— Да сколько можно там сидеть? У меня автобус через пятнадцать минут, а он воду льет, будто в сауне! — Наталья со злостью дернула ручку двери ванной комнаты. Заперто. За тонкой фанерой шумела вода, и слышалось невнятное мычание какой-то попсовой мелодии.
Иван, сидевший на кухне с чашкой чая, даже не повернул головы. Он медленно жевал бутерброд, глядя в экран телефона, словно происходящее в коридоре его совершенно не касалось. Наталья чувствовала, как внутри закипает глухая, тяжелая злоба. Это было не просто раздражение, а физическое ощущение тесноты, от которого сводило скулы.
Квартира, их маленькая, но уютная «двушка», за последние три дня превратилась в полосу препятствий. Посреди узкого коридора, перекрывая проход к кухне и туалету, стояла старая советская раскладушка с провисшим брезентом. На ней грудой лежало скомканное серое одеяло, из которого торчала подушка без наволочки — Егор так и не удосужился заправить постель, хотя время близилось к восьми утра.
Наталья сделала шаг назад и тут же споткнулась о массивный, пыльный баул, приткнутый к обувной полке. Из расстегнутой молнии вываливался рукав клетчатой рубашки. Но хуже всего был запах. Спертый, тяжелый дух немытого тела, дешевых сигарет и несвежих носков, который, казалось, въелся в обои. Она привыкла к запаху чистоты, к легкому аромату кондиционера для белья, а теперь, возвращаясь домой или просыпаясь утром, первым делом ощущала эту кислую, мужскую вонь.
— Ваня, сделай что-нибудь! — Наталья вошла в кухню и уперлась руками в стол, нависая над мужем. — Он там уже сорок минут. Мне на работу с грязной головой идти? Или зубы на кухне чистить, в раковине с посудой?
Иван неторопливо дожевал, отхлебнул чай и только тогда поднял на жену тяжелый, недовольный взгляд. В его глазах не было понимания, только раздражение от того, что его отрывают от завтрака.
— Ну чего ты завелась с утра пораньше? Парень моется. Человек с дороги, привыкает к городскому ритму. Ну подождешь пять минут, не развалишься.
— Пять минут? — голос Натальи сорвался на визг, но она тут же осеклась, понизив тон. — Он зашел туда в семь пятнадцать! Сейчас без пяти восемь! Ваня, это ненормально. У нас один санузел, а не общественная баня. И вообще, почему его вещи валяются по всему проходу? Я чуть шею не свернула об его сумку.
Иван с грохотом опустил чашку на блюдце. Чай выплеснулся на клеенку, но он даже не обратил внимания.
— Тетка из деревни просила приютить племянника, пока он ищет работу в городе! Ты что, хочешь, чтобы я с родней поссорился? Подумаешь, поспит на раскладушке в коридоре! Не будь эгоисткой, потерпишь!
— Потерплю? — Наталья задохнулась от возмущения. — Я терплю уже третий день! Я не могу нормально пройти в туалет ночью, потому что боюсь наступить на твоего родственника. Я не могу приготовить завтрак, потому что на столе стоят его грязные кружки с засохшим кофе! Он не ищет работу, Ваня! Он целыми днями лежит на этой раскладушке и смотрит видео в телефоне!
Дверь ванной наконец щелкнула. В коридор вывалилось облако густого, влажного пара, пахнущего дешевым гелем для душа. Егор, распаренный, красный, с полотенцем, небрежно намотанным на бедрах, вышел, шлепая мокрыми ногами прямо по ламинату. Его широкая спина лоснилась от влаги, а на груди темнели мокрые волосы.
— О, теть Наташ, доброе утро! — зычно гаркнул он, ничуть не смущаясь своей полунаготы. — Свободно, залетайте! Водичка — огонь, я там, правда, бойлер почти весь слил, но вам, наверное, хватит ополоснуться.
Он прошел мимо неё на кухню, задев влажным плечом. Наталья брезгливо отшатнулась, прижавшись к стене. Егор бесцеремонно отодвинул стул, сел напротив Ивана и потянулся к хлебнице.
