— Ты называешь это ужином?! Картошка недосолена, а мясо пересушено! Я пашу как вол, прихожу домой, а ты даже пожрать нормально приготовить не можешь! Безрукая! — орал муж, отодвигая тарелку так резко, что она проехала по столу и, не удержав равновесия на краю, с грохотом рухнула на пол.
Осколки белого фаянса брызнули в разные стороны, словно шрапнель. Кусок говядины, который Ольга тушила три часа в винном соусе с розмарином, шлепнулся на линолеум, оставляя жирный коричневый след. Картофельное пюре, взбитое с молоком и сливочным маслом до состояния воздушного крема, теперь напоминало раздавленную грязную кашу у ног Романа.
Ольга стояла у плиты, сжимая в руке полотенце. Она не вздрогнула от звука разбитой посуды. За семь лет брака её нервная система покрылась такой толстой коркой, что пробить её простым криком было уже невозможно. Она смотрела на мужа с тем спокойным, пугающим вниманием, с каким смотрят на буйнопомешанного в клетке.
Роман сидел, развалившись на стуле, и тяжело дышал. Его лицо, пошедшее красными пятнами от ярости, лоснилось от пота. Галстук был сбит набок, верхняя пуговица рубашки расстегнута, открывая волосатую шею, на которой вздулась синяя жилка. Он пришел домой уже взвинченным. Ольга поняла это сразу, как только услышала, с какой злостью он проворачивал ключ в замке. На работе, видимо, снова был аврал, или начальник отчитал его при всех, и теперь Роману требовалось слить этот ядовитый коктейль из унижения и усталости. И самым удобным резервуаром для слива была она.
— Чего вылупилась? — рявкнул он, видя, что жена не бежит собирать осколки. — Я тебе русским языком сказал: жрать это невозможно! Ты чем весь день занималась? В телефоне сидела? Я деньги зарабатываю, чтобы продукты покупать, а ты их переводишь!
— Мясо было мягким, Рома, — произнесла Ольга ровным, лишенным эмоций голосом. Она даже не моргнула. — Я пробовала его перед подачей. Оно таяло во рту.
— Таяло?! — Роман вскочил, пнув ножку стола так, что чайные ложки в кружке звякнули. — Ты меня еще учить будешь, что мне вкусно, а что нет? Я жую эту подошву, и у меня челюсть сводит! Ты специально это делаешь? Чтобы меня до инфаркта довести?
Он подошел к ней вплотную. От него пахло несвежим потом, дешевым офисным кофе и той особой кислой вонью, которая исходит от злых, неудовлетворенных жизнью мужчин. Ольга почувствовала этот запах и едва заметно поморщилась.
— Убери это немедленно, — прошипел он, тыча пальцем в пол, где валялся ужин. — И положи мне что-нибудь съедобное. Если у тебя мозгов хватит найти в холодильнике еду, которую ты еще не испортила своей готовкой.
Ольга перевела взгляд на пол. Жирный соус медленно растекался по стыкам линолеума, подбираясь к светлому плинтусу. Она вспомнила, как выбирала этот кусок мяса на рынке, торгуясь с мясником за лучшую вырезку. Как чистила картошку, стараясь срезать кожуру максимально тонко. Как пробовала соус на соль, добавляя по крупинке, чтобы добиться идеального баланса. Всё это теперь было мусором. Просто грязью под ногами человека, который даже не попытался почувствовать вкус.
— Ты сегодня не в духе, — констатировала она, не делая попытки взять веник. — На работе проблемы?
Этот вопрос сработал как детонатор. Роман побагровел еще сильнее. Его бесило это её спокойствие. Ему нужны были оправдания, суета, испуганный лепет. Ему нужно было видеть, как она унижается, пытаясь загладить несуществующую вину. Только так он мог почувствовать себя значимым, большим, главным.
