— Ты что, издеваешься надо мной?! Это что за копейки?! Я просила деньги на косметолога и новые туфли, а ты мне суешь список продуктов и три тысячи рублей! Сам жри свою картошку, жмот несчастный!
Вика с силой швырнула скомканные купюры прямо в лицо мужу. Бумажки, потеряв инерцию, жалко спланировали вниз: одна упала в тарелку с недоеденной яичницей, пропитавшись жирным желтком, другая зацепилась за край кофейной чашки, а третья, самая мятая, скользнула Эдуарду за шиворот домашней футболки.
Эдуард даже не моргнул. Он медленно, с пугающей методичностью, достал купюру из-за ворота, разгладил её на краю стола и положил поверх остальных денег. Его спокойствие действовало на Вику как красная тряпка на быка. Она стояла посреди кухни, задыхаясь от возмущения, в своем шелковом халате, который стоил как три зарплаты среднестатистического менеджера, и чувствовала, как внутри закипает черная, густая злоба.
— Я жду объяснений, — процедила она, уперев руки в боки. Её наманикюренные пальцы подрагивали, но не от страха, а от желания схватить что-нибудь тяжелое. — Ты решил поиграть в воспитателя? Или у тебя проблемы с головой начались? У меня запись к мастеру через два часа. Мне нужно тридцать тысяч. Сейчас же. Переводи на карту, и я забуду этот бред с наличкой.
Эдуард отложил вилку и поднял на жену тяжелый, немигающий взгляд. В его глазах не было ни любви, ни раздражения — только холодный расчет, с каким смотрят на сломавшийся бытовой прибор, который больше не подлежит гарантийному ремонту.
— Никаких переводов не будет, — его голос звучал ровно, как гул трансформатора. — Кредитки заблокированы. Основной счет я перевел на другой банк, доступа к которому у тебя нет. Лимиты обнулены.
— Ты совсем охренел? — Вика подалась вперед, хищно щурясь. — Это мои деньги тоже! Мы семья! Ты обязан меня обеспечивать! Я не нанималась к тебе в кухарки, чтобы высчитывать сдачу с морковки!
— Ты нанималась быть женой, Вика, а не пылесосом для купюр, — Эдуард отодвинул тарелку с испорченным завтраком. — Сегодня пятое число месяца. Зарплата пришла первого. Ты спустила сто сорок тысяч за четыре дня. Сто сорок тысяч, Вика. На что? На крема? На очередную тряпку, которая будет висеть в шкафу с биркой?
— Это были необходимые траты! — взвизгнула она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты хочешь, чтобы я ходила как чучело? Чтобы твои партнеры смеялись над тобой, видя рядом замарашку? Я вкладываю в твой статус, идиот!
— Мой статус не зависит от количества гиалуронки в твоем лице, — парировал он, доставая из папки распечатанный лист. — Вот выписка. Ресторан «Оливия» — восемнадцать тысяч. Это ты с подружками обедала? Бутик нижнего белья — сорок две тысячи. Ты купила трусы по цене стиральной машины? И вишенка на торте — спа-салон. Полный комплекс. Еще тридцатка. Ты живешь не по средствам, дорогая. И этот аттракцион щедрости закрыт.
Вика смотрела на лист бумаги в его руках как на смертный приговор. Цифры прыгали перед глазами. Она никогда не считала деньги. Зачем их считать, если они просто есть? Эдуард всегда платил. Он ворчал, иногда ругался, но всегда оплачивал счета. А сейчас он сидел перед ней, чужой и жесткий, и говорил о каких-то лимитах.
— Ты не смеешь меня ограничивать, — прошипела она, обходя стол и приближаясь к нему вплотную. — Я не какая-то студентка, которую можно посадить на гречку. Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, к чему я привыкла. Если у тебя проблемы с бизнесом, так и скажи, что ты неудачник, который не может прокормить семью. Нечего срывать злость на мне.
— С бизнесом все отлично, — Эдуард откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Проблема в тебе. В твоей прорве, которую невозможно заполнить. Я устал работать на унитаз и на твои прихоти. С этого дня — строгий режим. Хочешь есть — вот три тысячи. Это на неделю. Список продуктов я составил, там всё сбалансировано. Мясо, овощи, крупы. Готовить будешь сама.
