— Ты что творишь, убогая? А ну встала! Живо! — голос Вадима грохнул в гулкой тишине лестничного пролета, отразившись от бетонных стен и ударив по ушам.
Наталья не вздрогнула. Она медленно разогнула спину, чувствуя, как привычно ноет поясница, и посмотрела на мужа снизу вверх. В руках она держала тяжелую, пропитанную серой мыльной водой тряпку, с которой капало на кафельную плитку. На ней были старые спортивные штаны с вытянутыми коленями и футболка, которую Вадим выбросил год назад, потому что на ней появилось крошечное пятнышко от соуса. На руках — желтые резиновые перчатки, скрывающие обломанные ногти и огрубевшую от дешевой химии кожу.
Вадим стоял на площадке между третьим и четвертым этажом, сияя, как начищенный медный таз. Темно-синий костюм-тройка сидел на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч, которую он поддерживал в элитном спортзале. Белоснежный воротничок рубашки жестко крахмалился, а запах дорогого парфюма с нотками сандала и цитруса мгновенно вступил в конфликт с едким запахом хлорки, висящим в воздухе. Он только что вышел из лифта, возвращаясь с очередной «деловой встречи», которая, как знала Наталья, проходила в баре за просмотром футбола.
— Я работаю, Вадим, — сухо ответила она, опуская тряпку в ведро. Вода плеснула, и несколько мутных капель упали на носок его лакированных ботинок ручной работы.
Вадим отскочил, будто на него брызнули кислотой. Его лицо, только что румяное и довольное жизнью, пошло красными пятнами ярости. Он брезгливо отряхнул ботинок и с ужасом оглянулся на двери соседских квартир. Ему казалось, что каждый дверной глазок сейчас превратился в объектив телекамеры, транслирующей его позор на весь мир.
— Ты совсем мозги пропила своей хлоркой? — зашипел он, спускаясь к ней на две ступеньки. — Ты где это делаешь? В нашем доме? На нашем этаже? Ты хоть понимаешь, кто здесь живет? Здесь живут мои партнеры! Здесь живет замдиректора филиала! А если бы Петр Семенович сейчас вышел мусор выносить?
— Петр Семенович мусор не выносит, у него для этого домработница есть, — Наталья снова наклонилась, методично протирая плинтус. — В отличие от нас, у него есть деньги на домработницу. А нам за кредит платить через три дня, Вадик. Или ты забыл? Твоя «премия» опять ушла на этот костюм?
Она говорила спокойно, без истерики, с той пугающей усталостью человека, который уже давно не ждет чудес. Это спокойствие бесило Вадима больше всего. Оно делало его ничтожным. Оно превращало его дорогой костюм в клоунский наряд. Он чувствовал, как внутри закипает белая, горячая злоба. Она смеет ему перечить? Она, стоящая на коленях в грязи, смеет указывать ему на расходы?
— Закрой рот! — рявкнул он, теряя остатки самообладания.
— С чего бы?
— Ты меня позоришь! Я — начальник отдела, а моя жена моет полы в подъездах! Немедленно бросай эту тряпку! Люди смеются надо мной! Мне плевать, что нам не хватает денег, ты не будешь работать уборщицей!
Его визг разнесся по этажам. Эхо подхватило слова «начальник» и «уборщица», смешивая их в уродливую какофонию. Наталья выпрямилась во весь рост. Теперь они стояли почти наравне, разделенные лишь ведром с грязной водой.
— Начальник отдела, — повторила она с ледяной усмешкой, глядя ему прямо в глаза. — Начальник отдела, который занимает у жены двести рублей на сигареты. Начальник, у которого долгов по кредиткам больше, чем волос на голове. Ты не начальник, Вадим. Ты — мыльный пузырь. А я мою эти полы, чтобы этот пузырь не лопнул и нас не вышвырнули из квартиры за долги. Пять тысяч за три подъезда. Это как раз твой коньяк, который ты вчера выжрал.
Эти слова ударили его больнее пощечины. Правда была острой, неудобной и воняла реальностью, от которой он так старательно прятался за красивыми вещами и громкими должностями. Он не мог позволить этой правде существовать. Не здесь. Не сейчас.
Глаза Вадима налились кровью. Он увидел ведро — этот символ её унижения, этот грязный пластиковый сосуд, который она посмела поставить рядом с его итальянскими туфлями. Он размахнулся ногой, вложив в удар всю свою мужскую обиду, всю злость на свою несостоятельность, которую он проецировал на жену.