— Причем тут работа?! — заорал он, брызгая слюной. — Ты стрелки не переводи! Ты дома сидишь, у тебя одна обязанность — обеспечить мне быт! А я прихожу в свинарник, где мне подсовывают помои! Ты бесполезная! Абсолютно бесполезная баба!
Он вернулся к столу и плюхнулся обратно на стул, который жалобно скрипнул под его весом. На столе оставалась салатница — большая, стеклянная, наполненная свежими овощами, сыром фета и оливками. Греческий салат, его любимый. Ольга нарезала овощи крупными кубиками, как он любил, и заправила дорогим оливковым маслом, которое прятала в дальнем шкафу для особых случаев.
Роман схватил вилку и с остервенением ткнул ею в кусок огурца. Он жевал громко, чавкая, специально демонстрируя свое пренебрежение к культуре еды.
— Ну? — он говорил с набитым ртом, и кусочки пищи летели на скатерть. — Долго я буду ждать? Где тряпка? Где новая тарелка? Или мне с пола жрать, как собаке?
Ольга медленно отвязала пояс фартука. Ткань упала на столешницу рядом с плитой.
— Ты не собака, Рома, — тихо сказала она, глядя на то, как он ковыряется в салате, выискивая недостатки. — Собаки благодарны, когда их кормят. И они не кусают руку, которая дает им еду.
— Что ты вякнула? — он замер, не донеся вилку до рта. В его глазах зажегся недобрый, мутный огонек. — Ты меня с псом сравнила? Ты совсем страх потеряла?
— Я просто сказала, что ты ведешь себя хуже животного, — Ольга подошла к столу с другой стороны, встав напротив него. Между ними была лишь салатница и многолетняя пропасть взаимного непонимания. — Тебе не еда не нравится. Тебе просто нужно кого-то сожрать. И ты решил начать с меня.
Роман медленно положил вилку. Звук металла о стекло прозвучал как взвод курка. Он усмехнулся — криво, злобно, обнажая желтоватые зубы.
— Ах, вот как мы заговорили, — протянул он, глядя на салатницу перед собой. — Значит, я животное? Значит, я просто придираюсь? А может, это просто ты — криворукая идиотка, которая не может даже огурцы нормально порезать? Смотри, какие куски! Это для кого? Для лошади?
Он схватил салатницу двумя руками. Его пальцы побелели от напряжения. Ольга видела это движение, видела, как напряглись его плечи. Она знала, что сейчас произойдет, но не сделала ни шагу назад.
— Ты хочешь войны, Рома? — спросила она почти шепотом.
— Я хочу нормального отношения! — рявкнул он и резко дернул салатницу на себя, готовясь к следующему акту своего спектакля одного актера. — И я научу тебя уважать мужа, раз по-хорошему ты не понимаешь.
— Уважать? — переспросил он, и в его голосе прозвучало что-то лязгающее, металлическое. — Уважение, Оля, надо заслужить. А ты пока заслужила только пинка под зад.
Роман медленно, глядя ей прямо в переносицу, перевернул салатницу. Он сделал это не в порыве безумия, не швырнул её в стену, нет. Он сделал это с садистским расчетом, просто разжав пальцы над чистым участком пола, который еще не успел пострадать от его предыдущей выходки.
Тяжелое стекло ударилось о плитку с глухим, болезненным звуком, но, к удивлению, не разбилось. Зато содержимое выплеснулось веером. Маслянистая заправка брызнула на ножки стульев и на подол Ольгиного домашнего платья. Кубики феты, помидоры черри, кольца красного лука и маслины разлетелись по всей кухне, превращая идеально убранное пространство в помойку. Зеленые листья салата прилипли к полу, словно мокрые тряпки.
— Упс, — издевательски протянул Роман, разводя руками. На его губах играла довольная, сытая улыбка человека, который только что доказал своё превосходство. — Кажется, у кого-то руки не из того места растут. Или это гравитация виновата? Ну, чего стоим? Чего ждем?
