— Почему, когда я прихожу с работы, на столе нет горячего ужина из трех блюд?! Ты чем весь день занималась?! Работала?! Твоя копеечная зарплата меня не волнует! Твоя главная работа — обслуживать меня! Встала и пошла жарить котлеты, и плевать мне, что ты устала и хочешь спать!
Голос Виктора, хриплый и сорванный от выпитого, ворвался в вязкий, тяжелый сон Светланы подобно удару молотка по стеклу. Следом за криком вспыхнул свет. Верхняя люстра с пятью яркими лампами, которую он врубил, не щадя её глаз, мгновенно выжгла остатки спасительной темноты. Светлана, свернувшаяся калачиком под теплым пуховым одеялом, инстинктивно зажмурилась и попыталась натянуть край ткани на голову, чтобы спрятаться, исчезнуть, провалиться обратно в небытие. Она вернулась со смены в гнойной хирургии всего три часа назад. Двенадцать часов на ногах, запах хлорки и лекарств, стоны пациентов, бесконечные капельницы — всё это гудело в её теле тупой, ноющей болью.
— Витя… сколько времени… — прохрипела она, не открывая глаз. Язык казался распухшим и неповоротливым. — Я только легла… Выключи свет, пожалуйста.
— Свет ей выключить? — Виктор захохотал, и этот смех перешел в булькающий кашель. — А жрать мне в темноте? На ощупь? Я прихожу в свой дом, как собака, и миска пустая!
Светлана почувствовала, как к кровати приблизилось тяжелое, грузное тело. Матрас прогнулся под его коленом. В нос ударил густой, кислый запах дешевого пива и застарелого табака, смешанный с уличной сыростью. Это был запах опасности, который она выучила за пять лет брака наизусть.
— В холодильнике суп… вчерашний… разогрей… — попыталась она договориться, все еще надеясь, что это просто дурной сон, что он сейчас уйдет на кухню, погремит тарелками и вырубится.
Но Виктор не собирался уходить. Он искал повод. Ему нужна была не еда, а покорность.
— Суп? — переспросил он с деланным удивлением. — Ты предлагаешь мужику хлебать пустую воду? Я мяса хочу! Свежего, жареного мяса! Я пахал весь день, пока ты там жопы мыла!
Резкое движение — и одеяло, единственная защита Светланы от холодного внешнего мира, рванули прочь. Виктор дернул его на себя с такой остервенелой силой, что ткань со свистом рассекла воздух. Светлана, оставшаяся в одной тонкой ночнушке, невольно сжалась, подтягивая колени к груди. Холодный воздух комнаты тут же обжег распаренную кожу.
— Вставай! — рявкнул он, нависая над ней. Его лицо было багровым, одутловатым, глаза, заплывшие и мутные, смотрели с тупой, бессмысленной злобой. Рубашка была расстегнута до пупа, являя миру волосатую грудь. — Я кому сказал?
— Витя, мне вставать в шесть… у меня ноги гудят, я не чувствую их… — Светлана открыла глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на муже. В свете люстры он казался огромным и страшным. — Давай я утром приготовлю. Пожалуйста.
— Утром я буду спать! А есть я хочу сейчас!
Он схватил её за лодыжку. Пальцы, жесткие и цепкие, сдавили ногу так, что Светлана вскрикнула. Не было в этом жесте ничего человеческого — так хватают мешок с картошкой, чтобы перетащить его в угол. Виктор дернул её на себя, стаскивая с кровати. Она попыталась уцепиться руками за простынь, но ногти лишь бесполезно проскользили по ткани.
Через секунду она оказалась на полу. Удар бедром о ламинат отозвался острой вспышкой боли, но Виктор не дал ей времени даже охнуть. Он стоял над ней, широко расставив ноги, покачиваясь, словно башня, готовая рухнуть, и смотрел вниз с презрением.
— Разлеглась тут, — процедил он, брызгая слюной. — Царица. Устала она. А я не устал? Я, может, тоже жить хочу нормально. Женился, думал — хозяйка будет, уют. А получил что? Пельмени магазинные и кислую рожу?
Светлана медленно, опираясь на дрожащие руки, начала подниматься. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. Ноги, испещренные сеткой вздувшихся вен после смены, казались налитыми свинцом. Каждое движение давалось с трудом, будто она находилась под водой. Она знала: спорить бесполезно. Если она сейчас не встанет, он начнет её пинать. Это уже было.
— Я встаю… — тихо сказала она, отводя взгляд, чтобы не провоцировать его еще больше. — Встаю, Витя.
