— Ты почему трубку не берешь? Я третий раз проверяю баланс, а там смешные цифры. Это что, шутка такая? Я в салоне как дура сидела, пока карта отказ выдавала. Пришлось кредитку доставать, а там грейс-период заканчивается. Ты меня в могилу свести хочешь своим склерозом?
Этот голос, визгливый и требовательный, ударил Константина в лицо раньше, чем он успел переступить порог собственной квартиры. Он стоял в прихожей, не выпуская из рук тяжелой дорожной сумки, пропитанной запахом северных ветров, солярки и дешевых гостиниц. Дверь за его спиной захлопнулась с тяжелым, дорогим щелчком, отрезая его от внешнего мира, но не давая желанного покоя.
Константин медленно опустил сумку на пол. Плитка в прихожей была липкой. Подошва его ботинка с противным чмоканьем приклеилась к какой-то бурой лужице, уже подсохшей по краям. В нос ударил спертый, тяжелый дух: смесь дорогих женских духов, прокисшего мусора и чего-то сладкого, гниющего. Воздух в квартире стоял плотный, пыльный, словно здесь не проветривали с момента его отъезда две недели назад.
— Я вообще-то с тобой разговариваю, Костя! — Анжела показалась в проеме гостиной.
Она выглядела безупречно, как картинка из глянцевого журнала, которую забыли в грязном подъезде. Шелковый халат небрежно накинут на идеальное тело, волосы уложены волосок к волоску, на лице — макияж, стоимость которого превышала месячную зарплату его бригадира на объекте. В одной руке она держала бокал с остатками вина, в другой — смартфон, который сейчас интересовал её куда больше, чем муж, вернувшийся из ада.
— Привет, Анжела, — глухо произнес Константин, стягивая куртку. Вешалка в шкафу-купе была забита её вещами так плотно, что ему пришлось просто бросить верхнюю одежду поверх обувницы. — Я тоже рад тебя видеть. Как дела? Как две недели прошли?
— Не паясничай, — она закатила глаза и сделала глоток, поморщившись. — Вино выдохлось. Ты почему перевел только триста? Мы же договаривались. У меня косметолог, у меня курс массажа, и я заказала те туфли, помнишь? А теперь я вижу на счету какие-то крохи. Мне перед девочками стыдно, Костя. Я выгляжу как нищебродка.
Константин прошел мимо неё, стараясь не задеть плечом. Ему хотелось в душ, смыть с себя дорожную грязь и усталость, но сначала нужно было выпить воды. Горло пересохло так, что язык казался наждачной бумагой.
Он вошел в кухню и остановился.
Здесь было еще хуже, чем в прихожей. На столешнице из натурального камня, за которую он отдал состояние, высилась гора коробок из-под пиццы и роллов. Некоторые были открыты, внутри чернели засохшие корки и заплесневелый рис. В раковине громоздилась посуда — грязные тарелки с прилипшими остатками еды, бокалы с мутными разводами помады на краях, какие-то контейнеры из доставки. По полу были разбросаны бумажные салфетки.
— Анжела, — Константин обернулся к жене, которая лениво прислонилась к косяку, наблюдая за ним с выражением скучающего превосходства. — Что здесь происходило? Ты две недели не выходила из дома? Здесь воняет, как на помойке.
— Ой, ну началось, — она махнула рукой, и браслеты на её запястье мелодично звякнули. — У Светки был день рождения, мы посидели немного. Потом у меня была депрессия, ты же уехал, бросил меня одну. Мне было грустно, я не хотела ничего делать. А клининг я не вызывала, потому что ты, между прочим, забыл оставить наличные для домработницы. Или ты думал, я буду свои тратить?
— Свои? — Константин усмехнулся, но улыбка вышла страшной. — А у тебя есть «свои», Анжела? Я думал, у нас всё общее. То есть мое.
Он открыл шкафчик в поисках чистого стакана. Пусто. Все стаканы были либо в раковине, либо разбросаны по квартире. Он с отвращением взял первую попавшуюся кружку, ополоснул её под краном, сбивая струю засохшего кетчупа, и жадно выпил теплой воды.