Ольга молчала. Она смотрела на лужу оливкового масла, в которой плавал кусок перца. В её голове было странно пусто. Никакой обиды, никакой жалости к себе. Только холодное, кристально чистое понимание: перед ней сидит враг. Не муж, не любимый человек, с которым они когда-то мечтали о детях и доме у озера, а враг. Оккупант на её территории.
— Ты оглохла? — голос Романа стал жестче, он подался вперед, нависая над столом. — Я сказал: убирай. Живо! Я хочу видеть, как ты ползаешь. Это твое место, Оля. Твой уровень. Ты же больше ни на что не годна. Ни карьеры, ни мозгов. Только и можешь, что продукты переводить да кислой рожей светить.
Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что представление только начинается. Ему нравилось это ощущение власти. На работе он был винтиком, одним из многих, кого могли заменить в любой момент. Но здесь, в этих четырех стенах, он был царем и богом. Он мог казнить и миловать. И сегодня он выбрал казнь.
— Давай, давай, на коленки, — подгонял он её, видя, что она не двигается. — Тряпку в зубы и вперед. Чтобы через минуту здесь все блестело. Иначе я тебе эту тарелку на голову надену. Ты меня знаешь, я слов на ветер не бросаю.
Ольга перевела взгляд с пола на него. В её глазах не было страха, которого он так жаждал. В них было что-то темное, тяжелое, как грозовая туча.
— Ты хочешь, чтобы я убрала? — спросила она тихо.
— Я не хочу, я приказываю, — хмыкнул Роман, чувствуя себя победителем. — И не вздумай мне тут сцены устраивать. Я устал, я хочу есть. Нормальную еду, а не это дерьмо. Убери срач, а потом… Потом, так уж и быть, можешь разогреть мне борщ. Если он у тебя, конечно, не прокис, как твоя физиономия.
Борщ. Точно.
Ольга посмотрела на плиту. Там, на выключенной, но еще горячей конфорке, стояла большая пятилитровая кастрюля из нержавеющей стали. Она сварила его сегодня днем, вложив в него всю душу. Наваристый бульон на сахарной косточке, молодая свекла, много зелени, чеснок. Она помнила, как пробовала его, обжигая губы, и радовалась, что ужин получится идеальным. Борщ был густым, горячим, настоящим.
— Хорошо, — сказала она.
Это слово прозвучало так буднично, что Роман даже немного разочаровался. Он ждал сопротивления, чтобы сломать его. Ждал слез, чтобы насладиться ими. А она просто согласилась. Скучно.
— Ну вот, давно бы так, — буркнул он, расслабляясь и вытягивая ноги. Он даже позволил себе зевнуть, широко открыв рот. — Знай свое место, женщина, и в семье будет мир.
Ольга подошла к кухонному гарнитуру. Но вместо того, чтобы открыть шкафчик под раковиной и достать половую тряпку, она протянула руку к плите. Металл ручек кастрюли был теплым.
— Ты чего там копаешься? — лениво бросил Роман, не поворачивая головы. Он разглядывал пятно на своих брюках, прикидывая, отстирается ли оно. — Тряпка внизу, дура.
Ольга взялась за ручки обеими руками. Кастрюля была тяжелой, полной почти до краев. Жидкость внутри колыхнулась, ударившись о крышку. Ольга сняла крышку и положила её на столешницу. Из кастрюли вырвалось облако ароматного пара. Запах чеснока и вареного мяса наполнил кухню, смешиваясь с кислым духом агрессии.
Борщ был еще очень горячим. Не кипяток, конечно, он успел немного остыть за полчаса, но температура была градусов семьдесят. Достаточно, чтобы согреть. Или чтобы объяснить кое-что доходчивее любых слов.
Она повернулась к мужу. Лицо её было абсолютно спокойным, словно маска из гипса. Ни один мускул не дрогнул.
