— Немедленно уберите эти пыльные ковры! Я не просила вас делать перестановку в нашей гостиной! У нас современный ремонт, а вы превращаете квартиру в музей советского быта! Забирайте этот хлам и уезжайте!
Ольга стояла в дверном проеме, чувствуя, как сумка с ноутбуком оттягивает плечо, а привычный запах дорогого интерьерного диффузора с нотками сандала и бергамота безвозвратно утерян. Его вытеснил другой аромат — тяжелый, плотный, сладковато-тошнотворный запах залежалой шерсти, старой бумаги и того специфического средства от моли, которое, казалось, перестали выпускать еще в девяностых.
Ее гостиная, ее идеально выверенное пространство в стиле лофт, над которым дизайнер работал три месяца, перестала существовать. Больше не было холодных, благородных стен цвета мокрого асфальта. Не было ощущения воздуха и стерильной чистоты, ради которой они с Павлом брали этот безумный кредит на ремонт. Вместо этого перед глазами Ольги расстилалось бордово-коричневое безумие.
Огромный, во всю стену, ковер с оленями и сложным геометрическим орнаментом висел там, где еще утром была девственно чистая фактурная штукатурка. Он был темным, мрачным и словно поглощал весь свет из панорамных окон. В его густом ворсе, казалось, можно было рассмотреть всю историю пыли за последние полвека.
Людмила Ивановна сидела в глубоком кожаном кресле, которое теперь было накрыто вязаным пледом в желто-зеленую клетку. Она выглядела как полководец, успешно захвативший вражескую цитадель и уже начавший насаждать свои порядки. В руках у нее была чашка — не из тонкого сервиза Ольги, а своя, привезенная, пузатая, с золотой каемкой и отбитым краем.
— Оля, не говори ерунды, — спокойно, даже с некоторой снисходительностью ответила свекровь, делая громкий глоток. — Какой музей? Я жилой вид квартире придала. А то заходишь — как в операционную или в морг. Серые стены, стекло, железки эти твои… Холодом веет, неуютно. А ковер — это звукоизоляция и тепло. Натуральная шерсть, между прочим, сейчас такой не купишь, одни синтетические тряпки в магазинах.
Ольга прошла вглубь комнаты, стараясь не наступать на еще один ковер — узкую, истоптанную дорожку, которую Людмила Ивановна раскатала прямо поверх дорогого инженерного паркета. Каждый шаг давался с трудом, словно воздух в комнате стал густым от пыльной взвеси. Она подошла к стене и замерла. Ужас холодной волной прокатился по спине.
Ковер не висел в воздухе. Он держался на чем-то.
— Вы… вы что, сверлили стены? — голос Ольги стал низким и хриплым. Она протянула руку и отогнула тяжелый, колючий край ковра.
Под ним, в идеально ровной, дорогой декоративной штукатурке под бетон, виднелся грубо вбитый дюбель. Вокруг отверстия штукатурка пошла мелкими трещинами и осыпалась белой крошкой на плинтус.
— Ну а как я его повешу? На скотч, что ли? — фыркнула Людмила Ивановна, отставляя чашку на стеклянный столик. — Конечно, сверлила. Пашка у тебя перфоратор на балконе в шкафу держит, я нашла. Тяжелый, зараза, но я справилась. Там всего-то четыре дырки, зато теперь стена «играет». Смотри, как богато смотрится.
— Богато? — Ольга резко обернулась. — Вы испортили покрытие, квадратный метр которого стоит как вся ваша пенсия! Вы взяли без спроса инструмент, просверлили дыры в моем доме и повесили этот пылесборник, в котором, наверное, уже новая форма жизни зародилась!
Она обвела взглядом комнату. Масштаб бедствия не ограничивался текстилем. Стеклянные полки стеллажа, которые Ольга намеренно оставляла полупустыми для сохранения «воздуха», теперь были забиты под завязку. Там стояли тяжелые хрустальные вазы с резкими, агрессивными гранями, фарфоровые пастушки с отколотыми пальцами, какие-то деревянные шкатулки и целый полк керамических слоников, выстроенных по росту. Этот хлам давил, он физически занимал место, превращая стильный интерьер в подобие комиссионного магазина на окраине.