— Шевелись, кляча! — он, пошатываясь, пнул носком ботинка её домашние тапочки в её сторону. — Марш на кухню. Доставай мясо. И чтобы через полчаса пахло едой, а не лекарствами твоими вонючими.
Виктор развернулся, едва не сбив плечом косяк двери, и тяжело побрел в коридор, оставляя за собой шлейф перегара. Светлана осталась сидеть на полу, глядя на свои бледные руки. Сердце колотилось где-то в горле, но слез не было. Слёзы высохли еще год назад. Осталась только вязкая, черная безнадежность и животный страх перед тем, что ждет её на кухне. Она глубоко вздохнула, заставила одеревеневшие мышцы работать и поднялась, чтобы идти выполнять приказ.
Кухня встретила Светлану холодной, больничной белизной кафеля и гудением старого холодильника, который в ночной тишине казался живым существом. Она босиком ступила на линолеум, и холод моментально пробрал до костей, заставив поджать пальцы. В голове стоял тяжелый туман, мысли ворочались медленно, как жернова, с трудом цепляясь одна за другую. Ей хотелось просто упасть здесь, прямо под кухонным столом, свернуться клубком и закрыть глаза, но тяжелые шаги Виктора за спиной гнали её вперед, как кнут.
Она открыла морозилку. Оттуда пахнуло морозной свежестью и старым укропом. Руки дрожали, когда она нащупала твердый, как гранит, пакет с мясом. Свинина, купленная по акции неделю назад, смерзлась в единый ледяной монолит.
— Ну, чего застыла? — Виктор плюхнулся на стул, так что деревянные ножки жалобно скрипнули. В руках у него уже была банка пива, которую он с шипением вскрыл, и этот звук в тишине квартиры прозвучал как выстрел. — Доставай, не тяни время. Я жрать хочу, а не на твою спину смотреть.
Светлана выложила ледяной кусок на разделочную доску. Камень. Просто красноватый камень, покрытый инеем. Разморозить его в микроволновке — значит сварить края, а середина останется сырой. Виктор такое ненавидит.
— Витя, оно же каменное… — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Я не смогу его прокрутить. Ножи в мясорубке сломаются. Дай хоть полчаса полежать…
— У тебя нет получаса! — рявкнул он, и Светлана вздрогнула. — У меня нет получаса! Я сейчас хочу! Режь так! Силы нет? А больных ворочать есть? Режь, я сказал!
Она взяла самый большой нож. Рукоятка скользила во влажной ладони. Светлана приставила лезвие к краю куска и надавила. Нож соскреб немного инея и соскользнул, с глухим стуком ударившись о столешницу в сантиметре от её пальцев.
— Осторожнее, безрукая! — хохотнул Виктор, делая большой глоток. — Кровь мне в фарше не нужна. Только мясо. Давай, навались весом!
Светлана закусила губу до боли. Она навалилась на нож всем телом, чувствуя, как лезвие с хрустом врезается в замерзшие волокна. Руки начало ломить от холода, идущего от мяса, пальцы стремительно теряли чувствительность, становясь деревянными. Ей приходилось пилить этот лед, прилагая титанические усилия. Каждая отрезанная полоска давалась с боем. Плечи ныли, спина, и так измученная двенадцатью часами на ногах, горела огнем.
Виктор наблюдал за ней с ленивым интересом, как зритель в первом ряду цирка. Ему нравилось это зрелище: его жена, сонная, растрепанная, в ночной сорочке, борется с куском мертвой плоти ради его прихоти.
Вдруг Светлана почувствовала резкий, болезненный удар под колено. Нога подогнулась, и она едва не ткнулась лицом в столешницу.
— Не спи! — весело крикнул Виктор, убирая ногу. — Я вижу, ты там засыпаешь. Темп держи! Я не нанимался тут до утра сидеть.
— Мне больно… Зачем ты так? — выдохнула она, потирая ушибленное место. На глаза навернулись злые, беспомощные слезы, но она быстро смахнула их тыльной стороной ладони.
— Больно ей, — передразнил он, кривя губы. — А мне не больно с работы приходить и пустой стол видеть? Ты о муже думай, а не о ногах своих. Давай, мясорубку доставай.
Светлана, хромая, полезла в нижний шкаф. Тяжелый металлический корпус электромясорубки казался сейчас неподъемным. Она с грохотом водрузила его на стол. Сборка аппарата происходила на автомате — шнек, нож, решетка, кольцо. Всё это она делала сотни раз, но сейчас металлические детали казались ледяными и чужими.
Она нажала кнопку пуска. Визг мотора разорвал ночную тишину, словно сирена воздушной тревоги. Звук был настолько громким и пронзительным в спящем доме, что Светлане показалось, будто сейчас проснутся все соседи.
