— Ну наконец-то явилась, хозяйка, — голос Галины Петровны проскрежетал по нервам, как пенопласт по стеклу. Свекровь стояла посреди гостиной, уперев пухлые руки в необъятные бока, и смотрела на Алису не как на владелицу квартиры, а как на нерадивую горничную, опоздавшую к началу смены. — Я тут, пока ты по салонам прохлаждалась, уюта добавила. А то живешь как в операционной: ни тепла, ни души, один пластик да бетон. Смотри, как комната сразу заиграла!
Алиса застыла в дверном проеме, даже не сняв сумку с плеча. В нос ударил густой, тошнотворный запах, моментально перебивший тонкий аромат её парфюма. Пахло затхлостью, слежавшейся пылью, старым, прогорклым жиром и чем-то сладковато-мертвенным — безошибочный дух нафталина, которым пропитываются вещи, десятилетиями гниющие в недрах советских шкафов. Этот запах был плотным, почти осязаемым, он забивал легкие и вызывал мгновенный спазм в желудке.
— Что это? — тихо спросила Алиса, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает раскручиваться ледяная пружина бешенства.
Взгляд её метнулся к окну, которое раньше было гордостью этой комнаты. Вместо струящегося, невесомого графитового льна, который они с дизайнером подбирали три недели под цвет стен, оконный проем теперь душили тяжелые, бордовые монстры. Это были даже не гардины, а какие-то плюшевые полотнища, изъеденные временем, с выцветшими золотыми кистями, напоминающими хвосты облезлых кошек. На них, словно плесень, расцветали гигантские, безвкусные цветы неопределенного бурого оттенка. Эта ветошь загораживала свет, превращая просторную гостиную в душный склеп или купеческую лавку позапрошлого века.
Но хуже всего было другое. В углу, прямо на паркете, валялся скомканный, грязный ком. Алиса узнала свой дорогой лен. Ткань, к которой нельзя было прикасаться без отпаривателя, лежала так, словно ею только что вытерли лужу пролитого супа.
— Это, милочка, называется «домашний очаг», — назидательно произнесла Галина Петровна, заметив, куда смотрит невестка. — Это еще из моей квартиры, из приданого. Настоящий бархат, не то что твои марлевые тряпочки. Я их, кстати, сняла, не благодари. Постираешь потом на сорока градусах, может, на тряпки для пыли сгодятся. А эти висеть будут. Вадику нужно видеть родное, а не этот твой офисный минимализм.
Алиса медленно сделала вдох, но воздух был отравлен присутствием этой женщины и её вещей. Никаких дрожащих рук, никаких слез обиды. Только холодное, кристально чистое понимание: это вторжение. Это не забота, это метка территории. Словно бродячая собака задрала лапу на угол её дома.
— Убирайте, — сказала Алиса ровно, глядя прямо в маленькие, колючие глаза свекрови.
— Что? — Галина Петровна опешила, её двойной подбородок дрогнул. — Ты как с матерью разговариваешь? Я для вас стараюсь, спину гнула, вешала эти тяжести, на стремянку лезла в мои-то годы!
— Я сказала: убирайте эту дрянь с моих окон. Сейчас же. Или я сама их сорву, и тогда они полетят в мусоропровод вместе с карнизом.
— Да ты… да ты просто хамка! — взвизгнула свекровь, багровея лицом. — Вадим придет, я ему расскажу! Это память! Это история семьи!
Алиса больше не слушала. Она бросила сумку на диван и быстрым шагом направилась к окну. Галина Петровна попыталась преградить ей путь, растопырив руки, словно защищала амбразуру, но Алиса, даже не взглянув на неё, жестко отстранила женщину плечом. Та, охнув, отступила, едва не потеряв равновесие.
Рывок.
Раздался противный треск рвущейся ткани и скрежет металла. Алиса дернула пыльное полотнище с такой силой, что несколько крючков отлетели и дробью застучали по полу. Тяжелая, воняющая старьем ткань рухнула на пол, подняв облако мелкой, едкой взвеси. В лучах солнца, пробившихся в комнату, заплясали мириады пылинок — частички чужой, ненужной жизни, которую насильно притащили в её дом.
— Ты что творишь?! — заорала Галина Петровна, кидаясь к своей «реликвии». — Порвешь! Это немецкое качество!