— Это хрусталь! Чешский! — возмутилась свекровь, заметив, куда смотрит невестка. — Я его в восемьдесят втором году по блату доставала! А ты — «пылесборник». Ты просто не понимаешь ценности вещей. У вас сейчас всё одноразовое: попользовался и выбросил. А это — на века.
— Людмила Ивановна, — Ольга подошла к столу, сдвинула пузатую чашку в сторону, оставив на стекле мокрый круг, и уперлась руками в столешницу. — Мне плевать на Чехию восемьдесят второго года. Мне плевать на натуральную шерсть. В моем доме этого не будет. У нас здесь не склад. Я сейчас переоденусь, и чтобы через десять минут, когда я выйду, стены были чистыми.
Свекровь даже не пошевелилась. Она смотрела на Ольгу снизу вверх тяжелым, уверенным взглядом человека, который точно знает: его не сдвинут. В этом взгляде читалось полное пренебрежение к чужому мнению. Для нее Ольга была не хозяйкой квартиры, а глупой девчонкой, которая играет в «дизайн», не понимая, как должна выглядеть настоящая, «богатая» жизнь.
— Ишь, раскомандовалась, — процедила Людмила Ивановна. — «Убирайте», «не будет». Ты сначала свои порядки устанавливать научись, а потом рот открывай. Павел придет — ему понравится. Мужику уют нужен, чтобы пришел и расслабился, а не боялся на диван сесть, чтобы пятно не поставить. Я для сына старалась. А ты, если тебе не нравится, можешь в спальне сидеть. Там я еще не вешала ничего. Пока.
Ольга почувствовала, как внутри закипает злость — не горячая, истеричная, а холодная, расчетливая. Свекровь не просто принесла вещи. Она метила территорию. Этими коврами, этими слониками, этим запахом старости она заявляла свои права на их жизнь, перечеркивая всё, что они с Павлом создавали.
— Вы ошибаетесь, — Ольга выпрямилась. — Я не буду сидеть в спальне. И Паше это не понравится. Вы сейчас же начнете это снимать. Или я вынесу всё это на помойку сама. Прямо сейчас.
— Только тронь, — голос Людмилы Ивановны стал жестким, в нем прорезались металлические нотки. — Только пальцем тронь мое имущество. Я этот ковер на себе через весь город тащила, такси нанимала. Это подарок! А подарки не выбрасывают.
В комнате повис тяжелый, спертый воздух. Запах нафталина стал, казалось, еще гуще, забивая легкие. Ольга поняла: разговоры кончились. Свекровь всерьез считала, что облагодетельствовала их семью, изуродовав квартиру, и отступать не собиралась.
Ольга молча развернулась и вышла в коридор. Ей не нужно было время на раздумья или успокоение. Она направилась прямиком к встроенному шкафу в прихожей, где хранился хозяйственный инвентарь. Дверца шкафа отъехала в сторону с мягким шелестом, открывая доступ к алюминиевой стремянке. Ольга вытащила её, ощущая холодный металл ладонями. Лестница была легкой, современной, функциональной — полной противоположностью тому монументальному уродству, которое сейчас висело в её гостиной.
Она вернулась в комнату, неся стремянку как штурмовое орудие. Людмила Ивановна, увидев невестку, даже не переменила позы, продолжая сидеть в кресле с выражением оскорбленного достоинства на лице. Она была уверена, что её авторитет и возраст — это бетонная стена, о которую разобьются любые попытки Ольги навести свои порядки.
Ольга с грохотом, нарочито громко, расставила стремянку прямо перед центральным ковром с оленями. Ножки лестницы царапнули по паркету, но сейчас ей было плевать даже на пол.
— Что ты удумала? — свекровь медленно поставила чашку на стол. В её голосе прозвучала первая нотка тревоги, смешанная с угрозой. — А ну убери лестницу. Не смей трогать вещь.
— Я предупреждала, — бросила Ольга, не глядя на женщину. Она поставила ногу на первую ступеньку.
Людмила Ивановна вскочила с кресла с неожиданной для её грузной фигуры прытью. Плед упал на пол, сбившись в бесформенную кучу.
— Слезь! — рявкнула она, подлетая к стремянке. — Ты что творишь, ненормальная? Упадёшь, шею свернешь, а мне потом отвечай! Не смей, я сказала!