— На неделю? — Вика расхохоталась, но смех вышел лающим и злым. — Ты больной? Три тысячи — это один раз в магазин зайти за вином и сыром! Ты что, хочешь, чтобы я стояла у плиты и варила супы из костей?
— Именно этого я и хочу, — кивнул он. — А не хочешь — не ешь. Голодание, говорят, полезно для фигуры. И для мозга тоже, может, прояснится что-то.
Вика схватила со стола тяжелую солонку, на мгновение ей захотелось запустить её ему в лоб, но она сдержалась. Вместо этого она с размаху ударила ею по столешнице. Дерево отозвалось глухим стуком, соль просыпалась на полированную поверхность.
— Я никуда не пойду с этим списком! — заорала она ему в лицо, брызгая слюной. — И готовить я тебе не буду! Ты будешь жрать то, что найдешь! А я найду способ получить свои деньги. Думаешь, ты самый умный? Заблокировал карты и герой? Я продам что-нибудь! Я сдам твои часы в ломбард!
— Попробуй, — Эдуард усмехнулся, но улыбка вышла больше похожей на оскал. — Документы на все ценности у меня в сейфе. В ломбарде у тебя ничего не примут без паспорта на изделие. А если вынесешь что-то из дома тайком — я напишу заявление о краже. И мне плевать, что ты жена. Посадить не посадят, но позору наберешься на весь город.
— Ты меня шантажируешь? — Вика отступила на шаг, пораженная его цинизмом. — Ты угрожаешь мне полицией? Своей жене?
— Я устанавливаю правила, Вика. Ты потеряла берега. Теперь будешь учиться плавать в лягушатнике. Деньги на столе. Это всё, что ты получишь. Косметолог отменяется. Туфли заклеишь, если порвались. А теперь извини, мне пора на работу.
Он встал, высокий, подтянутый, в идеально выглаженной рубашке, которую она никогда не гладила. Он прошел мимо неё, даже не задев плечом, словно она была пустым местом, предметом интерьера, который вдруг начал издавать неприятные звуки. Вика осталась стоять посреди кухни, глядя на ненавистные три бумажки, лежащие на столе рядом с пятном от желтка. Унижение жгло её изнутри, требуя выхода, требуя немедленного и разрушительного ответа.
Вика замерла на секунду, глядя в спину уходящему мужу, и вдруг оцепенение спало. Его спокойная уверенность подействовала на неё как пощечина. Он действительно собирался уйти, оставив её с этими жалкими бумажками на столе, словно она была наемной уборщицей, которой не доплатили за плохую работу. Паника, холодная и липкая, смешалась с яростью. Без доступа к счетам она была никем. Ноль без палочки. Пустое место в дорогой обертке.
Она рванулась с места, перегоняя его в коридоре, и раскинула руки, перекрывая выход из кухни. Халат распахнулся, обнажая кружевную сорочку, но сейчас ей было плевать на то, как она выглядит.
— Стоять! — рявкнула она, хватая его за рукав пиджака. Ткань была приятной на ощупь, дорогой, качественной. Той самой, которую он мог себе позволить, а ей теперь предлагал считать копейки на картошку. — Дай мне телефон! Разблокируй приложение банка! Немедленно!
Эдуард остановился, брезгливо стряхнув её руку со своего плеча, словно смахнул назойливое насекомое. Он достал смартфон из внутреннего кармана, но не протянул ей, а лишь демонстративно проверил время. Экран вспыхнул, и Вика жадным взглядом впилась в светящийся прямоугольник. Там, за паролем и сканером лица, была её жизнь. Её свобода.
— Телефон — это личная вещь, Вика, — ледяным тоном произнес он, пряча гаджет обратно. — Ты туда больше не попадешь. Пароли сменены. Face ID только мой. Твоя дополнительная карта превратилась в кусок бесполезного пластика. Привыкай к наличным. Это развивает мелкую моторику и навыки устного счета.