Алиса не остановилась. Второй рывок — и вторая половина этого плюшевого кошмара присоединилась к первой на полу. Теперь комната снова наполнилась светом, но воздух всё еще был отравлен.
— Немецкое качество должно быть на помойке, — процедила Алиса.
Она нагнулась, сгребая эти пылесборники в одну огромную, тяжелую охапку. Ткань была неприятной на ощупь, шершавой и липковатой, словно она впитала в себя пот нескольких поколений. Алиса чувствовала, как на её чистой одежде оседает грязь, но брезгливость сейчас отступила перед яростью.
— Не смей! Отдай! — Галина Петровна вцепилась в край бархата, пытаясь вырвать свое сокровище. Её лицо пошло красными пятнами, рот искривился в гримасе ненависти. — Я сыну пожалуюсь! Ты у меня вылетишь отсюда, голь перекатная!
— Вон, — выдохнула Алиса, с силой пихая ком тряпок прямо в грудь свекрови.
Галина Петровна, не ожидая такого напора, инстинктивно схватила свою ношу, прижав её к себе. Этот момент Алиса и использовала. Она развернула грузную женщину за плечи и погнала её к выходу из комнаты.
— Ты не имеешь права! Это квартира моего сына! — визжала свекровь, пытаясь упереться ногами в пол, но скользкий паркет и тяжесть собственной ноши играли против неё.
— Это моя квартира, купленная до брака, — жестко, чеканя каждое слово, произнесла Алиса, толкая её в спину. — И ноги вашей здесь больше не будет. Никогда.
Они вывалились в прихожую. Алиса действовала как робот: открыть замок, нажать на ручку, распахнуть дверь подъезда. Галина Петровна, запутавшись в собственных пыльных полотнах, пятилась, выкрикивая проклятия, но противостоять молодой и взбешенной женщине она физически не могла.
— Выметайся вместе со своим нафталином, — Алиса сделала последний толчок.
Свекровь вылетела на лестничную клетку, едва удержавшись на ногах. Плюшевая гора в её руках рассыпалась, одна гардина волочилась по грязному бетону подъезда.
— Стерва! — прохрипела Галина Петровна, поправляя сбившуюся прическу и пытаясь подобрать упавшую «красоту». — Ты пожалеешь! Вадим тебя в порошок сотрет!
— Пусть попробует, — ответила Алиса.
Она не стала хлопать дверью. Она закрыла её медленно, с тяжелым, металлическим щелчком, который прозвучал в тишине подъезда громче любого выстрела. Затем так же методично, не дрогнувшей рукой, провернула задвижку ночного сторожа.
Тишина. В квартире всё еще стоял невыносимый запах старости и чужого безумия, но источник этого смрада был удален. Алиса посмотрела на свои руки — они были серыми от пыли. На полу в гостиной валялись её испорченные дизайнерские вещи. Война была объявлена, и первый залп только что прозвучал.
Тишина, наступившая после щелчка замка, была звенящей, но не пустой. Она была наполнена тяжелым, липким запахом нафталина, который, казалось, въелся в сами молекулы воздуха, впитался в обои и паркет. Алиса стояла посреди прихожей и чувствовала, как её колотит — не от страха, а от омерзения и пережитого всплеска адреналина. Руки всё еще помнили шершавую, неприятную фактуру той ветоши, которую она только что вышвырнула вон. Ей казалось, что на коже осталась пленка чужого, старческого жира.
Она бросилась в ванную, включила воду на полную мощь и начала остервенело тереть ладони мылом, раз за разом, пока кожа не покраснела. Ей хотелось смыть с себя этот визит, стереть сам факт присутствия Галины Петровны в её личном пространстве. Но запах не уходил. Он висел в коридоре невидимым, удушливым облаком.
Алиса вернулась в гостиную и распахнула окна настежь. Морозный воздух ворвался в комнату, смешиваясь со смрадом старого шкафа, но даже сквозняк не мог мгновенно выветрить этот «аромат» непрошеной заботы. Взгляд Алисы упал на пол. Там, в углу, сиротливо лежал её дорогой графитовый лен — те самые шторы, которые она выбирала с такой любовью. Теперь они напоминали груду грязного белья. Ткань была измята, в нескольких местах виднелись затяжки от грубых пальцев свекрови, а пара пластиковых крючков была безжалостно вырвана «с мясом».