Удар был сильным и точным. Носок лакированного ботинка врезался в бок дешевого синего ведра. Пластик жалобно хрустнул. Ведро подлетело в воздух, перевернулось и с глухим грохотом ударилось о стену.
Поток серой, пенной, вонючей воды, в которой плавали волосы, песок и уличная грязь, хлынул во все стороны. Волна накрыла лестничную клетку, заливая свежевымытый пол, брызгая на стены и, самое главное, обильно орошая брюки Вадима до самых колен.
Наталья стояла неподвижно. Грязная жижа залила её кроссовки, но она даже не посмотрела вниз. Она смотрела только на мужа.
— Ты закончил? — спросила она тихо. В её голосе не было страха. Там лязгнул металл.
Вадим стоял, растопырив руки, глядя на свои испорченные брюки. С ткани стекала мутная вода, оставляя темные разводы. Он задыхался от бешенства. Он не видел, что натворил. Он видел только то, что она снова его унизила. Своим существованием. Своим молчанием. Своей тряпкой.
— Ты… — прохрипел он, шагнув к ней прямо по луже, хлюпая дорогой подошвой. — Ты сейчас, тварь, языком все это вылижешь. Ты поняла меня? До блеска! Чтобы через минуту здесь было сухо!
Он протянул руку, намереваясь схватить её за шиворот футболки, как провинившегося котенка. Его пальцы, унизанные золотой печаткой, скрючились в хищном жесте.
— Домой! — заорал он. — Быстро домой! Я там тебе устрою инструктаж! Я тебе покажу, как мужа уважать надо! Позорище!
Наталья не шелохнулась. Она лишь перехватила мокрую тряпку поудобнее, сжав её в кулаке так, что грязная вода потекла по запястью. В её взгляде что-то изменилось. Пропала усталость. Пропало терпение. Осталась только холодная, расчетливая пустота человека, которому больше нечего терять.
— Руки убери, — сказала она.
— Что? — Вадим опешил от такой наглости. Он привык, что она молчит. Привык, что она терпит. — Ты как со мной разговариваешь? Я сказал — домой!
Он снова дернулся к ней, уже не разбирая дороги, поскальзываясь на мыльной воде. Его лицо было перекошено гримасой брезгливости и ненависти. Он хотел сделать ей больно, хотел сломать её спокойствие, хотел видеть страх и подчинение. Он хотел затащить её в квартиру, где никто не увидит, и там объяснить ей её место.
Но Наталья не собиралась идти домой. Она смотрела на приближающуюся руку мужа и видела не руку любимого человека, а клешню паразита, который годами сосал из неё жизнь, прикрываясь красивой оберткой. И сегодня эта обертка должна была быть сорвана. Вместе с кожей, если потребуется.
Вадим вцепился в её предплечье. Его пальцы, ухоженные, с аккуратно подпиленными в салоне ногтями, сжались, как стальные тиски. Он не просто тянул её — он рвал её на себя, словно пытался оторвать кусок мяса. В его глазах плескался тот самый животный страх перед общественным мнением, который был сильнее любви, сильнее совести и уж точно сильнее здравого смысла. Ему было плевать, что ей больно. Ему было важно лишь одно: убрать этот «позорный элемент» с лестничной клетки, пока не открылась дверь лифта.
— Заходи! — шипел он, брызгая слюной ей в лицо. — Заходи в квартиру, тварь! Я тебя научу, как мужа перед людьми выставлять! Ты у меня эту тряпку жрать будешь!
Наталья уперлась ногами в скользкий кафель. Резина её старых кроссовок противно скрипнула по мокрому полу, оставляя черный черк на бежевой плитке. Вадим, не ожидавший сопротивления, дернул сильнее. Его лицо побагровело, жилка на виске вздулась и пульсировала в такт его бешеному сердцу. Он тащил её, как упрямого барана на бойню, не замечая, что наступает в лужу, которую сам же и создал, не замечая, что разрушает не просто вечер, а всё, что связывало их последние десять лет.
— Отпусти! — выдохнула Наталья.
Но он не слышал. В его голове уже крутился сценарий того, как он сейчас швырнет её в прихожей, как заставит извиняться, как снова почувствует себя хозяином положения. Он — Вадим Сергеевич, уважаемый человек, а она — просто баба с ведром.