— Ты просил борща, — произнесла она, делая шаг к столу.
— Ну наконец-то, — фыркнул Роман. — Наливай давай. И сметаны не забудь. И хлеба отрежь, черного.
Он даже не посмотрел на неё. Он был уверен в своей полной, безграничной безнаказанности. Он сидел, развалившись, раскинув ноги, открытый и уязвимый в своем самодовольстве. Он думал, что дрессировка прошла успешно.
Ольга подошла вплотную. Она стояла так близко, что чувствовала тепло, исходящее от кастрюли, сквозь ткань своего платья.
— Сметаны не будет, Рома, — сказала она. — Будет только подача.
Роман поднял глаза, собираясь рявкнуть очередную гадость про её неумение обслуживать, но слова застряли у него в горле. Он увидел её взгляд. И в этом взгляде он увидел бездну, в которую сейчас полетит всё его мнимое величие. Но среагировать он уже не успевал.
Роман увидел движение её рук, но его мозг, отравленный чувством собственного превосходства, отказался обрабатывать сигнал опасности вовремя. Он всё ещё сидел в позе хозяина жизни — ноги широко расставлены, руки скрещены на груди, на губах застыла презрительная ухмылка. Он ждал, что жена сейчас поставит кастрюлю на подставку и начнет суетливо искать половник, униженно спрашивая, достаточно ли ему гущи.
Но кастрюля не опустилась на стол.
Ольга плавно, без рывков, наклонила тяжелую емкость из нержавейки. Гравитация сделала своё дело. Густая, насыщенная бордовая лава перелилась через край. Это было похоже на замедленную съемку: сначала показался золотистый от жира бульон, затем тяжелая волна свеклы, капусты и кусков разваренной говядины рухнула вниз.
Прямо ему в пах. Прямо на дорогие брюки, которыми он так кичился перед коллегами.
Первые полсекунды в кухне стояла тишина, нарушаемая лишь влажным шлепком еды о ткань и кафель. Жидкость мгновенно пропитала тонкую шерсть брюк и добралась до кожи. Температура была идеальной для еды, но невыносимой для тела — градусов семьдесят вязкой, жирной боли.
— А-а-а-а! — этот звук вырвался из горла Романа не сразу, а когда тепловой удар достиг нервных окончаний. Это был не крик мужчины, это был визг ошпаренного животного.
Он подскочил, сшибая стул. Его лицо перекосилось, глаза вылезли из орбит, на лбу мгновенно выступила испарина. Он схватился руками за мокрую, дымящуюся ткань, пытаясь оттянуть её от кожи, но горячий жир уже сделал своё дело — он прилип. Капуста и кубики картошки сыпались с него на пол, смешиваясь с раздавленным ранее салатом и оливковым маслом.
— Сука! Ты что творишь?! Ты меня сварила! — орал он, прыгая на месте и пытаясь стряхнуть с себя остатки ужина. — Больно! Тварь! Ты мне всё сожгла!
Он метался по кухне, натыкаясь на углы, матерясь так, что, казалось, штукатурка сейчас осыплется с потолка. Его руки были в жирном бульоне, рубашка забрызгана красными каплями, словно кровью. Вся его спесь, всё его величие лопнули в одно мгновение, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь жалкого, перепуганного и страдающего от боли мужика в испачканных штанах.
Ольга стояла на том же месте. Она медленно вернула кастрюлю в вертикальное положение. Внутри оставалось еще немного, на дне. Она спокойно, без лишнего стука, поставила пустую посуду на стол, прямо на чистую скатерть. На металлическом боку кастрюли остался длинный, мутный подтек.
— Кушай, Рома, — произнесла она. Её голос звучал пугающе обыденно, словно она просто пожелала ему приятного аппетита. — Ты же жаловался, что я о тебе не забочусь. Что еда невкусная. Теперь ты весь в ней. Вкусно тебе? Соли хватает?
