца, — сухо сообщил он, проверяя карманы — ключи от машины, бумажник, телефон. — Коммуналку я закрою. Это всё.
— В смысле «всё»? — она подбежала к нему, пытаясь схватить за рукав куртки, но он отстранился. — А на жизнь? А продукты? Эд, у меня на карте ноль! Ты же сам знаешь! Мне завтра нужно на маникюр, у меня запись!
— Отменишь запись, — равнодушно бросил он. — И шоурум отменишь. И косметолога. Добро пожаловать в реальный мир, Кристина. В тот мир, где люди работают, чтобы есть.
— Но я не умею работать! — взвизгнула она, и в этом крике была искренняя паника. — Я жена! Я муза! Ты сам хотел, чтобы я была дома!
— Я хотел уюта и тепла, а получил пиявку, которая высасывает из меня жизнь, — он взялся за ручку входной двери. — Я блокирую все дополнительные карты через пять минут. У тебя есть месяц, чтобы найти работу или нового спонсора. Хотя, глядя на тебя сейчас… — он смерил её холодным взглядом, — …без дорогих тряпок и тюнинга конкуренцию на рынке содержанок ты вряд ли выдержишь. Придется учиться чему-то полезному. Может, курсы бухгалтеров? Или бариста? Кофе ты пить любишь.
— Ты вернешься! — крикнула она ему в спину, топая ногой, как капризный ребенок. — Ты не сможешь без меня! Кто будет тебя вдохновлять? Ты приползешь через два дня!
— Не думаю, — Эдуард открыл дверь. Свежий воздух с лестничной клетки ударил в лицо, и он вдохнул его полной грудью, словно вынырнул с глубины. — Знаешь, я вдруг понял, что мое главное вдохновение — это не ты. Это свобода от необходимости покупать твою любовь.
Он вышел и захлопнул за собой тяжелую металлическую дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел, отсекающий прошлое.
Спускаясь на лифте в подземный паркинг, Эдуард достал телефон, открыл банковское приложение и несколькими касаниями заблокировал карты жены. Затем перевел приличную сумму на свой резервный счет, к которому у неё никогда не было доступа. Цифры на экране больше не вызывали у него тревоги. Это были просто инструменты.
Он сел в свой внедорожник, бросил сумку на соседнее сиденье и завел мотор. В салоне пахло кожей и его одеколоном — запах мужской территории, куда вход посторонним теперь был воспрещен.
Выехав на ночной проспект, он вдруг почувствовал зверский голод. Желудок, который весь день сводило от стресса, теперь требовал еды. Настоящей, простой еды. Не молекулярной кухни, не устриц, не проклятого сельдерея.
Эдуард притормозил у круглосуточного ларька с шаурмой. Продавщица, полная женщина в белом фартуке, удивленно посмотрела на мужчину в дорогой куртке, вылезающего из роскошного автомобиля.
— Две. С курицей. И побольше острого соуса, — попросил он, протягивая мятую сотню, которую нашел в кармане джинсов.
Через пять минут он сидел в машине, вгрызаясь в сочную, горячую шаурму. Соус капал на пальцы, лаваш хрустел, мясо было пряным и невероятно вкусным. Он жевал, глядя на огни ночного города, и чувствовал, как внутри разливается тепло.
Это был самый вкусный ужин за последние десять лет. Вкуснее любых деликатесов. Потому что в этом вкусе не было примеси лжи, обязательств и чужих ожиданий. Это был вкус свободы.
Он доел, вытер руки салфеткой и посмотрел в зеркало заднего вида. На него глядел усталый, небритый, но живой человек. Глаза больше не были пустыми. В них появился блеск азарта.
— Ну что, Эд, — сказал он своему отражению. — Жизнь только начинается.
Он включил радио. Играл какой-то старый рок-н-ролл. Эдуард прибавил громкость, нажал на газ, и машина рванула вперед, растворяясь в потоке огней, оставляя позади «элитный» жилой комплекс, пустой холодильник и кастрюлю с самым дорогим в мире супом, который так никто и не съел…