— Ты не понимаешь! — Вика попыталась вырвать телефон у него из кармана, её ногти царапнули дорогую шерсть пиджака, но Эдуард перехватил её запястье. Его хватка была жесткой, почти болезненной. — Мне нужно оплатить доставку! У меня курьер через полчаса с платьем приедет! Я не могу отменить, там предоплата сгорит! Ты из-за своих принципов лишаешь нас денег!
— Нас? — Эдуард резко отпустил её руку, и Вика по инерции отшатнулась к стене, ударившись плечом о венецианскую штукатурку. — Нет никаких «нас» в твоих тратах. Есть только твоя бездонная глотка. Предоплата сгорит? Отлично. Пусть горит. Это будет тебе уроком. В следующий раз будешь думать головой, прежде чем заказывать тряпку за шестьдесят тысяч, когда у нас страховка за дом не оплачена.
— Какая к черту страховка?! — взвизгнула она, чувствуя, как слезы бессилия подступают к горлу, но она зло сглотнула их. Плакать перед ним сейчас — значит признать поражение. — Ты мужчина! Ты должен решать эти вопросы молча! А не тыкать меня носом, как котенка! Я купила ту сумку на прошлой неделе, потому что она мне была нужна! Это лимитированная коллекция!
— Эта «лимитированная коллекция» стоила как два ежемесячных платежа по ипотеке, Вика! — Эдуард впервые повысил голос. Его лицо исказила гримаса отвращения. — Я два дня улаживал дела с банком, перекрывал кассовый разрыв, пока ты хвасталась подружкам новым брендом. Всё. Лавочка закрыта. Ты опасна для семейного бюджета. Ты как наркоманка, которой нужна доза шоппинга, и мне плевать на твои ломки.
Вика смотрела на него широко распахнутыми глазами. Он говорил серьезно. Это не была воспитательная беседа на пять минут. Это была тотальная блокада. В голове пронеслась страшная мысль: бак в её машине почти пуст. На три тысячи его не заправить. Она даже не сможет уехать из этого чертова дома, если не сэкономит на еде.
— Ты садист… — прошептала она, и в её голосе зазвенели истеричные нотки. — Ты хочешь запереть меня здесь? Без денег, без машины? Как в тюрьме?
— Как в реабилитационном центре, — поправил он, поправляя галстук перед зеркалом в прихожей. Он смотрел на свое отражение, проверяя безупречность узла, и полностью игнорировал её присутствие. — Посидишь дома, подумаешь. Уборщицу я, кстати, тоже уволил. Так что швабра в кладовке. Заодно и фитнес бесплатный.
— Не смей так со мной разговаривать! — Вика почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Кровь ударила в голову горячей волной. — Я тебе не прислуга! Я не буду мыть полы! Если ты сейчас уйдешь и не оставишь карту, я… я устрою тебе ад! Ты пожалеешь, что вообще на свет родился!
Эдуард лишь усмехнулся отражению жены в зеркале. Она выглядела жалко: растрепанная, с перекошенным от злобы лицом, в распахнутом халате.
— Ты уже устроила мне ад, дорогая. Финансовый. А теперь я просто минимизирую убытки. Угрожать мне не надо. Ты зависима от меня на сто процентов. Ты даже этот халат на себе не заработала. Так что сиди тихо и учись варить суп. Может, тогда я подумаю о том, чтобы выделить тебе пару тысяч на маникюр в следующем месяце.
Он спокойно взял с тумбочки ключи от машины и свой кожаный портфель. Этот жест — спокойный, будничный, деловой — добил её окончательно. Он уходил в свой мир больших денег, важных встреч и дорогих ресторанов. Он будет пить кофе, который стоит как её дневной рацион теперь. Он будет жить полной жизнью, а она останется здесь, в четырех стенах, наедине с грязной посудой и унизительным списком продуктов.
Ненависть вспыхнула в ней с новой силой. Это была не просто злость на жадность мужа. Это была жгучая зависть к его свободе и к его безупречному внешнему виду. Он стоял такой лощеный, такой правильный, в этом своем итальянском костюме, который сидел на нем как влитой. Костюме, который стоил целое состояние.
— Ах, маникюр в следующем месяце? — тихо переспросила Вика, и её взгляд упал на его гардеробную, дверь в которую была приоткрыта. Оттуда веяло запахом дорогого парфюма и кожи. — Значит, ты у нас будешь красивый ходить, а я как чучело?