— Ты становишься мелочным, — ледяным тоном заявила Анжела, подходя ближе. Она брезгливо обошла пятно на полу. — Приезжаешь и сразу начинаешь считать копейки. «Свои», «мои»… Мы семья, Костя. Ты мужчина, ты добытчик. Твоя обязанность — обеспечивать мне комфорт. А ты устраиваешь трагедию из-за бардака. Уберут завтра, не развалишься.
— Комфорт? — переспросил он, глядя на неё красными от недосыпа глазами. — Комфорт, Анжела, это когда я прихожу домой, а здесь пахнет ужином, а не гнилью. Это когда я могу лечь на чистое белье, а не сгребать с кровати твои шмотки. Я две недели спал в вагончике, пока мы запускали подстанцию. Я жрал тушенку с макаронами. Я думал, приеду домой, выдохну. А я приехал в свинарник.
— Не смей называть мой дом свинарником! — взвизгнула она, топнув ножкой в меховой тапочке. — Ты знал, на ком женишься! Я тебе не поломойка и не кухарка! Я создана для любви и красоты, а не для того, чтобы драить унитазы, пока ты там в свои командировки играешься. И вообще, мы ушли от темы. Где деньги, Костя? Мне завтра нужно выкупать бронь в ресторане.
Константин смотрел на неё и чувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать темная, тяжелая лава. Он смотрел на её идеальный маникюр, на пухлые губы, которые только и умели, что требовать, на холеные руки, ни разу не державшие тряпку.
— Денег нет, — сказал он тихо.
— В смысле нет? — она замерла, хищно прищурившись. — Ты контракт закрыл? Закрыл. Мне Сергей сказал, что вам перевели транш. Не ври мне. Ты что, завел кого-то? Куда ты их дел?
Она шагнула к нему вплотную, тыча наманикюренным пальцем ему в грудь. От неё пахло дорогим парфюмом, но для Константина этот запах теперь смешивался с вонью гниющих объедков на столе.
— Я сказал — денег нет. Для тебя нет. Потому что я смотрю на этот срач, Анжела, и понимаю, что я плачу за пустоту.
— Ах, за пустоту? — она рассмеялась, зло и истерично. — Ты называешь меня пустотой? Да ты без меня — никто! Просто грубый мужлан с деньгами. Это я делаю из тебя человека! Я выбираю тебе костюмы, я слежу за твоим имиджем! А ты жмешь мне на карманные расходы! Тебе мало полмиллиона в месяц? Ты считаешь, это много? Да это копейки для нашего круга! Ты меня позоришь!
Она схватила со стола смартфон и сунула его прямо под нос мужу.
— Смотри! Смотри, что Ленке муж подарил! Новую модель, платиновая серия! А я хожу с этим старьем, которому уже полгода! Ты меня не любишь, ты просто используешь меня как красивую мебель, а сам жалеешь каждый рубль!
Константин медленно перевел взгляд с экрана телефона на перекошенное злобой лицо жены. В голове что-то щелкнуло. Тонкий предохранитель, который держался годами, сгорел дотла.
Константин рывком распахнул дверцы огромного двухкамерного холодильника, сверкающего хромированной сталью. Агрегат стоил как поддержанная иномарка и был гордостью кухни, символом достатка. Внутри вспыхнул холодный светодиодный свет, озарив… пустоту.
На стеклянных полках царило стерильное, издевательское ничто. В углу сиротливо жалась банка с каперсами, срок годности которых, вероятно, истек еще при прошлом президенте, да лежала сморщенная, почерневшая половинка лимона, похожая на мумию маленького животного. Ни кастрюли с супом, ни куска сыра, ни даже пачки сосисок. В отделении для овощей перекатывалась одинокая, вялая луковица. В морозилке — лишь лед и пустота.
Желудок Константина свело болезненным спазмом. Он не ел нормально почти сутки — самолет, пересадка, такси, пробки. Он мечтал о куске мяса, о домашней котлете, о простой жареной картошке. А получил сияющую пустоту в обрамлении премиальной техники.
— Ты чего там ищешь? — голос Анжелы звучал прямо над ухом, раздражающе звонко. — Я же сказала, я не готовила. Я берегу фигуру, а доставка приезжает за полчаса. Закажи себе стейк из «Мясо&Рыба», в чем проблема?