— Дядь Вань, хлебушка не осталось? А то жрать охота после душа, сил нет.
Наталья метнулась в ванную, надеясь успеть хоть как-то привести себя в порядок. То, что она увидела внутри, заставило её замереть на пороге. Зеркало было настолько запотевшим, что в нем ничего не отражалось. На полу, на пушистом коврике, который она стирала в прошлые выходные, растекалась огромная лужа. Вся полка с её косметикой была забрызгана водой и мыльной пеной. Крышка от зубной пасты валялась в раковине, а сама паста, выдавленная неаккуратным комком, присохла к фаянсу.
Но самое отвратительное ждало её в самой ванной. На бортике лежал одноразовый бритвенный станок, забитый черной щетиной. Егор даже не удосужился его промыть.
— Свиньи… — прошипела Наталья, чувствуя, как к горлу подступает ком.
Времени на уборку не было. Она кое-как умылась холодной водой, потому что горячая действительно закончилась — бойлер показывал критический минимум. Чистить зубы пришлось, стараясь не смотреть на чужую бритву. Вытирая лицо, она услышала громкий хохот с кухни. Муж и племянник обсуждали что-то веселое, явно довольные жизнью.
Наталья вышла из ванной, уже одетая, с сумкой на плече. Ей хотелось швырнуть в них чем-нибудь тяжелым, разбить эту идиллию, заставить их заметить её существование. Но она лишь молча прошла мимо кухни.
— Теть Наташ, а вы колбасу куда дели? — донесся до неё голос Егора, когда она уже обувалась, балансируя на одной ноге, чтобы не наступить на грязный носок, валяющийся у порога. — В холодильнике только сыр, а я сыр не очень.
— Наталья, — голос Ивана звучал строго, по-хозяйски. — Ты слышишь? Парень спрашивает. Мы вечером магазин планировали, ты список составила? А то Егору надо питаться нормально, он мужик растущий, ему силы нужны работу искать.
Она выпрямилась, глядя на свое отражение в зеркале прихожей. Усталое лицо, темные круги под глазами.
— Колбаса закончилась, — бросила она сухо, открывая замок. — А список я не составила. У твоего «растущего мужика» есть руки и ноги. Пусть сходит и купит. И заодно приберет за собой в ванной.
— Ты чего дерзишь? — Иван привстал со стула, его лицо налилось краской. — Я тебе русским языком сказал…
Наталья не стала дослушивать. Она вышла в подъезд и захлопнула дверь, отсекая от себя запах пота, сырости и безнадежности, который теперь назывался её домом. Но даже здесь, на лестничной клетке, ей казалось, что этот запах преследует её, въевшись в одежду и волосы. Это было вторжение. Грубое, наглое вторжение в её жизнь, и Иван, её муж, был не защитником крепости, а тем, кто с радостью открыл ворота варварам.
Рабочий день тянулся бесконечно, но мысль о возвращении домой вызывала у Натальи не привычное предвкушение отдыха, а липкую, холодную тревогу. Она специально задержалась в офисе, перебирая бумаги, лишь бы оттянуть момент, когда ключ повернется в замке. Но идти было больше некуда.
В квартире гремел телевизор. Звук был выкручен на такую громкость, что басы отдавались вибрацией в полу прихожей. Наталья сняла туфли, чувствуя, как гудят уставшие ноги, и сразу наткнулась взглядом на грязные кроссовки сорок пятого размера, брошенные посреди прохода. Грязь с подошвы уже успела засохнуть и осыпаться на чистый коврик серыми хлопьями.
Она прошла в комнату и замерла. Егор лежал на диване, развалившись так широко, что занимал собой почти весь диван. Его босые ступни с грубой, желтоватой кожей на пятках покоились прямо на журнальном столике, бесстыдно приминая вязаную салфетку ручной работы. Рядом, на полированной поверхности, стояла грязная тарелка с остатками кетчупа и горкой обглоданных куриных костей.
Наталья узнала тарелку. И кости тоже узнала. Это было куриное филе, которое она вчера замариновала и пожарила, рассчитывая на два ужина. Теперь сковорода, судя по всему, была пуста.