Алиса подошла и подняла их. Лен был безнадежно испорчен. Его нельзя было просто повесить обратно — он требовал химчистки, ремонта, а может, и утилизации. Это было не просто повреждение вещи. Это было уничтожение её труда, её вкуса, её права решать, как будет выглядеть её дом. Она швырнула испорченную ткань на кресло. Ярость, холодная и расчетливая, вытеснила последние капли сомнений. Она всё сделала правильно.
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ.
Алиса замерла. Она знала, кто это. Вадим должен был вернуться с работы именно сейчас. Обычно он открывал дверь мягко, но в этот раз ключ поворачивался резко, с надрывом, словно металл пытались сломать в личинке.
Дверь распахнулась, ударившись ручкой о стену. На пороге возник Вадим. Он был красен, его грудь тяжело вздымалась, а глаза бегали, как у загнанного зверя, ищущего, на кого броситься. Он явно только что видел мать. Сцена внизу, у подъезда, была легко представима: рыдающая Галина Петровна, сидящая на лавочке среди своих бархатных тряпок, и Вадим, слушающий её версию событий, где невестка представала исчадием ада.
Вадим не стал разуваться. Это было вопиющим нарушением правил их дома, где чистота возводилась в культ. Он шагнул прямо на светлый ламинат в грязных зимних ботинках, оставляя за собой черные, мокрые следы талого снега и уличной грязи. Этот жест был красноречивее любых слов — он пришел не домой, он пришел на вражескую территорию.
— Ты совсем берега попутала? — его голос был низким, хриплым, пропитанным плохо сдерживаемой агрессией.
Он прошел в гостиную, не снимая куртки, и встал посреди комнаты, глядя на пустой карниз, сиАлиса распахнула балконную дверь настежь. Ледяной зимний воздух ворвался в комнату, смешиваясь с тяжелым, сладковатым духом тлена, который оставила после себя Галина Петровна. Сквозняк ударил по ногам, взметнул легкую тюль, которую свекровь, к счастью, не успела сорвать, но этот холод был спасением. Алису трясло. Это была не паника, не страх, а чистая, концентрированная злость, от которой немеют кончики пальцев и обостряется зрение.
Она подошла к углу, где валялся её дорогой, итальянский лен. Ткань, за которую она отдала половину своей месячной премии, выглядела жалко. Мятая, серая, в каких-то пыльных разводах — видимо, пока свекровь вешала свои плюшевые знамена, она безжалостно топталась по чужому имуществу. Алиса подняла полотно двумя пальцами, чувствуя брезгливость. Восстановить это будет невозможно. Химчистка, отпаривание — всё бессмысленно. Вещь была не просто испорчена физически, она была осквернена чужим пренебрежением.
Алиса швырнула ткань обратно в угол. Теперь это просто тряпка.
В замке входной двери заскрежетал ключ. Звук был резким, требовательным. Обычно Вадим открывал дверь мягко, почти бесшумно, но сейчас он вдавливал металл в скважину с остервенением. Алиса выпрямилась, скрестив руки на груди. Она знала, что сейчас будет. Сценарий был написан заранее, роли розданы, и финал этой пьесы ей совсем не нравился.
Дверь распахнулась, ударившись ручкой о стену. Вадим влетел в прихожую как шторм. Он даже не посмотрел на полку для обуви. Тяжелые зимние ботинки, на подошвах которых таяла грязная снежная каша, шагнули прямо на светлый ламинат. Он прошел в комнату, оставляя за собой мокрые, черные следы — цепочку грязных клякс на безупречно чистом полу.
Это был вызов. Раньше он никогда не позволял себе такого. Это было заявление: «Я здесь хозяин, и я буду гадить там, где захочу».
Алиса проследила взглядом за грязными разводами, но промолчала. Сейчас речь шла не об уборке.
Вадим остановился посреди гостиной. Его лицо было красным, ноздри раздувались, а кулаки сжимались и разжимались, словно он пытался прокачать кровь через вены. Он выглядел как человек, которого только что публично унизили, и теперь он искал, на ком сорвать злость. Его взгляд метнулся к голому карнизу, с которого сиротливо свисали несколько уцелевших крючков, потом упал на кучу льняной ткани в углу, и, наконец, впился в лицо жены.
— Ты совсем берега попутала? — его голос был низким, хриплым, пропитанным угрозой. — Ты что устроила, я тебя спрашиваю?