— Я тебя убью! — взвизгнул Роман, стягивая ремень дрожащими, скользкими руками. Пуговица отлетела и покатилась по полу. — Ты понимаешь, что ты наделала?! Это ожог! Ты мне яйца сварила, идиотка!
Он наконец расстегнул брюки и рывком спустил их вместе с бельем, оставшись стоять посреди кухни голый по пояс снизу, в одной рубашке и носках. Его кожа на бедрах и животе была пунцово-красной, распаренной, от неё шел пар. Это было больно, жгло немилосердно, но Ольга знала — это не смертельно. Это просто очень, очень доходчиво.
— Не убьешь, — ответила она, глядя на это жалкое зрелище с брезгливостью, с какой смотрят на раздавленного таракана. — Кишка тонка. Ты только на словах герой, пока я молчу и терплю. А как получил ответку — сразу завизжал, как свинья на убое.
Роман, кряхтя и шипя сквозь зубы, пытался найти чем вытереться. Он схватил со спинки стула то самое кухонное полотенце, которое Ольга сжимала в начале вечера, и начал яростно тереть покрасневшую кожу, только усугубляя боль.
— Ты за это ответишь… — прохрипел он, глядя на неё исподлобья налитыми кровью глазами. — Ты мне за эти штанины заплатишь. И за лечение. Ты хоть знаешь, сколько они стоили?!
— Знаю, — кивнула Ольга. — Ровно половину моей зарплаты, которую ты у меня забирал «в общий бюджет», чтобы я не тратила на глупости. Считай, что я забрала свою долю обратно. Натурой.
Кухня превратилась в сюрреалистическую картину побоища. Пол был залит красно-коричневой жижей, в которой плавали овощи, куски мяса и осколки тарелки. Посреди этого хаоса валялись мокрые брюки, превратившиеся в бесформенную тряпку. Стены были забрызганы каплями свекольного сока.
Роман сделал шаг к ней, намереваясь, видимо, ударить. В его глазах читалось желание уничтожить, размазать её по стене. Но его нога в носке наступила на кусок помидора из греческого салата, щедро политого маслом. Нога поехала вперед.
Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но законы физики сегодня были на стороне Ольги. Роман с глухим грохотом рухнул навзничь, прямо в лужу борща и осколков. Он приземлился на копчик так сильно, что у него перехватило дыхание, а зубы клацнули. Жирная жижа брызнула во все стороны, окончательно уделывая его рубашку.
— У-у-у… — протяжный стон вырвался из его груди.
Ольга не шелохнулась. Она не бросилась помогать, не протянула руку. Она просто наблюдала.
— Это был твой последний ужин здесь, Рома, — сказала она, глядя на барахтающегося в еде мужа. — Ресторан закрыт. Шеф-повар уволился.
Она перевела взгляд на стол. Там, рядом с пустой кастрюлей и нарезанным хлебом, лежала связка ключей с брелоком в виде логотипа автоконцерна. Ключи от его ненаглядного кроссовера, который он любил больше, чем её, больше, чем кого-либо на свете. Он протирал его тряпочкой каждое утро, сдувал пылинки, парковался так, чтобы никто не дай бог не задел дверью.
Ольга протянула руку и взяла ключи. Металл холодил пальцы.
— Что… Что ты делаешь? — прохрипел Роман снизу, пытаясь приподняться на локтях. Он увидел связку в её руках, и новая волна паники накрыла его, заставив на секунду забыть об ожогах. — Положи на место. Не смей! Оля!
— Ты сказал, что я ни на что не годна, — задумчиво произнесла она, взвешивая ключи на ладони. — Что у меня нет мозгов. Что я должна ползать. Знаешь, ты прав в одном: я действительно была дурой. Семь лет была дурой. Но я быстро учусь.