Ольга проигнорировала крик и поднялась выше. Теперь её лицо было на уровне середины ковра. Вблизи он выглядел еще отвратительнее: ворс был свалявшимся, жестким, местами проеденным молью до основы. От него несло затхлостью так сильно, что у Ольги запершило в горле. Это был запах чужого, давно умершего дома, запах старости, который теперь въедался в её свежие обои.
Она потянулась к правому верхнему углу, где ковер крепился к дюбелю массивным металлическим кольцом.
— А ну пошла вон отсюда! — взвизгнула Людмила Ивановна и вцепилась обеими руками в боковину стремянки. Она дернула лестницу на себя.
Стремянка опасно качнулась. Ольга вскрикнула, судорожно хватаясь одной рукой за ворс ковра, чтобы удержать равновесие. Пальцы погрузились в колючую, жирную шерсть.
— Вы что, с ума сошли?! — закричала Ольга, глядя вниз на покрасневшее лицо свекрови. — Отпустите лестницу! Я сейчас упаду!
— Слазь, говорю! — Людмила Ивановна не отпускала. Наоборот, она навалилась всем телом на опору, блокируя Ольге путь вниз, и одновременно трясла конструкцию. — Не дам портить! Это память! Это деньги! Ты, сопля, жизни не видела, а туда же — выбрасывать! Я этот ковер по талонам брала!
Ольга поняла, что спускаться сейчас опаснее, чем продолжать. Злость ударила в голову горячей волной, вытесняя страх падения. Она уперлась коленом в перекладину, перенесла вес тела влево и с силой дернула угол ковра на себя.
Старое кольцо, пришитое суровыми нитками тридцать лет назад, не выдержало. Раздался треск разрываемой ткани. Угол ковра отделился от стены, обнажая белесый след штукатурки.
В тот же миг из потревоженного ворса вырвалось плотное серое облако. Это была не просто пыль — это была концентрированная грязь десятилетий. Мелкая, едкая взвесь, состоящая из частичек эпидермиса, высохших экскрементов пылевых клещей и уличной сажи, ударила Ольге в лицо. Она закашлялась, зажмурив глаза, но руку не разжала.
— Ах ты дрянь! — Людмила Ивановна, увидев, что ковер поврежден, буквально озверела. Она отпустила лестницу и схватила Ольгу за щиколотку, пытаясь стащить её вниз силой. — Порвала! Порвала, гадина!
— Уберите руки! — заорала Ольга, дрыгая ногой, чтобы стряхнуть цепкие пальцы свекрови.
Она рванула ковер второй рукой. Тяжелое полотно подалось, соскальзывая со второго крепления. Огромный пласт пыльной ткани накренился и, потеряв опору, тяжело рухнул вниз, накрыв собой половину стремянки и задев Людмилу Ивановну по плечу.
Удар был глухим и тяжелым, словно упал мешок с цементом. Комнату мгновенно заволокло серым туманом. В лучах заходящего солнца, пробивающегося сквозь жалюзи, было видно, как мириады пылинок кружатся в воздухе, оседая на глянцевых черных фасадах мебели, на дорогом диване, на стеклянном столике. Хай-тек был повержен. Теперь гостиная напоминала заброшенный чердак.
Людмила Ивановна, отшатнувшись от удара ковром, чихала, прикрывая рот ладонью, но боевого запала не растеряла. Она кинулась к своему сокровищу, которое теперь валялось бесформенной грудой на полу, и начала суетливо отряхивать его, поднимая новые клубы грязи.
— Испоганила! Всё испоганила! — причитала она, но в её голосе уже не было жалости, только ярость. Она подняла голову на Ольгу, которая, глотая пыльный воздух, спускалась со стремянки. — Ты мне за это заплатишь! Ты мне новый купишь! Ты хоть знаешь, сколько он сейчас стоит?! Это антиквариат!
Ольга спрыгнула с последней ступеньки. Её лицо было перепачкано серыми разводами, на зубах скрипел песок. Её идеальная белая блузка превратилась в тряпку. Она смотрела на свекровь с таким отвращением, словно перед ней было не живое существо, а гигантское насекомое.
— Это мусор, — четко, разделяя слова, произнесла Ольга. — Грязный, вонючий мусор, рассадник заразы. Посмотрите, во что вы превратили мой дом! Вы дышите этим!