Он сделал шаг к ней, нависая, пытаясь задавить массой, авторитетом, агрессией. От него пахло холодным табаком — видимо, курил у подъезда, пока слушал жалобы матери, — и тем же самым дешевым дезодорантом, который дарила ему Галина Петровна на каждое 23 февраля.
— Я убрала мусор из своей квартиры, — спокойно ответила Алиса. Её голос звучал глухо, но твердо. Она смотрела ему прямо в переносицу, не отводя взгляда.
— Мусор?! — взревел Вадим, и эхо его голоса отразилось от пустых стен. — Ты называешь заботу моей матери мусором? Она там, внизу, на лавочке сидит, давление двести, говорить не может, только плачет! Ты её как собаку выгнала! Человека, который тебе в матери годится!
— Твоя мать, Вадим, ворвалась в мой дом, пока меня не было, — Алиса кивнула на грязные следы его ботинок. — Испортила мои вещи. Превратила гостиную в склеп. Если это забота, то избавь меня от такой любви.
— Да плевать мне на твои вещи! — он махнул рукой так резко, что чуть не снес торшер. — Это просто тряпки! А она — мать! Она душу вкладывала! Она хотела, чтобы у нас уютно было, по-человечески, а не как в твоем стерильном бункере! Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты унизила её! Ты плюнула в душу мне!
Он расстегнул куртку, но снимать её не стал. Ему было жарко от гнева. Вадим прошелся по комнате, пиная носком ботинка скомканный лен.
— Ты посмотри на это… — он ткнул пальцем в пустой карниз. — Голые окна. Как в казарме. Тебе самой-то нравится? Мама принесла свои шторы, фамильные, можно сказать. Бархат! А ты… Ты просто эгоистка, Алиса. Ты думаешь только о своем дизайне, о своих картинках из интернета. А о живых людях ты думаешь?
— Я думаю о том, что в моем доме я имею право решать, что будет висеть на окнах, — отрезала Алиса. — И я не давала ключи твоей матери. Откуда они у неё, Вадим?
Вадим замер. Вопрос попал в точку, но вместо того, чтобы смутиться, он разозлился еще больше. Лучшая защита — это нападение.
— Я дал! — рявкнул он, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Да, я дал! Потому что она — моя семья! Она имеет право приходить сюда, когда захочет! Помогать, советовать, делать сюрпризы! А ты ведешь себя как оккупантка. «Мой дом», «мои окна»… Да без меня ты бы тут счетами за коммуналку подавилась!
Это была ложь, и они оба это знали. Алиса зарабатывала больше, и квартира была куплена ею задолго до их встречи. Но Вадим сейчас переписывал реальность под себя, под свою обиду. Он пытался найти оправдание собственной слабости и зависимости от материнского мнения, превращая жену в монстра.
— Значит, так, — Вадим подошел к ней вплотную. Теперь их лица разделяли считанные сантиметры. Алиса видела лопнувший сосуд в его глазу, видела капельки пота на висках. — Ты сейчас же одеваешься, идешь вниз, извиняешься перед мамой и приводишь её сюда. Потом ты берешь те шторы, которые она принесла — надеюсь, ты их не в мусорку выкинула? — и вешаешь обратно. И благодаришь её за то, что она вообще с тобой разговаривать будет после этого.
— А если нет? — тихо спросила Алиса.
— А если нет, — Вадим криво усмехнулся, и эта ухмылка сделала его лицо чужим и отталкивающим, — то я тебе устрою такую жизнь, что ты сама сбежишь. Я заставлю тебя уважать мою семью, Алиса. Здесь не будет по-твоему. Здесь будет так, как скажет мама. Потому что она жизнь прожила, она лучше знает, что такое уют и семья. А ты — никто, ты просто… приживалка со своими амбициями.
В комнате повисла тяжелая, густая пауза. Словно воздух сгустился перед грозовым разрядом. Вадим ждал, что она сломается, испугается, побежит спасать брак. Но Алиса смотрела на него и видела не мужа, а капризного мальчика, который разбил чужую игрушку и теперь требует, чтобы его пожалели. И жалости в ней не было ни капли.
— Приживалка? — переспросила Алиса. Уголок её губ дернулся в нервной, злой усмешке. — В квартире, за которую я платила ипотеку пять лет, пока ты искал себя и менял работы как перчатки? Ты сейчас серьёзно, Вадим?