Она развернулась и пошла к окну. Роман задергался в своей жирной луже, пытаясь встать, но руки скользили по линолеуму, разъезжаясь в разные стороны, как у коровы на льду. Он выглядел нелепо и жалко, барахтаясь в смеси супа и салата, голый снизу, красный как рак.
— Стой! — заорал он. — Стой, сука! Машину не трогай!
Ольга подошла к окну. За стеклом была темная зимняя ночь. Фонарь во дворе тускло освещал сугробы, наметанные за последние дни снегопадом. Там было холодно, минус двадцать, не меньше.
Она решительно повернула ручку форточки. Морозный воздух, острый и свежий, ворвался в душную, пропахшую едой и скандалом кухню. Он ударил в лицо, прочищая мозги, даря ощущение свободы.
— Остынь, милый, — сказала она, не оборачиваясь. — Тебе полезно.
И разжала пальцы.
Связка ключей, блеснув хромированным брелоком в свете уличного фонаря, описала короткую дугу и беззвучно канула в темноту. Внизу, под окнами второго этажа, намело огромный сугроб — пухлый, рыхлый, никем не тронутый. Ключи вошли в него мягко, как нож в масло, не оставив на поверхности ничего, кроме крошечной, едва заметной воронки, которую тут же начало затягивать поземкой.
Роман застыл, глядя на черный прямоугольник открытой форточки. Его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег, но звука не было. Мозг отказывался верить, что это происходит на самом деле. Его машина. Его «ласточка». Ключи с чипом, дубликат которых стоил бешеных денег и который нужно было ждать из Германии месяц. В сугробе. Ночью. В минус двадцать.
— Ты… Ты выкинула… — просипел он, и этот шепот был страшнее крика.
Он дернулся к окну, забыв о том, что пол превратился в каток. Ноги в пропитанных жиром носках снова разъехались. Он вцепился в подоконник, подтягивая свое грузное, липкое тело вверх, и выглянул наружу. Темнота. Только снег кружится в свете фонаря, равнодушно засыпая двор.
— Где они?! Куда ты их кинула, тварь?! — заорал он в ночь, перевешиваясь через подоконник так сильно, что едва не выпал следом. Морозный воздух обжег его распаренную, мокрую от пота и борща кожу, заставив содрогнуться.
Ольга отошла от окна и спокойно направилась к кухонному шкафу. Её движения были плавными, почти механическими. Она достала свою любимую кружку — белую, с тонкими голубыми цветами, единственную вещь на этой кухне, которая ей все еще нравилась.
— Примерно под тополем, Рома, — ответила она, ставя чайник на подставку. Щелкнула кнопка, загорелся синий индикатор. — Но там глубоко. Я бы на твоем месте поторопилась. Снегоуборочная техника может проехать в любой момент. Или какой-нибудь собачник подберет.
Роман развернулся к ней. Его лицо было страшным: перекошенным от ярости, испачканным свеклой, с глазами, полными ненависти. С его рубашки капало на пол, голые ноги, покрытые красными пятнами от ожога, дрожали от холода и адреналина.
— Ты сдохнешь, — прошипел он, тяжело дыша. — Ты поняла? Я вернусь, и ты пожалеешь, что на свет родилась. Я тебя в психушку сдам. Я тебя на улице оставлю без копейки!
Он метнулся в коридор, оставляя за собой мокрые следы, похожие на кровавые отпечатки лап чудовища. Было слышно, как он с грохотом открывает шкаф-купе, как летят вешалки, как он матерится, пытаясь найти хоть какие-то штаны.
Ольга стояла и смотрела, как в чайнике начинают подниматься пузырьки. Вода закипала. Жизнь продолжалась. Ей было абсолютно всё равно, что он там кричит. Его угрозы, которые раньше заставляли её сердце сжиматься от страха, теперь звучали как назойливый шум радио, которое забыли выключить. Она перешагнула невидимую черту. Ту самую, за которой заканчивается терпение и начинается полное, ледяное безразличие.