Константин медленно закрыл дверцу. Холодный воздух перестал холодить лицо, но внутри него самого разрасталась настоящая мерзлота. Он повернулся к жене. Она снова уткнулась в экран, листала ленту соцсети, где чужие жизни казались ярче, богаче и успешнее.
— Анжела, — голос его был тихим, похожим на скрежет гравия. — Я приехал домой. Я хочу поесть дома. Я хочу открыть холодильник и взять еду. Это базовое понятие дома. Ты понимаешь?
— Ой, не нуди, — она небрежно отмахнулась, не отрывая взгляда от экрана. — Мы живем в двадцать первом веке. Никто уже не стоит у плиты, кроме деревенщин. Кстати, смотри, что мне Ирка скинула.
Она снова сунула ему под нос светящийся прямоугольник смартфона. На экране красовалось колье — сложное переплетение золота и камней, выглядевшее тяжелым и вычурным.
— Это новая коллекция. Лимитка. У Ирки уже есть браслет, а я как лохушка. Костя, оно стоит всего триста тысяч, если сейчас брать. Это вложение! Золото всегда растет в цене. Ну, Котик, ну переведи остаток, а? Ну что тебе стоит?
Константин смотрел на фотографию безделушки, потом перевел взгляд на грязную столешницу, заваленную мусором, на гору немытой посуды в раковине, источающую кислый дух. В его голове, воспаленной от усталости, эти образы никак не стыковались. Золотое колье и протухшая пицца. Салоны красоты и липкий пол. Его каторжный труд на севере и эта здоровая, цветущая женщина, выпрашивающая очередную игрушку.
Внутри него что-то оборвалось. Словно лопнул трос, удерживающий бетонную плиту.
— Вложение? — переспросил он, и в его голосе прорезались нотки, от которых у любого из его подчиненных на объекте подкосились бы ноги. — Ты называешь это вложением?
Анжела, почуяв неладное, наконец оторвала взгляд от экрана, но было поздно. Константин сделал шаг вперед, и его рука метнулась быстрее, чем она успела среагировать. Он жестко, по-хозяйски выхватил смартфон из ее пальцев.
— Эй! Ты что творишь?! Отдай! — взвизгнула она, пытаясь вцепиться ему в рукав.
Но Константин оттолкнул её плечом. Он держал гаджет перед собой, словно улику в суде, и его лицо исказилось от накопившейся, черной ярости.
— Тебе мало полмиллиона в месяц?! Ты называешь меня жмотом?! Я пашу по двадцать часов, чтобы ты спала до обеда и шаталась по салонам! А дома даже чашки чистой нет! Я сказал, снимай эти бриллианты! Теперь ты будешь жить на прожиточный минимум, паразитка!
Я приезжаю в хлев, где воняет помойкой, и вместо «здравствуй» слышу «дай денег»!
— Костя, ты больной! Отдай телефон! — Анжела попыталась выхватить аппарат, но он поднял руку выше.
— Я приезжаю в хлев, где воняет помойкой, и вместо «здравствуй» слышу «дай денег»! — рявкнул он так, что в серванте звякнул хрусталь. — Хватит! Лавочка закрыта! Теперь ты будешь жить на прожиточный минимум, паразитка! Ты забыла, откуда я тебя вытащил? Забыла, как доширак за счастье считала?!
— Да пошел ты! — заорала она в ответ, и ее лицо пошло красными пятнами. — Ты обязан меня содержать! Это закон! Верни телефон, урод!
Это стало последней каплей. Слово «обязан» подействовало как детонатор. Константин размахнулся. Это было движение не истеричное, а страшное в своей силе и направленности. Смартфон последней модели, купленный неделю назад за безумные деньги, со свистом рассек воздух.
Удар об керамогранит пола прозвучал как выстрел.
Звук был сухим, жестким и коротким. Гаджет не просто упал — он взорвался осколками стекла и пластика. Корпус изогнулся неестественным углом, экран превратился в сверкающую крошку, разлетевшуюся веером до самого плинтуса. Задняя панель отскочила и заюлила по плитке, как волчок.
В кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Константина.