— Давай, пихай! — Виктор перекрикивал шум мотора, размахивая банкой.
Светлана начала опускать нарезанные ледяные куски в жерло. Мясорубка натужно завыла, обороты упали. Слышно было, как металл скрежещет о замерзшие жилы, перемалывая их в кашу. Светлана давила толкателем изо всех сил, чувствуя вибрацию машины всем телом. Из решетки полезли розовато-серые, холодные «червяки» фарша.
Виктор пододвинул стул поближе, почти вплотную к ней. Теперь он сидел так, что его колено упиралось ей в бедро, мешая стоять ровно. Он специально расставил ноги, занимая всё пространство, заставляя её жаться к кухонному гарнитуру.
— Медленно, Света, медленно, — бубнил он ей прямо в ухо, обдавая запахом перегара. — Как ты в больнице работаешь? Тебя там, небось, все ненавидят за твою тормознутость. Может, уволиться тебе? Сидела бы дома, готовила бы мне целыми днями. А? Как идея?
Он снова пнул её, на этот раз носком ботинка по щиколотке другой ноги. Острая боль пронзила голень. Светлана вскрикнула, рука дрогнула, и толкатель соскользнул.
— Я сказала, хватит меня бить! — она обернулась к нему, в глазах на секунду вспыхнуло отчаяние загнанного зверя.
Виктор перестал улыбаться. Его лицо мгновенно стало каменным и страшным. Он медленно поставил банку на стол.
— Ты на кого голос повышаешь? — спросил он тихо, но так, что этот шепот перекрыл даже вой мясорубки. — Ты забыла, кто тебя кормит? Кто за эту квартиру платит? Повернись к столу и делай свою работу, пока я тебе зубы не пересчитал.
Светлана замерла. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Она знала, что он не шутит. Сил сопротивляться не было. Она молча отвернулась и снова нажала на толкатель, загоняя очередной кусок мерзлого мяса в ненасытное чрево машины. Фарш падал в миску с влажным чавканьем, и Светлане казалось, что это перемалывают не свинину, а её собственную жизнь, превращая её в бесформенную, серую массу.
Кухня быстро наполнялась тяжелым, удушливым чадом. Запах жарящегося свиного жира, который днем мог бы показаться аппетитным, сейчас, в глухую ночную пору, вызывал лишь тошноту. Он был густым, липким, оседал на волосах, впитывался в кожу, проникал в легкие. Вытяжку Светлана включать не решилась — шум мотора мог снова разозлить Виктора, который теперь сидел в обманчивой тишине, методично постукивая вилкой по столу. Этот ритмичный, сухой звук — дзынь, дзынь, дзынь — бил по натянутым нервам сильнее любого крика.
Светлана стояла у плиты, словно часовой на посту, который вот-вот рухнет от истощения. Сковорода шипела и плевалась раскаленным маслом. Горячие брызги попадали на открытые руки, оставляя красные точки ожогов, но она даже не морщилась. Тело потеряло чувствительность, осталось лишь механическое выполнение задачи: перевернуть, прижать, проверить готовность, не сжечь. В голове билась одна мысль: «Быстрее. Просто сделай это быстрее, и он отстанет. Он поест и уснет».
— Долго там еще? — лениво протянул Виктор, делая очередной глоток пива. — У меня уже желудок к позвоночнику прилип. Или ты там заснула стоя, как лошадь?
— Почти готово… Еще минута, чтобы прожарились внутри, — отозвалась она сиплым, чужим голосом.
Она выловила лопаткой две румяные, дымящиеся котлеты и положила их на тарелку. Жир еще пузырился на золотистой корочке. Светлана на секунду прикрыла глаза, борясь с головокружением, затем взяла тарелку, отрезала ломоть хлеба и повернулась к столу.
— Вот. Ешь, пожалуйста.
Она поставила тарелку перед мужем, стараясь сделать это максимально аккуратно, без стука. Виктор перестал барабанить вилкой. Он медленно, с театральной важностью подался вперед, нависая над дымящейся едой. Его лицо, отекшее от алкоголя, выражало брезгливую сосредоточенность, будто он был ресторанным критиком, которому подали что-то сомнительное в привокзальной забегаловке.
Светлана отступила на шаг и прислонилась спиной к дверце холодильника, обхватив себя руками за плечи. Ночная сорочка не спасала от озноба, который бил её изнутри, несмотря на жару от плиты.
Виктор не спешил. Он демонстративно понюхал котлету, сморщил нос, затем с силой ткнул в неё вилкой. Из прокола вытек прозрачный сок. Он отрезал небольшой кусочек, поднял его к свету, рассматривая со всех сторон, и только потом отправил в рот.