— Иди, сука! — он рванул её руку так сильно, что в плече хрустнуло.
И в этот момент внутри Натальи лопнула последняя струна. Та самая, на которой держалось её терпение, её жертвенность, её бесконечные попытки сгладить углы и сохранить видимость нормальной семьи. Боль в плече стала катализатором.
Она не стала кричать. Она не стала царапаться или бить его свободной рукой. Она сделала то, что диктовал ей инстинкт рабочего человека, у которого в руках было оружие пролетариата.
Наталья размахнулась. Тяжелая, напитанная грязной водой, песком и дешевой хлоркой половая тряпка описала в воздухе короткую дугу. Серая ткань, скрученная в тугой жгут, со свистом рассекла воздух.
Шлеп!
Звук был влажным, смачным и омерзительным. Тряпка врезалась Вадиму прямо в лицо, обвиваясь вокруг его головы, как мокрый осьминог. Холодная, вонючая жижа мгновенно залила его глаза, попала в открытый в крике рот, затекла в ноздри.
Вадим захлебнулся собственным криком. Он отпустил руку жены и, ослепленный, начал хватать ртом воздух, пытаясь сорвать с лица этот грязный ком. Но Наталья вложила в удар всю свою ненависть. Грязь не просто коснулась его — она пропитала его насквозь.
Мутные потоки, черные от уличной пыли, устремились вниз. Они текли по его гладко выбритым щекам, оставляя дорожки, похожие на шрамы. Они капали с подбородка прямо на белоснежный, накрахмаленный воротник сорочки. Грязь впитывалась в дорогую хлопковую ткань мгновенно, превращая символ его статусу в грязную ветошь. Темно-серая жижа потекла дальше — за шиворот, на шелковую подкладку пиджака, на галстук, который стоил половину месячной зарплаты Натальи на основной работе.
— Тфу! Тфу! — Вадим наконец сдернул тряпку с лица и швырнул её на пол. Он тер глаза кулаками, размазывая грязь по всему лицу, превращаясь в некое подобие трубочиста, которого окунули в болото. — Ты… Ты что сделала?! Ты мне глаза выжгла! Рубашка! Моя рубашка!
Он посмотрел на свои руки — они были в грязи. Посмотрел на грудь — там расплывалось огромное серое пятно. Его безупречный образ был уничтожен за секунду. Уничтожен той самой грязью, которую он так презирал.
— Единственный мусор здесь — это ты, Вадим, — произнесла Наталья. Её голос звучал глухо, но твердо, как удары молотка по крышке гроба. Она стояла перед ним, расправив плечи, и больше не казалась маленькой или забитой. Сейчас она была выше его на голову, хотя ростом не вышла.
Вадим замер, моргая красными, воспаленными от хлорки глазами. Он впервые видел жену такой. Не оправдывающейся, не плачущей, а атакующей.
— Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?! — взвизгнул он, тыча пальцем в испорченное пятно на груди. — Ты мне вещь испортила! Ты за год на такую не заработаешь своей шваброй!
— Я её и купила, идиот, — Наталья шагнула к нему, заставив его инстинктивно отпрянуть к перилам. — Ты забыл? Этот костюм куплен с моей кредитки. Рубашка — с моей зарплаты. Туфли, в которых ты сейчас стоишь в моче и грязи — подарок моей матери. Ты ничего здесь не купил, Вадим. Ты здесь вообще никто. Ты — просто дорогая вешалка для шмоток, за которые плачу я.
Она говорила, и каждое слово вбивалось в него, как гвоздь. Она срывала с него не только одежду, но и кожу, обнажая жалкую суть.
— Ты орешь про имидж? — продолжала она, наступая на него. Вадим пятился, скользя по мокрому полу. — Твой имидж — это долг в полмиллиона, который висит на мне. Твой имидж — это пустой холодильник, потому что ты прожрал все деньги в ресторанах, изображая богача. Я мою эти лестницы, чтобы закрыть твои дыры, Вадим. Я дышу этой дрянью, чтобы ты мог строить из себя начальника. А ты смеешь называть меня позорищем?
— Заткнись! — рявкнул он, но голос дал петуха. Он попытался вытереть лицо рукавом пиджака, но сделал только хуже, размазав грязь по дорогой шерсти. — Дома поговорим! Я тебе устрою! Ты у меня по струнке ходить будешь!