Анжела замерла. Она смотрела на останки телефона широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде было больше ужаса, чем если бы он ударил её саму. Для неё этот гаджет был не просто средством связи — это был её пропуск в мир, её идол, её жизнь. И теперь он лежал у ног мужа грудой дорогого мусора.
— Ты… — прошептала она, и губы её задрожали, но не от слез, а от бешенства. — Ты разбил его… Ты хоть понимаешь, сколько он стоил?! Ты псих! Ты настоящий псих!
Она подняла на него глаза, полные чистой, незамутненной ненависти.
— Я тебя ненавижу! — завизжала она, срываясь на ультразвук. — Ты мелочное, злобное ничтожество! Да чтоб ты сдох на своей работе! Как ты посмел?! Я сейчас полицию вызову! Я заявление напишу! Это мое имущество!
Константин смотрел на неё, и ему казалось, что он видит её впервые. Не было больше любимой жены, не было той девушки, с которой он когда-то мечтал построить семью. Перед ним стоял враг. Чужой, жадный, абсолютно лишенный эмпатии человек, которого волновал только кусок пластика.
Он шагнул через осколки. Хруст стекла под подошвой ботинка прозвучал пугающе громко.
— Имущество? — переспросил он тихо и страшно. — Твоего здесь ничего нет, Анжела. Даже трусы на тебе куплены на мои деньги.
Он больше не хотел говорить. Слова закончились. Остались только действия. Константин развернулся и, не обращая внимания на вопли жены, которая продолжала осыпать его проклятиями, решительным шагом направился в коридор. Его цель была ясна. Гардеробная. Храм её тщеславия и склеп его заработанных миллионов.
— Куда ты пошел?! Стоять! — Анжела бросилась за ним, цокая каблуками тапочек, но он даже не обернулся. В его голове уже созрел план, простой и жестокий, как удар молота. Сегодня в этом доме закончится эпоха гламура и начнется суровая реальность.
Гардеробная встретила Константина запахом лаванды, кедра и дорогой кожи. Это было единственное место в квартире, где царил идеальный, фанатичный порядок. Здесь, в отличие от кухни, не валялись коробки из-под пиццы, а полки не липли от пролитого лимонада. Это был храм, возведенный во славу тщеславия Анжелы, мавзолей его заработанных денег, превращенных в тряпки.
Константин на секунду замер, оглядывая ряды вешалок. Слева висели платья — шелк, бархат, пайетки, каждое по цене хорошего ноутбука. Справа, упакованные в чехлы, покоились шубы. Внизу, на специальных распорках, стояла обувь — десятки пар туфель, босоножек и сапог, некоторые из которых надевались всего один раз, чтобы сделать фото для соцсетей.
— Не смей! — Анжела влетела в комнату, задыхаясь от бега. Её лицо перекосило от страха, но это был страх не за себя, а за свои сокровища. — Только тронь! Я тебе глаза выцарапаю! Это мои вещи!
Константин молча шагнул к секции с верхней одеждой. Его рука, привыкшая держать тяжелый инструмент на морозе, сжала сразу несколько вешалок. Раздался противный треск пластика и скрежет металла по штанге.
— Твои вещи? — переспросил он, с силой дергая на себя охапку одежды. — Здесь нет ничего твоего. Ты не заработала даже на пуговицу от этого пальто.
Он рванул вешалки так, что штанга жалобно прогнулась. Тяжелая соболиная шуба, гордость Анжелы, за которую он выплачивал рассрочку полгода, соскользнула с плечиков и бесформенной кучей рухнула к его ногам. Следом полетело кашемировое пальто цвета «кэмел» и кожаный плащ.
— Ты что делаешь, скотина?! — Анжела взвизгнула и бросилась к нему, пытаясь вцепиться в руку, которая уже тянулась к вечерним платьям. — Это же соболь! Он стоит полтора миллиона! Ты его помнешь!
Константин отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. В нем сейчас работала холодная, механическая ярость разрушителя. Он подхватил упавшую шубу, сгреб в охапку плащ и, пнув ногой дверь, вышел в коридор. Анжела бежала следом, хватая его за футболку, но он пер вперед, как бульдозер.