— Это ты превратила дом в казарму! — парировала свекровь, вставая между ковром и невесткой, растопырив руки, как вратарь. — А я уют создаю! Неблагодарная! Я к ним со всей душой, везла через весь город, спину надорвала, а она нос воротит!
— Я не просила вас рвать спину! — Ольга шагнула вперед, готовая физически отодвинуть женщину, чтобы вышвырнуть этот кошмар из квартиры. — Я просила не лезть в нашу жизнь!
— Ваша жизнь? — Людмила Ивановна горько усмехнулась, сплюнув попавшую в рот ворсинку. — Да какая это жизнь? Кредиты одни да работа до ночи. Детей нет, уюта нет, жрать не готовишь. Павел ходит серый весь. Если бы не я, он бы тут с тоски завыл в твоих серых стенах! Я спасаю семью, дура ты набитая!
Ольга задохнулась от возмущения. Она хотела ответить, хотела выкрикнуть ей в лицо всё, что думает о её «спасении», но в этот момент входная дверь щелкнула. В прихожей раздались тяжелые шаги, и звук брошенных на тумбочку ключей прозвучал как гонг, объявляющий новый раунд.
— Что здесь происходит? — голос Павла донесся из коридора, усталый и пока еще спокойный.
Но Ольга знала: это спокойствие продлится ровно до тех пор, пока он не переступит порог гостиной. Она стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, вся в пыли, а у её ног, как поверженный зверь, лежал ковер, и над всем этим, словно дух разрушения, возвышалась торжествующая Людмила Ивановна.
— Паша, сынок! Ты только посмотри, что она устроила! — Людмила Ивановна кинулась к сыну, едва тот переступил порог комнаты, раскинув руки, словно пытаясь закрыть собой амбразуру. — Я хотела как лучше, уют наводила, а эта… эта истеричка на меня с лестницей кинулась! Чуть не убила мать твою!
Павел замер. Он не смотрел на мать. Его взгляд, обычно цепкий и внимательный, сейчас скользил по гостиной, как сканер, фиксируя масштаб катастрофы. В воздухе висела плотная, почти осязаемая серая дымка. В лучах закатного солнца, пробивающегося сквозь жалюзи, танцевали миллионы пылинок — частички старой, мертвой кожи, высохшей грязи и перетертого временем ворса. Запах в комнате стоял такой, будто здесь только что вскрыли гробницу, простоявшую закрытой полвека. Это был запах затхлости, сырости и безнадежной старости, который мгновенно перечеркнул аромат дорогого парфюма и свежести, царивший здесь еще утром.
Он перевел взгляд на Ольгу. Жена стояла у стены, прижимая к груди грязные руки. Ее лицо было покрыто серыми разводами, волосы спутались, а на черной дизайнерской блузке отчетливо виднелись белесые следы штукатурки. Она тяжело дышала, но молчала, глядя на мужа с отчаянной, злой решимостью.
— Паш, ты скажи ей! — не унималась Людмила Ивановна, дергая сына за рукав пиджака. — Скажи, что ковер — это тепло! Что это богато! Я же для вас старалась, спину рвала, тащила… А она его на пол сбросила, как тряпку половую!
Павел медленно, с пугающим спокойствием высвободил рукав из пальцев матери. Он не произнес ни слова. Он прошел в центр комнаты, хрустя ботинками по рассыпанной штукатурке. Подошел к стене, где раньше была идеальная, гладкая поверхность цвета графита. Теперь там зияли уродливые дыры с торчащими пластиковыми дюбелями, вокруг которых, как язвы, расползлись трещины и сколы.
Он провел пальцем по стене, стряхивая белую крошку. Потом посмотрел на подушечку пальца, испачканную мелом.
— Ты сверлила стены? — голос Павла прозвучал тихо, глухо, без единой эмоциональной нотки. Это был голос человека, который видит не просто испорченный ремонт, а акт вандализма.
— Ну а как иначе?! — воскликнула мать, не чувствуя опасности. — На клей, что ли, сажать такую тяжесть? Конечно, сверлила! Дрелью вашей, еле удержала. Зато смотри, как держалось бы, если бы эта психованная не дернула! Паша, это же шерсть! Натуральная!