— Не будет никакого «дома», — Наталья подняла с пола ту самую мокрую тряпку. С неё капала вода, смешанная с грязью с лица Вадима. — И говорить мы не будем. Ты сейчас уберешь то, что натворил.
— Что? — Вадим вытаращил глаза. — Ты спятила? Я? Убирать? Я — начальник отдела!
— Ты — свинья, которая перевернула ведро, — отрезала Наталья. — И ты сейчас вытрешь эту лужу. Немедленно. Иначе я прямо сейчас позвоню твоему генеральному. У меня есть его номер, помнишь? Когда ты, пьяный, просил меня вызвать такси с его корпоратива? Я позвоню и расскажу, на чьи деньги ты живешь и как ты ведешь себя с женой. И сброшу фото твоего «имиджа» прямо сейчас.
Она достала из кармана старенький смартфон и направила камеру на него. Вадим в ужасе закрыл лицо руками. Он стоял посреди грязной лужи, в испорченном костюме, с размазанной по лицу грязью, и выглядел как побитый клоун.
— Убирай, — приказала Наталья, не опуская телефона. — Или я нажимаю «отправить». И тогда смеяться над тобой будет не только подъезд, но и весь твой офис.
Вадим затрясся. Не от холода, а от бессильной злобы и унижения. Он понимал, что она не шутит. В её глазах была та самая решимость, с которой люди сжигают мосты. Но взять в руки половую тряпку? Ему?
— У меня нет тряпки, — пробурчал он, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, чтобы сохранить остатки достоинства. — Ты держишь её в руках. А я эту гадость трогать не буду.
Наталья посмотрела на грязный ком ткани в своей руке, потом на мужа, и на её губах появилась злая, некрасивая усмешка.
— Эта тряпка слишком грязная для пола, Вадим. Она касалась твоего лица. Так что обойдешься без неё.
Она кивнула на его пиджак.
— У тебя есть чем вытирать. Шерсть отлично впитывает влагу. Снимай.
— Ты… ты больная? — прошептал Вадим, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Это «Армани»…
— Это грязь, Вадим. Снимай пиджак и вытирай пол. Живо.
Вадим вцепился в лацканы своего пиджака обеими руками, словно пытался защитить собственную кожу от сдирания. Его лицо, до сих пор измазанное серой грязью, перекосило от немыслимости происходящего. В его вселенной, где он был царем, богом и начальником отдела логистики, такие вещи не могли происходить. Пиджаки от «Армани» не используются как половые тряпки. Жены не приказывают мужьям. Мир рушился, осыпаясь штукатуркой прямо ему на голову.
— Ты бредишь, — просипел он, пытаясь включить привычный командный тон, но голос предательски дрожал. — Это шерсть, дура! Это тончайшая итальянская шерсть! Я за него три месяца кредит платил! Ты хоть понимаешь, что ты несешь? Убери телефон!
— Три месяца платил ты? — переспросила Наталья, не опуская руки со смартфоном. Камера смотрела на него черным, немигающим глазом. — Или я вносила платежи с тех денег, что откладывала на зубы? Вадик, у тебя память как у аквариумной рыбки. Ты платил только за свои бизнес-ланчи и попойки с «партнерами», которые за спиной называют тебя клоуном.
— Не смей… — начал он, но осекся.
Наталья сделала шаг вперед. Её мокрые кроссовки чавкнули.
— Снимай, — повторила она тихо, и от этого тона у него по спине пробежал холод. — У тебя десять секунд. Раз. Два…
Вадим затравленно оглянулся на дверь лифта. Табло показывало, что кабина едет вниз с девятого этажа. Кто-то спускался. Возможно, соседка с пятого, вечно сующая нос не в свои дела. Или, не дай бог, тот самый Петр Семенович. Если они увидят его таким — грязным, жалким, унижаемым женой-уборщицей — его легенде конец. Весь этот карточный домик из понтов, который он строил годами, рассыплется в прах.
— Наташа, не надо, — заскулил он, меняя тактику. Агрессия сменилась жалкой мольбой. — Ну перегнул я, ну вспылил. Устал на работе, нервы ни к черту. Давай я… я вызову клининг. Прямо сейчас. Приедут, все уберут, вылижут. Ну зачем вещи портить? Это же деньги. Наши деньги.
— На клининг у нас денег нет, Вадим. Карта пустая. Ты вчера обнулил лимит в караоке, — Наталья говорила безжалостно, отрезая пути к отступлению. — А у меня в кармане только мелочь на проезд. Так что единственный бесплатный ресурс здесь — это ты и твой гардероб.