В гостиной он остановился. Перед ним расстилалось поле битвы их семейной жизни — грязный пол, пятна от вина на ковре, разбросанные салфетки.
— Ты хотела жить красиво? — спросил он, повернувшись к жене. В его руках была целая гора люксовой одежды. — Ты считала, что уборка — это для плебеев? Ну так получай.
Он разжал руки. Соболиная шуба, предмет зависти всех подруг Анжелы, полетела прямо в центр комнаты, шлепнувшись в лужу пролитого соевого соуса, который вытек из опрокинутого контейнера. Дорогой мех мгновенно впитал в себя бурую, соленую жижу. Следом, накрывая собой коробки с объедками, упал бежевый плащ, тут же собрав на себя пыль и крошки.
— Нет! — Анжела рухнула на колени перед кучей тряпья, пытаясь выхватить шубу из грязи. Её руки дрожали, она хватала мех, пачкаясь в соусе, и выла, словно раненый зверь. — Ты испортил! Ты всё испортил! Ты за это заплатишь!
— Я уже заплатил, — жестко отрезал Константин, наблюдая, как она ползает по полу среди мусора и брендовых шмоток. — Я платил за это годами. Своим здоровьем, своими нервами, своим временем. А теперь слушай меня внимательно.
Он подошел к ней вплотную, нависая сверху. Анжела подняла на него заплаканное лицо, размазывая тушь и соус по щекам. Она выглядела жалко, но в глазах всё еще горела злоба.
— С этого момента лавочка закрыта, — чеканил он каждое слово, словно вбивал гвозди. — Я блокирую все счета. Основную карту, дополнительные, кредитки — всё. Домработницу я увольняю прямо сейчас, звонком. Больше никто не будет подтирать за тобой грязь.
— Ты не посмеешь! — прошипела она. — Я жена! Я имею право на содержание! Я подам на алименты!
— Подавай, — усмехнулся Константин, и эта усмешка была страшнее крика. — Только пока суд да дело, жрать тебе будет нечего. Салоны красоты, массажи, фитнес, такси бизнес-класса — забудь. Всё это в прошлом. Теперь твой фитнес — это швабра и тряпка.
Он развернулся и снова пошел в гардеробную. Анжела, поняв, что экзекуция не закончена, вскочила на ноги, путаясь в подоле халата.
— Стой! Хватит! Я поняла! — закричала она, но он уже выносил вторую партию.
На этот раз в его руках были шелковые блузки и дизайнерские джинсы. Он не просто бросил их — он швырнул их ей в лицо. Тонкая ткань обвила её голову, пуговицы больно ударили по носу. Анжела отшатнулась, споткнулась об уже лежащую на полу кучу и упала задом прямо на испорченную шубу.
— Ты называла меня жмотом? — орал Константин, и его голос гремел на всю квартиру. — Ты говорила, что я даю тебе копейки? Теперь ты узнаешь, что такое настоящие копейки! Ты будешь жить на прожиточный минимум! Я буду выдавать тебе ровно столько, сколько стоит буханка хлеба и пакет молока! Хочешь больше? Иди работай! Иди полы мой в подъезде, там как раз вакансия была!
— Я тебя ненавижу! — выплюнула она, срывая с себя блузку, которая зацепилась за серьгу. — Ты мразь! Ты мелочный ублюдок! Я уйду! Я найду того, кто будет меня ценить!
— Скатертью дорога! — рявкнул он, хватая со столика вазу с засохшими цветами и швыряя её в стену. Вода брызнула во все стороны, осколки посыпались на ламинат, смешиваясь с разбитым телефоном. — Только уйти ты сможешь в том, в чем пришла! В своих драных кедах и с китайской сумкой! А всё это, — он широким жестом обвел гору вещей на полу, — останется здесь гнить!
Константин тяжело дышал. Его грудь ходила ходуном. Он чувствовал, как с каждым выброшенным предметом, с каждым жестким словом внутри него освобождается место, которое годами было занято терпением и попытками угодить. Иллюзия счастливой семьи рассыпалась окончательно, обнажая уродливый каркас взаимного использования.
— Вставай, — скомандовал он вдруг пугающе спокойным голосом.