— О, теть Наташ! — Егор даже не убрал ноги со стола, лишь лениво махнул рукой, в которой был зажат пульт. — А вы рано сегодня. Мы тут с дядь Ваней новости смотрим, про политику. Жесть, че в мире творится, да?
Наталья молча подошла к телевизору и выдернула шнур из розетки. Экран погас, оборвав на полуслове крик телеведущего. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием самой Натальи.
— Ты чего творишь? — из кухни, вытирая руки вафельным полотенцем, вышел Иван. Его лицо выражало смесь удивления и нарастающей агрессии. — Мы смотрели. Включи обратно.
— Он съел наш ужин, — тихо, но четко произнесла Наталья, указывая пальцем на гору костей. — Он лежит ногами на столе, где мы пьем чай. Ваня, это не гость. Это оккупант. Когда он уедет? Я хочу знать точную дату. Прямо сейчас.
Егор, почувствовав, что запахло жареным, наконец спустил ноги на пол и сел, приняв обиженный вид.
— Да ладно вам, теть Наташ, жалко, что ли? Я с поезда голодный был, дядь Ваня сказал — бери, что хочешь, не стесняйся. Мы ж свои люди.
— Когда. Он. Уедет? — повторила Наталья, глядя только на мужа.
Иван медленно скомкал полотенце и швырнул его на кресло. Он подошел к жене вплотную, так близко, что она почувствовала запах перегара — они пили, и явно не чай.
— Ты меня достала, Наташа, — проговорил он низким, вибрирующим от злости голосом. — Ты мелочная, жадная баба. Пацан кусок курицы съел, а ты устроила трагедию мирового масштаба. Тебе костей жалко? Для родной крови жалко еды?
— Мне жалко свою жизнь! — выкрикнула она, теряя контроль. — Я не нанималась обслуживать твоего племянника! Пусть валит в хостел, в гостиницу, на вокзал! Мне плевать! Завтра же!
Взгляд Ивана остекленел. Он вдруг резко, больно схватил Наталью за запястье и потащил её в коридор. Она попыталась вырваться, царапая его руку свободной ладонью, но хватка у мужа была железной. Он подвел её к стене, где висел красивый перекидной календарь с пейзажами — подарок коллег.
— Дату тебе? — прорычал он. — Числа тебе нужны?
Иван свободной рукой рванул календарь со стены. Плотная бумага затрещала, скрепка отлетела куда-то в угол. Он скомкал глянцевые листы, превращая красивые картинки в уродливый бумажный шар, и швырнул его под ноги жене.
— Нет больше дат! — заорал он ей в лицо, брызгая слюной. — Родственник останется ровно на столько, на сколько нужно роду! Слышишь меня? Роду! А если тебе не нравится тесниться, если ты такая нежная — вон там дверь! Собирай свои манатки и вали! Квартира на мне записана, так что хозяйка тут не ты, а тот, кого я скажу!
Наталья стояла, прижимая к груди ноющее запястье. Страх ушел. Осталось только ледяное, прозрачное понимание: это конец. Человека, которого она любила, больше нет. Есть вот этот потный, агрессивный самец, защищающий свою стаю.
Иван, тяжело дыша, развернулся и пошел на кухню.
— Егор! — рявкнул он. — Иди сюда. Чай будем пить.
Племянник, шаркая ногами и виновато (но с явным торжеством в глазах) косясь на Наталью, просочился на кухню.
Наталья, словно под гипнозом, пошла следом. Она встала в дверном проеме, наблюдая. Иван открыл верхний шкафчик. Там, в глубине, стояла её любимая кружка — тончайший костяной фарфор, изящная, с ручной росписью. Она пила из неё только по утрам, берегла, даже мыла всегда сама, боясь доверить посудомойке.
Иван достал кружку. На мгновение он встретился глазами с женой. Наталья мотнула головой — едва заметно, умоляюще. Не трогай. Только не это. Это моё. Личное.
Иван усмехнулся — криво, зло. И с размаху поставил хрупкий фарфор на стол перед Егором.