Этот тихий, пропитанный ядом сарказм подействовал на него как искра на бочку с бензином. Вадим ожидал слёз, оправданий, криков, но не этого ледяного презрения. Он привык, что Алиса всегда сглаживает углы, всегда ищет компромисс, но сейчас перед ним стояла чужая женщина. Она смотрела на него не как на мужа, а как на досадное недоразумение, пятно грязи на её идеальном паркете.
Вадим зарычал, звук вырвался из горла глухо и страшно. Ему нужно было уничтожить это высокомерие, стереть эту ухмылку с её лица. Слов уже не хватало. Слова были слишком легкими, они отскакивали от её брони. Ему нужно было действие. Грубое, физическое доказательство его власти.
Его взгляд упал на металлический карниз — длинную полую трубу, которую Алиса, сняв, прислонила к стене у шкафа-купе. Та самая труба, на которой висели «тряпки» его матери. Вадим рванулся к ней, опрокинув по пути пуфик.
— Не смей смеяться! — заорал он, хватая холодный металл обеими руками. — Ты думаешь, ты здесь королева?!
Он замахнулся. Карниз со свистом рассек воздух.
— Вадим, не надо! — крикнула Алиса, инстинктивно закрывая голову руками и отшатываясь назад.
Но удар предназначался не ей. Вадим со всей дури, вкладывая в этот замах всю свою обиду за мать, всё свое уязвленное мужское самолюбие, обрушил металлическую палку на зеркальную створку огромного встроенного шкафа.
Звон был оглушительным. Казалось, взорвалась бомба. Зеркальное полотно, во весь рост, на мгновение покрылось паутиной трещин, искажая отражение искаженного яростью лица Вадима, а затем осыпалось водопадом острых, сверкающих кинжалов. Осколки брызнули во все стороны, засыпая пол, попадая в обувь, царапая ламинат. Крупный кусок зеркала, похожий на гильотину, медленно сполз вниз и с грохотом разбился о плинтус.
В комнате повисла секунда звенящей тишины, нарушаемая лишь тяжелым дыханием мужчины. Вадим стоял посреди руин, сжимая в руках погнутый карниз, словно средневековый воин с мечом. Его грудь ходила ходуном, глаза были безумными. Он чувствовал, как пульсирует кровь в висках, но вместе с тем ощущал дикое, пьянящее чувство освобождения. Он показал, кто здесь главный. Он разбил её идеальный мир.
Алиса стояла у противоположной стены, бледная как мел. Осколок зеркала пролетел в сантиметре от её ноги. Она смотрела на груду битого стекла, в которой отражались фрагменты потолка и перекошенное лицо мужа, и понимала: это конец. Не просто ссора, не кризис. Это точка невозврата.
Вадим повернулся к ней, хрустя стеклом под подошвами своих тяжелых, грязных ботинок. Он ткнул погнутым концом карниза в сторону двери, туда, где за порогом, по его мнению, страдала самая святая женщина на свете.
— Ты посмела выставить мою мать за дверь из-за каких-то штор?! Да эти занавески она выбирала с душой! Если тебе не нравится вкус моей матери, значит, у тебя нет вкуса! Собирай свои вещи и уматывай, а мама вернётся и повесит то, что считает нужным!
Он швырнул погнутый карниз на пол. Металл звякнул, ударившись об осколки. Вадим тяжело дышал, глядя на жену с ненавистью. Сейчас, в этом хаосе, среди уничтоженного интерьера, он чувствовал себя правым как никогда. Он защитил родную кровь. Он наказал зарвавшуюся бабу.
— Ты слышала меня?! — рявкнул он, видя, что она не двигается. — Вон отсюда! Это дом моей семьи! И здесь слово матери — закон! А ты здесь никто, и звать тебя никак! Временная подстилка!
Алиса медленно опустила руки. Страх прошел. Его место заняло что-то другое — холодное, мертвое спокойствие. Она смотрела на человека, с которым прожила три года, и видела незнакомца. Незнакомца, который готов разгромить их общий дом ради каприза властной старухи. Незнакомца, который считает нормой бить зеркала и унижать жену.
— Ты закончил? — спросила она. Голос её был тихим, почти бесцветным, но в этой тишине было больше силы, чем в его крике.
— Я только начал! — Вадим пнул кучу стекла, и осколки веером разлетелись по комнате, один из них царапнул полировку комода. — Ты сейчас же пойдешь и вернешь мать! И будешь ползать перед ней на коленях, пока она тебя не простит! Иначе я здесь камня на камне не оставлю! Я тебе всю квартиру разнесу, чтобы ты знала, как старших уважать!