Роман вернулся на кухню через минуту. Он натянул старые спортивные штаны прямо на липкое, неомытое тело. Его трясло. Он искал второй комплект ключей, шаря глазами по полкам, сбрасывая банки со специями на пол. Перец, соль, сушеный базилик смешались с борщом и салатом, создавая на полу чудовищное месиво.
— Где запасные?! — рявкнул он, подбегая к ней и хватая за плечо. Его пальцы больно впились в ее кожу. — Куда ты их дела? Говори, сука!
Ольга медленно повернула голову и посмотрела на его руку на своем плече. Потом подняла взгляд на его лицо.
— Убери руки, — сказала она тихо, но так жестко, что Роман невольно разжал пальцы. — Запасные ключи в бардачке. Ты сам их туда положил неделю назад, когда боялся потерять. Забыл?
Роман замер. На его лице отразилась мучительная работа мысли. Он вспомнил. Да, он положил их в машину. Машина закрыта. Ключи внутри. А те, что открывают двери — в сугробе.
Он взвыл. Это был звук полного бессилия. Он понял, что ему придется лезть в сугроб руками, рыть снег, как крот, в темноте, на морозе, пока его драгоценный автомобиль стоит закрытым.
— Я тебя ненавижу, — выплюнул он ей в лицо. — Чтоб ты сдохла, тварь. Это конец. Слышишь? Это конец!
— Я слышу, Рома, — кивнула Ольга, доставая пакетик чая. — Дверь закрой с той стороны. Дует.
Роман метнулся в прихожую. Он наспех натянул пуховик поверх грязной рубашки, впрыгнул в ботинки, даже не зашнуровав их. Входная дверь распахнулась с ударом о стену.
— Ты мне за все заплатишь! За каждую царапину! — донесся его крик с лестничной площадки.
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что посыпалась побелка с потолка. Наступила тишина. Звенящая, плотная, настоящая тишина, которую не нарушал ни звук телевизора, ни его вечное брюзжание.
Ольга осталась одна посреди разгромленной кухни. Стены в бордовых брызгах, на полу — каток из жира и овощей, перевернутая мебель, осколки посуды. Холодный воздух из открытой форточки смешивался с запахом вареной свеклы и остывающего гнева.
Чайник щелкнул и выключился.
Ольга налила кипяток в кружку. Пар поднялся вверх, закручиваясь в спирали. Она не стала ничего убирать. Ни единой крошки. Она отодвинула ногой осколок тарелки, освобождая себе немного места у стола, и села на единственный уцелевший стул.
Внизу, во дворе, раздался отчаянный вопль. Это Роман добрался до сугроба и, видимо, не нашел ключи с первой попытки. Теперь он, должно быть, ползал там на коленях, разгребая снег голыми руками, матерясь на весь район и проклиная тот день, когда решил, что жену можно безнаказанно унижать.
Ольга сделала глоток чая. Горячая жидкость обожгла горло, разливаясь теплом по телу. Она посмотрела на свои руки. Они не дрожали.
Завтра будет сложный день. Нужно будет собирать вещи, искать квартиру, подавать на развод, делить имущество. Будут крики, угрозы, попытки манипуляций. Он будет звонить, умолять, потом снова угрожать. Родня будет звонить и говорить, что «надо терпеть» и «все так живут».
Но это будет завтра.
А сейчас она сидела посреди руин своей прошлой жизни, вдыхала морозный воздух и впервые за семь лет чувствовала, что ужин удался.
Она улыбнулась своему отражению в темном стекле духовки. Где-то внизу Роман продолжал выть на луну и рыть снег, но здесь, на третьем этаже, его голос уже не имел никакой власти.
Ольга взяла сухарик из вазочки, которую Роман чудом не смахнул, и с хрустом откусила. Удивительно, но даже простой сухарь казался сейчас вкуснее всего того, что она готовила ему годами. Потому что этот сухарь она ела сама. Свободная…