— На, Егорка, пей, — громко сказал он, демонстративно наливая в изящную чашку черный, как деготь, чифир из заварника. — Из хорошей посуды вкуснее. А то хозяйка наша совсем берега попутала, вещи жалеет. Пей, не бойся. Разбил бы — на счастье было бы.
— Спасибо, дядь Вань, — Егор обхватил тонкими пальцами кружку, его широкая ладонь полностью скрыла рисунок. Он поднес её к губам и громко, со свистом отхлебнул.
Иван повернулся к Наталье, скрестив руки на груди.
— А теперь, — спокойно, с расстановкой произнес он, — если ты сейчас откроешь рот и скажешь хоть слово против, я выкину твою косметику в мусоропровод. Всю. Поняла?
Наталья смотрела, как Егор пьет из её чашки, оставляя жирные следы губ на золотом ободке. Внутри неё что-то оборвалось. Тонкая струна, державшая всё это время её терпение и воспитание, лопнула с глухим звоном. Она молча развернулась и ушла в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Но даже через закрытую дверь она слышала их довольный, победительный смех.
Два часа ночи. Цифры на электронных часах пульсировали ядовито-зеленым светом, отмеряя секунды бессонницы. Наталья лежала на спине, глядя в темный потолок, и чувствовала, как вибрирует пружина матраса от каждого звука, доносящегося из коридора. Стены в доме были тонкими, панельными, но сегодня они казались сделанными из бумаги.
За дверью спальни, там, где в узком проходе была втиснута раскладушка, не умолкал голос. Егор не просто разговаривал по телефону — он вёл светскую беседу, полную самодовольства и пошлого смеха.
— Да ты че, малая, я тебе отвечаю! — басил он, и этот гулкий, утробный звук проникал прямо в черепную коробку Натальи. — В городе сейчас, да. У дядьки вписался. Хата нормальная, жить можно. Ты подтягивайся, если че, замутим тему… Гы-гы-гы…
Этот смех — отрывистый, гогочущий, похожий на звуки, издаваемые гиеной, — был невыносим. Наталья перевернулась на бок, накрыла голову подушкой, сжимая её изо всех сил, так, что зашумело в ушах. Но голос племянника пробивался и сквозь перья. Он был вездесущ, как плесень.
Рядом, на второй половине кровати, было пусто. Постель Ивана оставалась холодной и нетронутой. Он так и не пришел спать.
Наталья отшвырнула подушку и резко села. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая рваный ритм. Терпение лопнуло не со звоном, а с глухим, тяжелым треском, как ломается сухая ветка под ногой. Она нащупала тапочки, встала и решительно направилась к двери. Ей было всё равно, что она в ночной сорочке, без макияжа, с растрепанными волосами. В этом доме больше не было места стеснению, осталось только желание убивать или быть убитой.
Она распахнула дверь спальни. В коридоре было темно, лишь синеватый свет от экрана смартфона подсвечивал довольное, лоснящееся лицо Егора. Он лежал на спине, закинув руку за голову, и даже не подумал прервать разговор при её появлении.
— Ладно, тут тетка вышла, походу, кипишевать будет. Давай, перезвоню, — он лениво тыкнул в экран и уставился на Наталью с наглой ухмылкой. — Че, теть Наташ, водички захотелось? А мы тут сидим, культурно отдыхаем.
Из кухни тянуло сизым дымом. Не запахом пригоревшей еды, а едким, густым смрадом дешевого табака. Наталья почувствовала, как перехватывает дыхание. В их квартире никогда не курили. Это было железное правило, аксиома, установленная десять лет назад. Даже гости всегда выходили на балкон или на лестничную площадку.
Она прошла мимо Егора, едва не наступив на его свисающую с раскладушки ногу, и вошла на кухню.
Картина, открывшаяся ей, напоминала сцену из привокзального шалмана. На столе, прямо на клеенке, без всяких досок, была нарезана колбаса крупными, неровными ломтями. Рядом стояла запотевшая бутылка водки, уже наполовину пустая, и банка соленых огурцов, рассол из которой пролился лужицей на стол.
Иван сидел у окна, расстегнув верхние пуговицы рубашки. Его лицо было красным, отечным, глаза мутными. В руке он держал дымящуюся сигарету, стряхивая пепел прямо в блюдце из-под варенья. Форточка была приоткрыта, но дым не уходил — он тяжелым облаком висел под потолком, впитываясь в занавески, в обои, в полотенца.