В кухне повисла звенящая тишина. Было слышно только чавканье Виктора и гудение компрессора за спиной Светланы. Он жевал медленно, глядя ей прямо в глаза тяжелым, немигающим взглядом. Светлана задержала дыхание. Ей казалось, что время остановилось.
Внезапно лицо Виктора перекосилось. Он перестал жевать, замер на секунду, а затем с громким, отвратительным звуком выплюнул пережеванную массу прямо на пол, на чистый линолеум, который Светлана мыла вчера вечером.
— Тьфу! — он вытер рот тыльной стороной ладони и с грохотом швырнул вилку на стол. — Это что такое? Ты что мне подсунула?
Светлана вздрогнула, сжавшись в комок.
— Что… что не так? — прошептала она, глядя на безобразное пятно на полу. — Мясо свежее… я прожарила…
— Что не так?! — взревел Виктор. — Ты это пробовала, кулинар хренов? Там соли нет вообще! Трава! Вата! Я пашу как проклятый, а ты мне жалеешь щепотку соли? Или ты специально? Решила поиздеваться? Решила меня пресным дерьмом накормить, чтобы я подавился?
— Я солила… Витя, я солила фарш, честно… Может, мало, но я боялась пересолить… Возьми солонку, досоли, пожалуйста… — она начала оправдываться, понимая, что совершает ошибку, но паника захлестнула разум.
— Досоли?! — Виктор резко встал, опрокинув стул. — Я должен сам себе готовить, сам себе солить, сам себе стирать? А ты тогда зачем нужна? Мебель передвижная?
Он схватил тарелку с оставшимися горячими котлетами. В его глазах полыхнуло то самое безумие, которого Светлана боялась больше всего. Она инстинктивно выставила руки вперед, пытаясь защититься, но не успела.
— Жри сама свою баланду! — рявкнул он.
Одним резким движением он перевернул тарелку. Горячие, жирные котлеты и кусок хлеба полетели не на пол. Они шлепнулись прямо на Светлану, на подол её тонкой ночной сорочки, и скользнули по голым ногам вниз. Раскаленный жир мгновенно впитался в ткань и обжег кожу.
Светлана вскрикнула — коротко, сдавленно, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать в голос. Боль была резкой, жгучей, но еще страшнее было унижение. Жирные пятна расплывались по светлой ткани, котлеты валялись у её ног в лужицах масла, как ошметки её достоинства.
— Убери это, — ледяным тоном произнес Виктор, снова садясь на поднятый стул. Весь его гнев внезапно улетучился, сменившись холодным, садистским удовлетворением. — Убери всё. И с пола, и с себя. Ты выглядишь как свинья.
Светлана стояла, боясь пошевелиться. Ожоги на бедрах горели огнем, слезы, которые она сдерживала всё это время, наконец прорвали плотину и покатились по щекам. Она смотрела на мужа сквозь влажную пелену и видела перед собой не человека, а глухую стену, до которой невозможно достучаться.
— Витя… мне больно… — всхлипнула она, стряхивая прилипшие крошки с ног.
— Больно будет, когда я рассержусь по-настоящему, — спокойно ответил он, открывая очередную банку пива. Щелчок кольца прозвучал как приговор. — А сейчас ты просто неуклюжая дура, которая испортила продукты. Убирай, я сказал. Живо. А потом будешь делать новые. Нормальные. С солью. И пока не получится идеально, спать ты не пойдешь.
Светлана стояла, опустив голову, и смотрела, как масляное пятно медленно расползается по линолеуму, впитываясь в микротрещины старого покрытия. Жир на ногах начал остывать, стягивая обожженную кожу неприятной, липкой пленкой. Боль стала тупой и пульсирующей, но она казалась чем-то далеким, словно происходила не с ней, а с каким-то другим, посторонним телом. Внутри же образовалась гулкая, черная пустота, вытеснившая последние остатки надежды на сон.
— Ну? Ты ждешь особого приглашения? — голос Виктора прозвучал спокойно, даже буднично, отчего стало еще страшнее. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и с видом надсмотрщика наблюдал за жертвой. — Тряпку в руки. И чтобы ни одного жирного следа не осталось. Я не собираюсь утром поскальзываться на твоих кулинарных шедеврах.
Светлана молча поплелась к раковине. Она двигалась как сломанная кукла: плечи опущены, голова втянута, шаркающая походка. Взяв губку и тряпку, она вернулась к столу и, превозмогая боль в натруженных коленях, опустилась на пол. Прямо в эту грязь. Прямо к ногам мужа.