Анжела, сидевшая на полу в окружении испорченных вещей, замерла. Она перестала кричать, уловив в его тоне новую, еще более опасную интонацию.
— Что? — хрипло спросила она.
— Вставай, я сказал. Мы еще не закончили.
Он смотрел на её руки, унизанные кольцами, на её уши, где сверкали камни, купленные на его премии.
— Снимай, — сказал Константин. — Снимай всё.
— Что снимать? — она инстинктивно прикрыла ладонями шею.
— Бриллианты. Золото. Часы. Всё, что на тебе надето. Прямо сейчас. Или я сниму это сам, и поверь, я не буду аккуратен.
Анжела вжалась в диван, прикрывая руками шею и уши, словно пыталась спрятать самое дорогое от грабителя. Но перед ней стоял не бандит с большой дороги, а собственный муж, превратившийся в холодного, расчетливого палача её сладкой жизни. В его глазах не было ни жалости, ни любви — только ледяная решимость и калькулятор, подсчитывающий убытки.
— Ты не слышала? — Константин протянул руку ладонью вверх. Жест был требовательным и не терпящим возражений. — Кольцо с сапфиром. Серьги Graff. Браслет Cartier. Снимай. Быстро.
— Это подарки! — взвизгнула она, отползая по спинке дивана подальше. — Подарки не отбирают! Ты подарил их мне на годовщину, на Новый год! Ты не имеешь права! Это моё!
— Подарки дарят любимым женщинам, которые ценят заботу, — отрезал Константин. Голос его звучал глухо и страшно в разгромленной комнате. — А ты не женщина, Анжела. Ты — черная дыра. Ты — инвестиционный проект, который прогорел. Я вкладывал в тебя миллионы, а на выходе получил грязь, хамство и пустой холодильник. Возвращай активы.
Он сделал резкое движение, схватив её за запястье левой руки. Анжела вскрикнула, попыталась вырваться, но его пальцы сомкнулись стальным каппканом. Он не причинял ей боли намеренно, но его хватка ясно давала понять: сопротивление бесполезно.
— Мне больно! Отпусти! — заныла она, и в её голосе впервые прорезался настоящий, животный страх.
— Снимай сама, или я сниму вместе с кожей, — тихо произнес он, глядя ей прямо в зрачки.
Анжела замерла. Она увидела в его взгляде то, чего никогда раньше не замечала — абсолютное безразличие к её слезам. Тот Костя, который бегал за ней с букетами, который прощал капризы, который работал на износ ради её улыбки, умер. Здесь, среди разбросанных шуб и разбитого стекла, стоял чужой мужчина.
Дрожащими пальцами, ломая идеальный маникюр, она начала расстегивать замок тяжелого золотого браслета. Металл звякнул, ударившись о столешницу журнального столика. Следом полетели кольца. Одно, второе, третье. Каждое из них стоило как хороший ремонт, каждое было символом её статуса, её превосходства над «серыми мышками». Теперь они лежали горкой холодного, блестящего металла.
Последними она сняла серьги. Мочки ушей горели. Она швырнула украшения на стол с такой ненавистью, будто они жгли ей руки.
— Подавись! — выплюнула она. — Жмот! Мелочный, убогий жмот! Что ты с ними сделаешь? В ломбард понесешь? Пропьешь?
Константин молча сгреб украшения в карман джинсов. Он даже не посмотрел на них. Для него это больше не были драгоценности. Это были часы его жизни, проведенные на вахтах, в холоде и грязи, которые теперь вернулись к нему в твердой валюте.
— Теперь сюда, — он кивнул на её сумку, валявшуюся на кресле. Брендовая вещь из последней коллекции Louis Vuitton.
Он подошел к креслу, перевернул сумку и вытряхнул всё содержимое на пол. Помады, пудреница, ключи от машины, влажные салфетки и, наконец, пухлый кожаный кошелек. Константин поднял его, открыл и начал методично доставать пластиковые карты.
— Нет… Костя, нет… — Анжела поняла, что происходит, и это было страшнее, чем потеря бриллиантов. — Как я буду жить? Мне нужно заправлять машину! Мне нужно покупать продукты! Ты не можешь оставить меня без средств!
— Могу, — спокойно ответил он.