— Ты куришь на кухне? — голос Натальи прозвучал тихо, почти шепотом, но в этой тишине он был страшнее крика.
Иван медленно повернул голову. Он затягивался глубоко, с наслаждением, демонстративно выпуская струю дыма в сторону жены.
— Курю, — просто ответил он, и его голос был пропитан холодной, пьяной злобой. — Имею право. Мой дом, моя кухня. Захочу — буду курить в постели. Захочу — костер посреди зала разведу. Еще вопросы есть?
Егор, уже подтянувшийся следом за Натальей, протиснулся к столу и плеснул себе водки в стопку.
— Дядь Вань, ну ты не кипятись, — примирительно, но с явной издёвкой протянул он. — Женщины, они ж такие, им порядок нужен. Теть Наташ, ну сядьте, накатите с нами, расслабьтесь. Че вы как неродная?
— Закрой рот, — Наталья даже не посмотрела в его сторону. Она смотрела только на мужа, пытаясь найти в его глазах хоть остатки того человека, с которым прожила десять лет. Но там была пустота. — Ваня, ты превратил наш дом в притон. Сейчас два часа ночи. Твой родственник орет по телефону, вы пьете водку, здесь дышать нечем. Я утром иду на работу. Ты понимаешь, что это невозможно?
Иван затушил окурок о блюдце, раздавив его с силой, так, что фильтр расплющился. Он встал, покачнувшись, и уперся руками в стол, нависая над бутылкой.
— Невозможно? — переспросил он, скривив губы. — А я тебе скажу, что невозможно. Невозможно жить с бабой, которая пилит тебя за каждый чих. Которая жалеет кусок хлеба для родни. Которая смотрит на тебя как на дерьмо, потому что ты решил расслабиться после работы.
Он схватил бутылку и плеснул водки прямо на пол, под ноги Наталье.
— Вот тебе! Помой полы, ты ж любишь чистоту! — заорал он вдруг, и вены на его шее вздулись. — Это мужской разговор! Мы тут с племянником жизнь обсуждаем, планы строим! А ты стоишь тут в своей ночнушке и указываешь мне, где курить?
— Ваня, ты пьян, — Наталья отступила на шаг, чувствуя, как липкий страх сменяется ледяным отвращением. Запах водки, перемешанный с табаком, вызывал тошноту.
— Я трезвее тебя! — рявкнул Иван. — Я наконец-то прозрел! Я увидел, какая ты на самом деле мелочная тварь. Егор мне глаза открыл. Пацан простой, деревенский, но он суть видит! А ты… Ты эгоистка!
Егор, сидевший на стуле, довольно ухмыльнулся и достал из пачки сигарету. Он чиркнул зажигалкой, и огонек осветил его торжествующее лицо.
— Дядь Вань, разрешишь? — спросил он, уже зная ответ.
— Кури, Егор! — Иван широким жестом обвел кухню. — Кури где хочешь! Хоть здесь, хоть в коридоре! Пусть дышит, раз ей не нравится!
Егор с наслаждением затянулся и выдохнул густое облако дыма прямо в сторону Натальи. Она закашлялась, махая рукой перед лицом.
— Если тебе не нравится, — Иван понизил голос до зловещего шепота, подходя к ней вплотную, — то никто тебя здесь не держит. Дверь не заперта. Чемоданы на антресолях. Не устраивает табачный дым? Не устраивает моя родня? Вали! Собирай свои тряпки и катись на все четыре стороны. А мы тут сами разберемся, по-мужски.
Наталья смотрела на него, и пелена спала с глаз окончательно. Перед ней стоял не муж. Перед ней стоял чужой, враждебный человек, который получал садистское удовольствие от её унижения. Он не просто защищал племянника — он использовал Егора как инструмент, чтобы сломать её, чтобы показать, кто здесь власть.
— Ты выгоняешь меня из дома? — спросила она тихо. В её голосе не было слез, только сухая констатация факта.