— Тщательнее, Света, тщательнее, — комментировал он сверху, пока она, сдерживая рвотные позывы, собирала в ладонь скользкие, разломанные куски котлет и пережеванную массу, которую он выплюнул. — Видишь, до чего лень доводит? Постаралась бы сразу, посолила бы как надо — и спала бы уже. А теперь ползаешь тут. Сама виновата. Всё сама.
Она терла пол с остервенением, пытаясь стереть не только жир, но и этот вечер, и этот голос, и свою жизнь. Слезы капали прямо в мыльную пену, смешиваясь с грязью. Ей хотелось закричать, ударить его этой мокрой тряпкой по самодовольному лицу, но страх парализовал волю. Она знала: одно неверное движение — и в ход пойдут кулаки. Виктор был сейчас в той стадии опьянения, когда любой бунт подавляется с максимальной жестокостью.
Когда пол снова заблестел, а мусорное ведро с грохотом захлопнулось, поглотив испорченный ужин, Светлана поднялась. Её шатало. Она оперлась о столешницу, тяжело дыша. На часах было начало четвертого. За окном черная ночь начала наливаться той предрассветной, мертвенной серостью, которая бывает только в больничных коридорах и безнадежных домах.
— Я всё убрала, — прошептала она, не глядя на него. — Я могу пойти помыться и лечь? Мне через два часа вставать.
Виктор медленно допил пиво, смял банку в кулаке с громким хрустом и швырнул её в угол кухни. Алюминиевый снаряд со звоном отскочил от плинтуса.
— Лечь? — он искренне удивился, поднимая брови. — А кто мужа кормить будет? Я всё еще голодный. Ты испортила продукты, Света. Килограмм свинины — псу под хвост. Ты думаешь, я печатаю деньги?
— Витя, у нас нет больше фарша… — в её голосе зазвучали истерические нотки. — Я всё сделала, как ты просил! Отпусти меня, я упаду сейчас!
— Нет фарша — будет фарш, — жестко оборвал он её.
Виктор встал, подошел к морозилке и рывком распахнул дверцу. Порывшись в недрах камеры, он извлек еще один пакет — кусок говядины с костью, предназначенный для супа. Каменный, тяжелый, покрытый толстым слоем льда. Он с грохотом швырнул этот ледяной булыжник на стол перед Светланой.
— Работай, — приказал он. — Пока не сделаешь нормальные, съедобные котлеты, из кухни не выйдешь. И не дай бог опять недосолишь. Я буду пробовать каждую.
Светлана смотрела на этот кусок мяса, как приговоренный смотрит на гильотину. Это был конец. Сил больше не было. Нервы натянулись до предела и лопнули с беззвучным звоном.
— Ты… ты чудовище… — прошептала она, и её лицо исказилось гримасой ненависти. — Ты просто садист! Чтоб ты подавился этими котлетами! Не буду я ничего делать! Не буду!
Она схватила пакет с мясом и швырнула его обратно в раковину. Это был жест отчаяния, последний всплеск бунта перед неизбежным крахом.
Виктор мгновенно оказался рядом. Он схватил её за волосы на затылке и резко дернул назад, заставляя запрокинуть голову. Его лицо нависло над ней, искаженное яростью, глаза налились кровью.
— Что ты сказала, тварь? — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Голос прорезался? Устала? Я тебе сейчас покажу, что такое устала! Ты у меня этот фарш зубами грызть будешь!
Он с силой толкнул её к столу. Светлана ударилась бедром о край гарнитура, взвыла от боли, но Виктор уже не слушал. Он схватил её руку и грубо ткнул её ладонь в кнопку включения мясорубки.
— Включай! — заорал он так, что, казалось, задребезжали стекла. — Включай и работай! Или я тебя прямо здесь размажу! Ты моя жена, и ты будешь делать то, что я сказал! Жрать хочу!
Светлана зарыдала в голос, громко, безобразно, захлебываясь собственным криком, но палец послушно нажал на кнопку. Механический визг мотора снова наполнил кухню, заглушая её плач. Дрожащими руками, под непрерывный поток брани и угроз мужа, она потянулась к ножу, чтобы снова резать, снова пихать, снова прокручивать свою жизнь через железную решетку бытового ада.
За окном занимался серый, промозглый рассвет. Новый день начинался не с кофе и лучей солнца, а с визга мясорубки и тяжелого запаха перегара, который, казалось, пропитал теперь каждый сантиметр этой квартиры навсегда. Примирения не будет. Будет только бесконечная, изматывающая смена у станка, где вместо начальника — собственный муж, а вместо зарплаты — право просто не быть избитой до полусмерти…