Цифра на табло лифта сменилась: «5». Лифт приближался. Шум тросов за дверью казался грохотом надвигающегося поезда.
— Пять… Шесть… — считала Наталья. — Я нажимаю «Опубликовать», Вадим. И отмечаю твоего начальника. И секретаршу твою, Ленночку, перед которой ты хвост распускаешь. Пусть посмотрят, какой ты лев.
Вадим посмотрел на неё с чистой, незамутненной ненавистью. В этот момент он желал ей смерти. Но страх перед публичным позором был сильнее ненависти. Сильнее жадности. Сильнее всего. Он представил смешки в офисе. Представил, как Ленночка показывает это видео в курилке. Как шеф брезгливо морщится.
Он судорожно дернул пуговицы. Одна отлетела и, подпрыгивая, покатилась по бетонным ступеням вниз. Вадим сдернул пиджак, чувствуя, как шелковая подкладка скользит по промокшей от пота и грязной воды рубашке.
— Будь ты проклята, — выдохнул он, держа вещь в руках, как мертвого ребенка. — Ты за это ответишь. Ты мне новую купишь.
— Бросай, — приказала Наталья.
Вадим разжал пальцы. Темно-синий комок шерсти упал прямо в центр грязной, пенной лужи. Ткань мгновенно потемнела, впитывая воду. Это было почти физически больно — видеть, как дорогая вещь превращается в мусор.
— Вытирай, — скомандовала жена. — Руками. На коленях. Как я это делаю каждый день. Почувствуй, Вадим. Почувствуй вкус моего хлеба.
Он стоял, не веря, что это происходит на самом деле. Но безжалостный объектив камеры и неумолимо приближающийся лифт не оставляли выбора. Вадим, кряхтя, опустился на колени. Его брюки, и без того испорченные, окончательно погрузились в жижу. Холодная вода пропитала ткань, коснулась кожи коленей, вызывая дрожь омерзения.
Он схватил свой пиджак. Тяжелый, мокрый, отвратительный на ощупь. Смял его в ком и начал возить по полу.
— Сильнее, — комментировала Наталья, наблюдая за ним сверху вниз, как надзиратель. — В углу пропустил. Вон там, где плинтус. Ты же любишь чистоту, Вадик? Ты же у нас эстет? Вот и старайся.
Вадим елозил по полу, стиснув зубы так, что сводило челюсти. Он собирал грязь своим статусом. Он вытирап плевки и уличную пыль своим тщеславием. Каждый взмах этой импровизированной тряпкой убивал в нем мужчину, оставляя только дрожащее, злобное существо. Шерсть скрипела по плитке. Грязная вода отжималась из ткани и снова растекалась, но он с остервенением размазывал её, стараясь сделать хоть что-то, чтобы этот кошмар закончился.
— Всё! — заорал он, отшвыривая мокрый, потерявший форму, черный от грязи ком в угол. — Всё! Сухо! Довольна, тварь?!
Он попытался встать, но ноги скользили. Он выглядел ужасно: на четвереньках, мокрый, грязный, красный от натуги и унижения.
Двери лифта открылись. Из кабины вышла соседка с пятого этажа, таща за собой маленькую собачку на поводке. Она замерла, увидев картину: Наталья с ведром и телефоном, и Вадим, ползающий у её ног в разодранной рубашке и без пиджака.
— Добрый вечер, — машинально поздоровалась соседка, округлив глаза.
— Вечер добрый, — спокойно ответила Наталья. — Извините за беспорядок, муж помогает с уборкой. Решил старые вещи утилизировать.
Вадим вскочил, поскальзываясь, закрывая лицо руками, чтобы соседка не узнала его под слоем грязи, и отвернулся к стене. Соседка, дернув собачку, пулей полетела вниз по лестнице, цокая каблуками.
Когда шаги стихли, Вадим медленно повернулся к жене. В его глазах больше не было страха. Там была пустота, заполняемая черной, холодной яростью.
— Пусти домой, — сказал он тихо. — Я всё сделал. Я убрал. Открывай дверь.
Он шагнул к двери их квартиры, уверенный, что наказание окончено. Он выполнил условие. Он унизился. Теперь он имел право зайти в душ, смыть с себя этот позор, напиться и забыть всё как страшный сон. Или придумать, как отомстить. Но главное — попасть за спасительную железную дверь.