— Я не выгоняю, — Иван ухмыльнулся, наливая себе новую стопку. — Я предлагаю тебе выбор. Или ты затыкаешься, идешь в свою комнату, закрываешь дверь и не отсвечиваешь, пока мы отдыхаем. Или ты уходишь совсем. Потому что Егор останется здесь. И курить мы будем здесь. И жить мы будем так, как я сказал. Решай.
Наталья перевела взгляд на Егора. Тот сидел, развалившись на стуле, с сигаретой в зубах и рюмкой в руке, настоящий хозяин жизни, оккупант, захвативший территорию без единого выстрела. Он подмигнул ей, нагло и грязно.
В этот момент Наталья поняла, что спорить бессмысленно. Никакие слова не пробьют эту стену пьяной солидарности и бытового хамства. Она молча развернулась и вышла из кухни, сопровождаемая звоном чокающихся рюмок и пьяным смехом. Дым полз за ней по коридору, как ядовитая змея, заполняя собой всё пространство квартиры, которая когда-то была её домом. Больше здесь воздуха не было.
Наталья не плакала. Слёзы высохли где-то внутри, превратившись в сухую, звенящую пустоту. Она действовала механически, словно робот, выполняющий заложенную программу эвакуации. Достала из шкафа дорожную сумку, смахнув с нее пыль, и начала методично складывать вещи. Только самое необходимое: белье, джинсы, несколько свитеров, документы, зарядку для телефона.
Всё, что было нажито за десять лет — шторы, которые она подшивала вручную, книги, уютные пледы, посуда, — всё это вдруг потеряло ценность. Эти вещи были пропитаны ложью, как кухня была пропитана табачным дымом. Они принадлежали той жизни, которая закончилась сегодня в два часа ночи под звон граненых стаканов.
Из кухни доносился пьяный гул. Иван что-то доказывал племяннику, стуча кулаком по столу, а Егор поддакивал, периодически взрываясь своим гиеноподобным смехом. Они праздновали победу. Победу над женщиной, над уютом, над здравым смыслом.
Наталья застегнула молнию на сумке. Она подошла к туалетному столику, сняла с пальца обручальное кольцо. Тонкий ободок золота, который когда-то казался ей символом вечности, теперь выглядел как кандалы. Она положила его на гладкую поверхность столика, рядом с фотографией, где они с Иваном, счастливые и загорелые, улыбались на фоне моря. Фотографию она перевернула лицом вниз.
Выйдя в прихожую, она обулась, стараясь не шуметь. Но это было излишне — за стеной кухни гремела музыка, которую включили на телефоне. Шансон вперемешку с матом. Наталья накинула пальто, взяла сумку и, не оглядываясь, открыла входную дверь.
Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине подъезда. Она сбежала по лестнице, не дожидаясь лифта, выскочила в прохладную ночную тьму и только там, вдохнув полной грудью свежий воздух, поняла, что свободна.
Прошло два месяца.
Осень окончательно вступила в свои права, заливая город холодными дождями. Иван сидел на кухне, глядя в окно, покрытое слоем жирной копоти. На столе перед ним высилась гора немытой посуды. Тарелки с присохшими остатками еды громоздились, как руины древнего города, чашки с плесенью на дне образовывали второй ярус.
В квартире стоял тяжелый, затхлый запах. Смесь прокисшего мусора, который никто не выносил уже неделю, грязного белья и перегара. Раскладушка из коридора исчезла, но легче не стало — Егор перебрался в гостиную, оккупировав диван. Теперь там, среди разбросанных носков и пачек из-под чипсов, он проводил свои дни, играя в приставку, которую «одолжил» у приятеля.
— Дядь Вань! — крикнул Егор из комнаты, не отрываясь от экрана. — Там в холодильнике пусто! Ты ж зарплату получил, сходил бы за пельменями. И пивка захвати, а то сушняк давит.
Иван сжал виски руками. Голова болела тупо, ноюще. «Растущий мужик», как он его называл, так и не нашел работу. Зато нашел местных дружков, с которыми регулярно устраивал посиделки в квартире дяди. Иван пытался возмущаться неделю назад, когда они прожгли сигаретой обивку кресла, но Егор лишь ухмыльнулся и напомнил: «Ты же сам сказал — родня, всё общее, гуляем».