Павел медленно повернул голову к матери. В его глазах не было ни сыновней любви, ни понимания, ни даже жалости. Там был ледяной холод.
— Ты взяла перфоратор, — проговорил он, чеканя каждое слово, — и просверлила четыре дыры в венецианской штукатурке, квадратный метр которой стоит двадцать тысяч рублей. Ты испортила стену, которую мастера выводили две недели. Ради чего?
Он опустил взгляд на пол, где бесформенной, пыльной кучей валялся злополучный ковер. Бордовый, с уродливыми желтыми оленями, он выглядел здесь как инородное тело, как грязная заплатка на дорогом костюме.
— Ради этого куска гнилой тряпки? — закончил Павел.
— Не смей! — взвизгнула Людмила Ивановна, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Не смей так говорить! Это память! Это вещь! Ты просто забыл, откуда ты родом, зажрался тут со своей фифой! Стены ему жалко! А материнскую заботу тебе не жалко?
Павел больше не слушал. Он резким движением сбросил пиджак прямо на запыленный диван, закатал рукава рубашки и шагнул к ковру.
— Отойди, — бросил он матери, не глядя на неё.
— Не дам! — Людмила Ивановна растопырила руки, пытаясь загородить собой свое имущество. — Не дам выбрасывать! Только через мой труп!
Павел не стал вступать в дискуссию. Он просто шагнул вперед, жестко, по-мужски, используя своё физическое преимущество. Он взял мать за плечи — не грубо, чтобы не причинить боль, но достаточно твердо, чтобы сдвинуть с места — и буквально переставил её в сторону, как переставляют мешающий стул.
Людмила Ивановна охнула, пошатнулась и плюхнулась в кресло, хватая ртом воздух от возмущения.
Павел наклонился над ковром. Вблизи запах стал просто невыносимым. Он схватил тяжелый, жесткий край полотна. Ткань была дубовой от времени и грязи. Он с силой, рывком завернул край, начиная скатывать этот кошмар в рулон. Из ковра, как из выхлопной трубы, вырвалось новое облако серой пыли. Павел поморщился, задержал дыхание, но не остановился.
Его движения были механическими, злыми. Он работал как робот-утилизатор. Свернуть. Надавить коленом. Свернуть еще. Ткань сопротивлялась, хрустела, но Павел сминал её с беспощадной силой.
— Ты что творишь?! — выла из кресла мать. — Паша, остановись! Это же денег стоит! Я его продам тогда, раз вам не надо! Не смей выбрасывать!
— Это мусор, мама, — процедил Павел сквозь зубы, наваливаясь всем весом на упругий рулон. — Это рассадник клещей и аллергенов. В моем доме этому не место. Никогда.
Скатав ковер в огромную, тяжелую трубу, он поднял его. Рулон весил килограммов тридцать, не меньше. Жилы на шее Павла вздулись, лицо покраснело от напряжения. Он перехватил ношу поудобнее, прижимая пыльную шерсть к своей чистой белой рубашке, окончательно губя одежду.
— Оля, открой дверь, — скомандовал он.
Ольга, которая всё это время стояла неподвижно, наблюдая за мужем с смесью страха и восхищения, мгновенно очнулась. Она бросилась в коридор, распахнула входную дверь настежь и подперла её ногой.
Павел двинулся к выходу. Он шел как таран, неся на руках этот символ советского быта, который мать пыталась насильно внедрить в их жизнь.
— Куда?! — Людмила Ивановна вскочила, поняв, что всё кончено. Она подбежала к сыну, вцепилась в край ковра, пытаясь удержать, повиснуть, остановить. — Не пущу! Это мое! Отдай! Вор!
— Отпусти, — рявкнул Павел так, что у Ольги зазвенело в ушах.
Он дернул рулон на себя. Мать не удержалась, её пальцы соскользнули, и она по инерции пролетела пару шагов вперед, едва не упав. Павел вышел на лестничную площадку.
Там, на холодном кафельном полу подъезда, он с размаху, вкладывая в это движение всю накопившуюся злость за испорченный вечер, за дыры в стенах, за униженную жену, швырнул ковер. Тяжелый рулон с глухим стуком ударился о пол, подпрыгнул и раскатился на пару метров, перегородив проход к лифту. Поднялось последнее облачко пыли, оседая на соседских ковриках.