— Куда ты собрался? — Наталья преградила ему путь. Она не сдвинулась ни на сантиметр. Ведро она поставила, но телефон всё ещё держала в руке.
— Домой, — процедил Вадим. — Отойди. Я замерз, я весь мокрый. Хватит спектаклей. Ты добилась своего.
— Добилась? — Наталья горько усмехнулась. — О нет, Вадим. Я только начала понимать, что к чему. Ты думаешь, ты просто полой помыл? Ты думаешь, это плата за проход?
Она посмотрела на мокрый ком, бывший когда-то пиджаком, валяющийся в углу как дохлая крыса.
— Ты этот пиджак купил, чтобы казаться лучше, чем ты есть. А теперь ты им дерьмо подтер. Символично, правда? — она подняла глаза на мужа. — Только вот в квартиру я пускаю людей, Вадим. А не грязь.
— Ты не имеешь права! — взвизгнул он, чувствуя, как паника снова накатывает удушливой волной. — Это моя квартира! Я здесь прописан!
— Квартира — моей мамы, — напомнила Наталья ледяным тоном, разрушая последний бастион его уверенности. — Ты здесь никто, Вадим. Просто жилец. Временно зарегистрированный. И срок твоей регистрации истек ровно в ту минуту, когда ты пнул мое ведро.
Вадим замер. Он забыл. Он действительно забыл в своем воображаемом мире величия, что даже стены, в которых он спал, не принадлежали ему.
— Ты не посмеешь, — прошептал он, делая шаг к ней с явным намерением отодвинуть её силой. — Уйди с дороги. Я иду в душ. А потом мы поговорим. И разговор тебе не понравится.
Он протянул свои грязные руки к её шее, намереваясь не ударить, нет — просто убрать препятствие. Грубо, жестко, как шкаф.
— Я сказал — пшла вон! — рявкнул он, теряя остатки человеческого облика.
Руки Вадима, скользкие от грязи и пота, почти сомкнулись на её плечах. В его расширенных зрачках читалось безумное намерение — он собирался отшвырнуть её, как мешающую мебель, чтобы ворваться в свою зону комфорта. Он всё ещё верил, что этот мир принадлежит ему, что женщина с ведром не может быть препятствием для мужчины в костюме, пусть и испорченном.
Наталья не стала ждать прикосновения. Десять лет она ждала. Ждала, когда он повзрослеет, когда начнет ценить, когда перестанет врать. Ждала благодарности за выглаженные рубашки и горячие ужины, купленные на её подработки. Но сейчас, глядя на это перекошенное злобой лицо, она поняла: ждать больше нечего. Кредит доверия закрыт. Лимит исчерпан до последней копейки.
Она сделала короткий, резкий шаг навстречу, перехватив инициативу. Вадим не ожидал этого. Он ожидал, что она сожмется, испугается его рыка, как это бывало раньше. Но Наталья, чьи руки привыкли выжимать тяжелые тряпки и таскать ведра с водой, обладала той жилистой, рабочей силой, которой у офисного трутня Вадима никогда не было.
— Руки коротки, — глухо бросила она.
Наталья уперлась ладонями ему в грудь — прямо в мокрую, холодную ткань рубашки, под которой бешено колотилось его заячье сердце. Она вложила в это движение всё: и невыплаченные кредиты, и его пьяные выходки, и презрительные взгляды его коллег, которые она ловила на корпоративах, и, главное, сегодняшнее унижение.
— Пошел вон! — выдохнула она и толкнула.
Толчок был не столько сильным, сколько точным. Вадим, стоявший на скользкой от мыльной воды плитке в своих гладких лакированных подошвах, мгновенно потерял равновесие. Его ноги поехали разъехались в разные стороны, как у коровы на льду. Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, за стены, за Наталью, но пальцы хватали лишь пустоту.
— А-а-а! — его удивленный, почти детский вскрик оборвался глухим стуком.
Вадим полетел спиной вперед. Гравитация была безжалостна. Он рухнул на верхнюю ступеньку лестничного пролета, больно ударившись копчиком, и кубарем покатился вниз. Его тело, обтянутое мокрой дорогой одеждой, пересчитывало ребрами бетонные ступени. Глухие удары — бум, бум, бум — эхом разносились по гулкому подъезду. Он пытался затормозить, цепляясь за перила, но руки соскальзывали.