Иван посмотрел на свои руки. Рубашка была несвежей, пуговица на манжете оторвана. Раньше он этого даже не замечал — чистые, выглаженные рубашки появлялись в шкафу сами собой, словно по волшебству. Еда возникала в холодильнике. Пол блестел. Теперь волшебство исчезло, оставив после себя липкую грязь реальности.
Он медленно достал телефон. Палец завис над контактом «Наташа». Он звонил ей уже раз двадцать за этот месяц. Сначала требовал вернуться, кричал, что она не имеет права. Потом, когда закончились чистые носки, начал просить. Последние дни он был готов умолять.
Гудки шли долго. Иван уже хотел сбросить, когда в трубке раздался спокойный, чужой голос:
— Да. Я слушаю.
— Наташ… — голос Ивана дрогнул. — Наташ, это я. Не вешай трубку, пожалуйста.
— У тебя одна минута, Иван. Я на работе, мне некогда, — отрезала она. В её голосе не было ни злости, ни обиды. Только ледяное равнодушие, которое пугало больше любых истерик.
— Наташа, возвращайся, — выдохнул он, глядя на таракана, ползущего по стене. — Я не могу так больше. Я его выгоню, слышишь? Прямо сегодня выгоню к чертовой матери! Я был неправ, я дурак был пьяный. Ну прости ты меня! Дом грязью зарос, я жрать нормально не могу, я на работе как бомж хожу… Мы же семья, десять лет всё-таки!
На том конце повисла пауза. Иван слышал, как Наталья о чем-то говорит с кем-то в сторону, смеется — легко, свободно. Потом она снова обратилась к нему:
— Ты ничего не понял, Ваня. Дело не в грязи. И не в еде. И даже не в Егоре.
— А в чем? В чем?! Я же говорю — выгоню его! — почти закричал он.
— Дело в том, что ты променял меня на стакан водки и дешевый авторитет перед сопляком, — четко произнесла Наталья. — Ты не семью защищал, ты тешил свое самолюбие. Ты унижал меня, чтобы чувствовать себя королем на своей заплеванной кухне. Ну как, чувствуешь? Корона не жмет?
— Наташа, ну давай поговорим, встретимся… Я изменюсь!
— Нет, Ваня. Я подала на развод. Бумаги придут тебе по почте. Квартиру делить будем через суд, если по-хорошему не захочешь разменять. А насчет грязи… — она на секунду замолчала. — Привыкай. Это теперь твоя естественная среда обитания. Ты её сам выбрал.
— Наташа!
— Прощай. И передавай привет «растущему организму». Пусть пельмени тебе сварит.
Короткие гудки ударили по ушам. Иван медленно опустил руку с телефоном. Экран погас, отражая его искаженное, постаревшее лицо.
— Дядь Вань! Ну че там с пельменями? — снова гаркнул из комнаты Егор. — И сигареты кончились, купи пачку!
Иван поднял глаза. Он посмотрел на гору грязной посуды, на окурок, плавающий в банке с рассолом, на пустую бутылку под столом. Впервые за два месяца он увидел всё это без пелены самообмана. Он остался один. В своей крепости, которую сам же и сдал варварам, выгнав единственного человека, который делал эти стены домом.
Он встал, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах, и пошел в коридор. Но не в магазин. Он подошел к двери гостиной, где развалившись на диване, лежал его племянник, и тихо, но страшно произнес:
— Вон.
Егор оторвался от игры, удивленно подняв бровь: — Че? Ты че, дядь Вань, белены объелся?
— Вон отсюда, — повторил Иван, и голос его сорвался на хриплый крик. — Собирай свои шмотки и вали! Чтобы духу твоего здесь через пять минут не было!
Егор испуганно вскочил, но Иван уже не смотрел на него. Он сполз по стене на пол, закрыл лицо руками и завыл — глухо, тоскливо, как побитая собака, понимая, что даже если он вычистит эту квартиру до блеска, чистоту той жизни, которую он разрушил своими руками, уже никогда не вернуть…