Он был уверен в своей победе. Он думал, что страх заставит её подчиниться. Он ждал истерики, мольбы, слёз. Но Алиса лишь смотрела на него своими огромными, сухими глазами, в которых отражались осколки разбитого зеркала. В этих осколках дробился и исчезал образ того Вадима, которого она когда-то любила. Оставался только этот — потный, красный, с безумным взглядом и жаждой разрушения.
— Хорошо, — сказала Алиса. — Ты хочешь войны? Ты её получишь.
Она отлепилась от стены и, не глядя на мужа, направилась в спальню. Вадим, опешив от такой реакции, не успел её остановить. Он ожидал чего угодно, но только не этого спокойного, деловитого ухода.
— Стой! Куда пошла?! Я с тобой не договорил! — заорал он ей в спину, но Алиса уже скрылась за дверью.
Вадим остался стоять посреди гостиной, окруженный разрухой. Запах нафталина теперь смешивался с острым, металлическим запахом битого стекла и его собственного пота. Он чувствовал себя победителем, но почему-то холодок пробежал по спине. Что она задумала? Собирает вещи? Наверняка. Сейчас притащит чемодан и свалит. И поделом. Пусть валит. Он останется здесь, с мамой. Они наведут тут настоящий порядок.
Но из спальни не доносилось звуков сборов. Не было слышно скрипа шкафов или шороха одежды. Вместо этого раздался странный, глухой звук. Словно что-то тяжелое упало на пол. Потом еще раз. И еще.
Вадим нахмурился. Он перешагнул через погнутый карниз и двинулся к спальне, хрустя стеклом.
— Ты что там делаешь? — крикнул он, подходя к двери.
Ответ Алисы заставил его остановиться. Это был не голос, это был звук, от которого у любого современного мужчины ёкнет сердце. Это был звук удара чем-то тяжелым по пластику и микросхемам.
В спальне Алиса сводила счеты.
Вадим ворвался в спальню и замер, словно налетев на невидимую стену. Картина, представшая перед ним, была страшнее любого ночного кошмара. Его святая святых, его игровой алтарь, в который он вкладывал половину зарплаты, пока жена тянула ипотеку, перестал существовать.
Алиса стояла над истерзанным системным блоком. Стеклянная боковая панель корпуса, которой он так гордился, была разбита в крошево — точно так же, как зеркало в прихожей минуту назад. Внутри, среди переплетения проводов и дорогой подсветки, торчала гантель — та самая, фиолетовая, которой Алиса когда-то качала руки по утрам. Сейчас этот снаряд стал орудием возмездия, навсегда похоронившим видеокарту стоимостью в подержанную иномарку.
— Ты… — Вадим хватал ртом воздух, его лицо пошло белыми пятнами. — Ты что наделала, тварь?!
— Я навожу уют, — ледяным тоном ответила Алиса. Она подняла со стола изогнутый дугой монитор. Жидкокристаллическая матрица уже пошла радужными разводами — видимо, первый удар пришелся именно по ней. — Твоя мать считает, что современные вещи лишены души? Я согласна. Этому пластику здесь не место.
С этими словами она разжала пальцы. Широкоформатный экран рухнул на пол, прямо на осколки стекла от корпуса. Звук удара был глухим, тошнотворным, окончательным.
— Мой комп! — взвыл Вадим. Это был крик раненого зверя, у которого отняли кусок мяса. — Я тебя убью!
Он бросился на неё, забыв, что перед ним женщина, забыв, что это его жена. В глазах стояла красная пелена. Он замахнулся, готовый ударить, размазать, уничтожить источник своей боли. Кулак просвистел в воздухе.
Алиса не отшатнулась. Она даже не моргнула. В её руке мгновенно оказалась тяжелая клавиатура, которую она с размаху, наотмашь, впечатала ему в лицо. Угловатый пластик с треском врезался в переносицу Вадима, клавиши брызнули во все стороны, как выбитые зубы.
Вадим отшатнулся, схватившись за лицо. Из носа хлынула кровь, заливая подбородок и дорогую куртку. Боль немного отрезвила его, сбив первую волну ярости, но на её место пришла холодная, лютая ненависть.
— Ты труп, — прошипел он, сплевывая на пол. — Ты мне за каждую копейку ответишь. Ты всю жизнь на этот комп работать будешь.