Павел вытер руки о брюки, хотя это уже не могло помочь — он был грязен с ног до головы. Он тяжело дышал, глядя на поверженного шерстяного монстра. Затем он резко развернулся и пошел обратно в квартиру. В дверях стояла мать. Её лицо пошло красными пятнами, губы дрожали, а в глазах стояли слезы бессильной ярости.
— Ты… ты чудовище, — прошептала она. — Родную мать… ради тряпки… ради этой…
— Нет, мама, — Павел подошел к ней вплотную. Он был огромен и страшен в своем гневе. — Это ты ради тряпки готова разрушить мою семью. Ты пришла в мой дом, не спросив. Ты начала крушить мои стены. Ты оскорбляешь мою жену.
Он прошел мимо неё в гостиную, где на полках всё еще стояла армия фарфоровых слоников и громоздких ваз.
— И это еще не всё, — бросил он через плечо. — Собирай остальное. Прямо сейчас. У тебя пять минут. Или я спущу всё это в мусоропровод вместе с сумкой.
Людмила Ивановна застыла, хватаясь за сердце, но Павел уже не смотрел на неё. Он подошел к стеллажу и сгреб первую партию статуэток одной рукой, даже не заботясь о том, чтобы не поцарапать стекло. Звон фарфора о фарфор прозвучал как похоронный набат по семейным отношениям.
— Не трогай! Варвар! — Людмила Ивановна металась между сыном и стеллажом, пытаясь перехватить его руки, но Павел действовал с неотвратимостью гидравлического пресса.
Он не бил посуду. Это было бы слишком театрально, слишком истерично для того холодного бешенства, которое сейчас управляло его движениями. Он просто брал «драгоценный» хрусталь, эти тяжелые, колючие ладьи и салатницы, и с глухим стуком швырял их в объемную хозяйственную сумку матери, которая стояла раскрытой у кресла. Звон стекла о стекло, скрежет керамики, стук деревянных шкатулок — эти звуки наполняли комнату, заглушая причитания свекрови.
— Это сервиз «Мадонна»! Ему сносу нет! — кричала она, выхватывая тарелку из стопки, которую Павел уже занес над сумкой. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты историю свою в помойку спускаешь!
Павел вырвал тарелку из её рук. Его пальцы побелели от напряжения. Он с силой запихнул её в недра сумки, прямо поверх фарфоровых пастушков. Раздался неприятный хруст — что-то внутри все-таки треснуло, но Павел даже не моргнул.
— У меня нет истории, связанной с этим хламом, — его голос был сухим и шершавым, как наждак. — Моя история — это то, что мы с Олей строим здесь и сейчас. А ты притащила сюда склеп. Ты хотела превратить нашу квартиру в филиал своей кладовки. Не вышло.
Он застегнул молнию на сумке. Замок заело на середине, упершись в ногу фарфорового слона, но Павел рванул бегунок с такой силой, что ткань затрещала, и сумка, наконец, закрылась, проглотив остатки «уюта». Теперь она выглядела раздутой, бугристой и неопрятной.
Ольга стояла у стены, не смея пошевелиться. Ей казалось, что если она сейчас сделает хоть шаг, эта хрупкая конструкция мужской решимости рухнет. Она видела, как дрожат руки мужа, видела, как вздулась вена на его виске. Его рубашка, когда-то белоснежная, теперь была серой от пыли и покрыта пятнами пота. Он был похож на шахтера, вышедшего из забоя, только вместо угля он добывал свободу от навязчивого прошлого.
Павел подхватил тяжелую сумку. Ручки натянулись, врезаясь в ладони.
— На выход, — скомандовал он, кивнув головой в сторону коридора.
Людмила Ивановна попятилась. В её глазах, еще минуту назад горевших праведным гневом хозяйки, теперь плескался животный страх. Она впервые видела сына таким. Не послушным мальчиком, не уставшим мужчиной, отмахивающимся от советов, а хозяином, который выгоняет чужака.
— Паша… — она попыталась сменить тактику, голос стал жалобным, визгливым. — Сынок, ну погорячились и хватит. Ну давай я заберу ковры, раз вам так не нравится. Но зачем же так? Я же мать. Я же приехала, помочь хотела… Ночевать-то мне где?
— Домой поедешь. Такси я вызову, — отрезал Павел.