Константин прошел на кухню, переступая через осколки разбитого смартфона. Он выдвинул ящик, достал кухонные ножницы для разделки птицы. Лезвия хищно лязгнули.
— Смотри внимательно, Анжела. Это — твои салоны красоты.
Хруст. Золотая карта Visa переломилась пополам. Кусочки пластика упали на грязный пол.
— А это — твои рестораны с подружками.
Хруст. Платиновая карта Master Card превратилась в мусор.
— А это — твой шопинг, твои поездки на Бали, твои капризы.
Хруст. Хруст. Хруст.
Он уничтожал её финансовую свободу с методичностью маньяка. Кредитки, дебетовые карты, дисконтные карты элитных бутиков — всё летело вниз, смешиваясь с гниющими корками пиццы. Анжела стояла в дверях, прижав руки ко рту, и смотрела на это зрелище, как на казнь. По её щекам текли черные ручьи туши, но Константину было всё равно.
Когда последняя карта была уничтожена, он повернулся к ней. В руке он всё еще сжимал ножницы.
— Машину ты завтра поставишь в гараж и отдашь мне ключи, — сказал он ровным тоном. — Бензин нынче дорог. Будешь ходить пешком. Полезно для фигуры.
— Ты чудовище… — прошептала она. — Я уйду от тебя. Я сегодня же соберу вещи…
— Куда? — он криво усмехнулся. — К маме в однушку в Бирюлево? Давай. Только помни: шубы остаются здесь. Золото остается здесь. Телефон я разбил. Ты выйдешь отсюда в том, в чем стоишь. У тебя нет ни копейки денег. Как ты доберешься? На метро? А у тебя есть деньги на жетон?
Анжела замолчала. Она с ужасом осознала, что он прав. Она была в ловушке. Без денег, без связей (ведь все её «подруги» дружили с её кошельком), без профессии. Она была полностью, тотально зависима от этого мужчины, которого только что называла ничтожеством.
— Вот и отлично, — кивнул Константин, видя, как погас огонь в её глазах. — А теперь слушай новые правила общежития. Хочешь жить здесь? Хочешь спать в тепле? Отрабатывай.
Он пнул ногой гору мусора на полу.
— Завтра к моему приходу квартира должна блестеть. Вся. Каждый угол. Руками, Анжела, ручками. Без роботов-пылесосов и домработниц. Приготовь ужин. Нормальный ужин. Борщ, котлеты. Продукты купишь на рынке.
Он сунул руку в задний карман, достал мятую купюру в пятьсот рублей и бросил её на пол, прямо в лужу соевого соуса.
— Это твой бюджет на два дня. Крутись как хочешь. Не хватит — твои проблемы. Голодовка тоже полезна.
— Я не буду… — начала было она, но осеклась под его тяжелым взглядом.
— Будешь. Или пойдешь на улицу. Прямо сейчас. Выбор за тобой.
Константин бросил ножницы в раковину. Громкий звон металла о металл поставил точку в этом разговоре. Он устало потер лицо руками. Адреналин отступал, наваливалась свинцовая усталость. Ему было противно находиться в этой комнате, противно смотреть на эту женщину, противно дышать этим воздухом.
— Я иду спать, — бросил он, проходя мимо неё в спальню. — Если услышу хоть звук — вылетишь за дверь. И не дай бог, Анжела, я завтра не найду чистой рубашки.
Он захлопнул дверь спальни и повернул замок. Щелчок прозвучал как выстрел в тишине.
Анжела осталась одна посреди разрушенной гостиной. Вокруг неё валялись испорченные шубы, разбитый телефон, обрезки банковских карт и гниющие остатки еды. Она смотрела на купюру в пятьсот рублей, плавающую в соусе, и понимала, что это не сон. Сказка закончилась. Карета превратилась в тыкву, а принцесса — в бесплатную прислугу.
Она медленно сползла по стене на пол, прямо на грязный ламинат, и закрыла лицо руками. Но ни звука не вырвалось из её горла. Она боялась. Впервые в жизни она по-настоящему боялась своего мужа. И этот страх был единственным настоящим чувством, которое осталось в этом доме. В темной квартире повисла тяжелая, мертвая тишина, в которой окончательно умерла их семья…