Он остановился только на площадке между вторым и третьим этажом, врезавшись плечом в металлическую решетку мусоропровода. Вадим лежал в неестественной позе, раскинув ноги, похожий на выброшенную сломанную куклу. Его лицо было перепачкано еще сильнее — теперь к уличной грязи добавилась пыль с лестницы.
Наверху воцарилась тишина. Наталья стояла на краю площадки, глядя вниз. Её дыхание было ровным. Никакого ужаса, никакого желания броситься к нему с вопросом «ты жив?». Только холодное, отстраненное удовлетворение, как от хорошо выполненной тяжелой работы.
Вадим зашевелился. Он застонал, перекатываясь на бок. Болело всё: спина, локоть, ушибленное бедро. Но больше всего болело его раздутое эго. Он поднял голову и посмотрел наверх. Там, в свете тусклой подъездной лампы, стояла его жена. Она казалась ему сейчас огромной, монументальной фигурой возмездия.
— Ты… ты что творишь?! — прохрипел он снизу, пытаясь встать, но ноги разъезжались. — Я же убиться мог! Я на тебя заявление напишу! Ты меня покалечила!
— Ты сам упал, Вадим, — её голос долетал до него четко, без искажений. — Поскользнулся на собственной грязи. Символично, правда? Ты всю жизнь на ней скользишь.
Наталья оглянулась. У двери их квартиры сиротливо стоял его кожаный портфель — тот самый, с которым он важно уходил по утрам, чтобы делать вид бурной деятельности, и в котором обычно носил только зарядку для телефона и фляжку с коньяком.
Она подошла к портфелю, взяла его за ручку. Кожа была приятной на ощупь, качественной. Еще один подарок, который он выпросил на прошлый Новый год.
— Эй! Не трогай! — завопил Вадим снизу, поняв её намерение. — Там документы! Там ноутбук! Не смей!
Наталья вернулась к лестнице. Она взвесила портфель в руке, словно прицеливаясь.
— Забирай своё барахло, начальник, — сказала она спокойно. — Офис закрыт.
Она разжала пальцы. Портфель полетел вниз тяжелым снарядом. Он просвистел в воздухе и с грохотом приземлился рядом с Вадимом, едва не задев его голову. Замок от удара щелкнул, портфель раскрылся, и из него веером вылетели какие-то мятые бумажки, пустая пачка сигарет и початая бутылка дешевого виски, которая тут же разбилась, наполнив воздух резким спиртовым духом. Осколки стекла смешались с грязью на полу.
— Вот теперь картина полная, — констатировала Наталья. — Грязь, водка и мусор. Твоя естественная среда обитания, Вадик. Живи в ней.
— Сука! — взвыл он, барахтаясь в осколках и бумажках. — Я тебе дверь выломаю! Я тебе жизнь испорчу! Ты приползешь ко мне! Ты с голоду сдохнешь без меня!
— Я с голоду сдохну с тобой, — отрезала Наталья. — А без тебя я, наконец, начну есть. Ключи от квартиры оставь себе на память. Замки я сменю через час. Мастер уже едет. Я вызвала его, пока ты половой тряпкой работал.
Она отвернулась от лестницы. Для неё этот человек внизу перестал существовать. Он стал просто шумом, фоном, неприятным запахом, который скоро выветрится.
Вадим продолжал орать, изрыгая проклятия, угрожая, что расскажет всем, какая она истеричка, что уволит её, что засудит. Его голос срывался на визг, отражаясь от стен подъезда, но никто из соседей больше не вышел. Люди умеют чувствовать, когда скандал перерастает в приговор, и предпочитают не вмешиваться в исполнение казни.
Наталья подошла к своему разбитому ведру. В нем еще оставалось немного воды на дне. Она выплеснула остатки в сторону лестницы, даже не глядя, попала ли на мужа. Затем она подняла с пола пустую пластиковую емкость. Трещина на боку ведра была заметной, но пользоваться еще можно было.
— Надо воды набрать, — сказала она сама себе вслух. — Еще полтора пролета мыть.
Она спокойно, не оглядываясь, пошла к лифту, чтобы спуститься на первый этаж в каморку консьержки, где был кран. Вадим остался лежать внизу, в куче мусора и битого стекла, мокрый, грязный и абсолютно, окончательно одинокий. Дверь лифта закрылась за ней, отсекая его вопли, как нож гильотины. Скандал закончился. Началась жизнь.