Он шагнул на неё, вынуждая пятиться в коридор. Людмила Ивановна, спотыкаясь о разбросанную обувь, вывалилась в прихожую. Она хваталась за стены, оставляя на идеальной покраске влажные следы ладоней, пыталась затормозить, зацепиться взглядом хоть за что-то, что могло бы её оставить здесь.
— Ты пожалеешь! — вдруг зашипела она, когда поняла, что её действительно выставляют. Маска жертвы слетела мгновенно, обнажив лицо оскорбленной собственницы. — Ты приползешь ко мне, когда эта змея тебя бросит! А она бросит! У неё в глазах только деньги и пустота! Вы тут сгниете в своих пустых стенах, без души, без памяти! Вы как роботы живете!
Павел не ответил. Он просто открыл входную дверь ногой.
На лестничной площадке, в тусклом свете подъездной лампы, сиротливо лежал скатанный в рулон ковер. Он перегородил проход к мусоропроводу, словно упавшая колонна разрушенного храма. Павел размахнулся и швырнул сумку с посудой прямо на ковер. Раздался отчетливый звон разбитого стекла внутри баула.
— Забирай, — сказал он, глядя матери в глаза. — Забирай всё. И чтобы ноги твоей здесь больше не было, пока ты не научишься стучаться и спрашивать разрешения.
Людмила Ивановна стояла на пороге, судорожно сжимая свою дамскую сумочку. Её лицо пошло багровыми пятнами.
— Прокляну, — выплюнула она. — Знать тебя не хочу. Подкаблучник. Тряпка. Променял мать на… на ремонт!
— Я променял грязь на чистоту, — Павел взялся за ручку двери. — Прощай.
Он не стал ждать, пока она начнет спускать свои пожитки вниз. Он не стал вызывать лифт. Он просто потянул тяжелую металлическую дверь на себя. Замок щелкнул, отсекая вопли, проклятия и запах нафталина.
В квартире повисла тишина. Не звенящая, не театральная, а тяжелая, глухая тишина после боя. Был слышен только шум в ушах и их собственное тяжелое дыхание.
Павел прислонился лбом к закрытой двери. Он стоял так несколько секунд, пытаясь унять дрожь в руках. Потом медленно повернулся к жене.
Ольга смотрела на него, но не бросилась обнимать. Не было ни слез облегчения, ни радости победы. Между ними, в воздухе, всё еще висела та самая пыль, которую выбила из ковров война. Она оседала на волосах, скрипела на зубах, забивала нос.
Павел прошел в гостиную, не разуваясь. Он посмотрел на стену. Четыре уродливые дыры с торчащими пластиковыми хвостами дюбелей смотрелись на дорогой штукатурке как пулевые ранения. Белая крошка усеяла паркет, смешавшись с грязью от уличной обуви матери и остатками вековой пыли из ковра.
Квартира была разорена. Ремонт, за который они еще три года будут платить банку, был безнадежно испорчен. Полки стеллажа, теперь пустые, были покрыты серым налетом.
Павел подошел к дивану, смахнул рукой слой грязи, но садиться не стал. Он посмотрел на свои ладони — черные, липкие.
— Вызывай клининг, — глухо сказал он, не глядя на Ольгу. — Пусть вымывают всё. До бетона. Чтобы ни одной молекулы её запаха здесь не осталось.
— А стена? — тихо спросила Ольга. Она провела пальцем по царапине на комоде, оставленной сумкой.
— Переделаем, — Павел поднял голову и посмотрел на зияющие дыры. В его взгляде больше не было ярости, только бесконечная, свинцовая усталость и отвращение. — Замажем, закрасим. Главное, что этой дряни здесь больше нет.
Он направился в ванную, на ходу расстегивая грязную рубашку. Ольга осталась одна посреди разгромленной гостиной. Она посмотрела на закрытую дверь, за которой исчезла свекровь, потом на испорченную стену.
Победа была одержана, но вкус у неё был горький, с привкусом известки и старой пыли. Семьи в привычном понимании больше не было. Был только этот испорченный, грязный вечер, который навсегда въелся в память, как дюбель в бетон. Ольга взяла веник и начала молча сметать штукатурку в кучу, понимая, что прежней чистоты в этом доме уже никогда не будет…