— Вон отсюда, — тихо сказала Алиса. Она стояла среди руин техники, сжимая в руке остатки клавиатуры, как щит. — Собирай свои манатки, забирай свою полоумную мамашу с лестницы и проваливай в её хрущевку.
— Это мой дом! — заорал Вадим, размазывая кровь по щеке. — Я здесь прописан! Я никуда не пойду!
— Ты пойдешь, — Алиса шагнула к нему. В её взгляде было столько презрения, что Вадим невольно попятился. — Или я сейчас добью остатки твоей «станции», а потом вышвырну твои вещи с балкона. Прямо на голову твоей драгоценной Галине Петровне. Представляешь, как она обрадуется, когда на неё прилетит твоя коллекция фигурок?
Она кивнула на полку над столом, где стояли дорогие коллекционные статуэтки персонажей игр. Это был последний бастион, то, что еще уцелело.
Вадим посмотрел на полку, потом на безумные глаза жены, потом на разбитый компьютер. Он понял, что она не шутит. Эта женщина, которая годами готовила ему ужины и молча терпела визиты свекрови, исчезла. Вместо неё перед ним стоял враг. Опасный, непредсказуемый враг, которому нечего терять.
— Будь ты проклята, — выплюнул он. — И ты, и твоя халупа. Чтобы ты сдохла здесь в одиночестве. Кому ты нужна такая? Психопатка! Мама была права насчет тебя с самого начала. Змею пригрел!
Он резко развернулся, пнув ногой остатки монитора, и выскочил в коридор. Алиса слышала, как он гремит в прихожей, как пинает осколки зеркала, проклинает всё на свете.
— Ключи! — крикнула она ему вслед, выходя из спальни. — Оставь ключи на тумбочке! Если унесешь — завтра же сменю замки, а твои вещи сожгу во дворе!
В прихожей Вадим лихорадочно шарил по карманам. Он вытащил связку ключей и со всей силы швырнул её в стену. Металл звякнул, отбив кусок штукатурки, и упал в груду битого зеркального стекла.
— Подавись! — рявкнул он, распахивая входную дверь. — Живи со своими тряпками! Ноги моей здесь больше не будет! Мы с мамой еще на тебя в суд подадим за порчу имущества! Ты у меня по миру пойдешь!
Дверь захлопнулась с такой силой, что содрогнулись стены, а с потолка посыпалась мелкая побелка.
Наступила тишина.
Алиса осталась одна в квартире, которая теперь больше напоминала поле боя после артобстрела. В нос бил сложный, удушливый коктейль запахов: сладковатый нафталин, оставшийся от свекрови, резкий запах паленой электроники из спальни, металлический привкус крови и пыли.
Она медленно прошла в прихожую. Под ногами хрустело стекло. Её отражение в уцелевших фрагментах зеркала было раздроблено на части: где-то рука, где-то плечо, где-то бледное, каменное лицо с пустыми глазами.
Алиса нагнулась и подняла связку ключей. Пальцы слегка дрожали, но это был не страх. Это был отходняк после чудовищного выброса адреналина. Она сжала холодный металл в кулаке так, что ключи впились в кожу.
Боли не было. Было только странное, опустошающее облегчение.
Она посмотрела на входную дверь, за которой исчезли два человека, превращавшие её жизнь в душный, липкий кошмар под названием «семейное счастье». Там, на лестнице, сейчас наверняка начнется второй акт марлезонского балета: Вадим будет показывать матери разбитый нос, Галина Петровна будет хвататься за сердце, они будут проклинать её на два голоса.
Пусть.
Алиса перешагнула через кучу осколков, подошла к двери и медленно, с наслаждением повернула задвижку ночного сторожа. Щелчок прозвучал как выстрел в голову прошлой жизни.
Она развернулась к разгромленной квартире. Разбитый шкаф, уничтоженный компьютер, испорченные шторы, грязный пол. Ремонт обойдется в копеечку. Новых отношений, возможно, не будет еще долго. Но впервые за три года в этой квартире дышалось легко.
Алиса пнула ногой валяющийся на полу бархатный лоскут, который Галина Петровна, видимо, обронила при бегстве.
— Уют, — вслух произнесла она в пустоту, и её голос прозвучал жестко и звонко. — Теперь здесь будет мой уют.
Она пошла на кухню за веником. Впереди была долгая ночь уборки. Нужно было вымести из дома всю грязь. До последней крошки…