Эдуард уже взялся за ручку входной двери, не услышав зловещего изменения в её интонации. Он был уверен, что победил, что сломал её сопротивление логикой и силой кошелька. Но он забыл, что загнанная в угол крыса не думает о последствиях — она просто кусает.
Вика медленно попятилась назад, не сводя глаз с его спины. Её рука нащупала на комоде холодную сталь. Нет, это были не ключи. Это были большие портновские ножницы, которые домработница забыла убрать вчера после того, как срезала бирки с новых полотенец. Тяжелые, острые, с длинными лезвиями.
— Ты сам напросился, Эдик, — прошептала она одними губами. — Если у меня не будет ничего нового, то и у тебя не останется ничего старого.
Она развернулась и бросилась вглубь квартиры, туда, где висела его гордость, его вторая кожа, его драгоценная статусная оболочка. В спальню. К шкафу.
Вика ворвалась в спальню, как ураган, сметающий все на своем пути. Дверь гардеробной податливо отъехала в сторону, открывая святая святых Эдуарда — ряды безупречных вешалок, на которых покоился его статус. Здесь пахло кедром, дорогой химчисткой и тем самым успехом, от которого он только что её отлучил. Эти костюмы были не просто одеждой. Это была его вторая кожа, его броня, в которой он завоевывал мир, оставляя её на обочине со списком продуктов.
Взгляд Вики упал на темно-синий пиджак из тончайшей шерсти. Она знала, сколько он стоит. На эти деньги можно было бы обновить весь её обувной гардероб. Ярость, горячая и ослепляющая, запульсировала в висках.
— Хочешь экономии? — прошипела она, сжимая холодные кольца ножниц. — Будет тебе экономия.
Лезвия с хрустом вонзились в рукав. Ткань, созданная итальянскими мастерами, сопротивлялась всего долю секунды, а потом с жалким треском поддалась. Вика с наслаждением сомкнула пальцы. Отрезанный кусок рукава повис на подкладке, как перебитая конечность. Этот звук — звук уничтожения денег — оказался слаще любой музыки.
Она не остановилась. Адреналин ударил в голову, стирая остатки здравого смысла. Вика схватила следующий пиджак — серый, в мелкую клетку, его любимый. Ножницы, словно хищная птица, клюнули лацкан, отсекая петлицу ручной работы.
— Вот тебе твои переговоры! — выкрикнула она, полосуя ткань по диагонали. Пуговицы из натурального рога отлетели и застучали по паркету, как град. — Вот тебе твой имидж! Ходи теперь как оборванец! Пусть все видят, какой ты успешный!
Она металась вдоль ряда вешалок, оставляя за собой шлейф разрушения. Брюки, рубашки, галстуки — все попадало под раздачу. Она резала слепо, хаотично, стремясь нанести максимальный урон. Шелк превращался в ленты, шерсть осыпалась трухой. Ей казалось, что она режет не ткань, а саму плоть его самодовольства, выпуская наружу его высокомерие.
Эдуард услышал странные звуки ещё в коридоре. Это было не похоже на обычный шум ссоры. Специфический, сухой треск раздираемой материи заставил его замереть с рукой на дверной ручке. Секунда на осознание — и он бросил портфель на пол, сорвавшись с места.
Он влетел в спальню в тот момент, когда Вика, раскрасневшаяся, с безумными глазами, заносила ножницы над светло-бежевым льняным пиджаком, который он купил в Милане прошлым летом. Пол вокруг неё был усеян лоскутами, словно здесь взорвалась швейная фабрика.
— Ты что творишь, сука?! — рев Эдуарда перекрыл хруст ткани. Его ледяное спокойствие, которое он так старательно демонстрировал на кухне, испарилось мгновенно. Перед ним уничтожали не просто вещи — уничтожали его лицо.
Он в два прыжка преодолел расстояние между ними. Вика, увидев его перекошенное от ярости лицо, не отступила. Наоборот, она развернулась к нему, выставив ножницы вперед, но не как оружие для атаки, а как щит, защищающий её право на разрушение.
— Не подходи! — взвизгнула она, замахиваясь на очередную вешалку. — Я всё здесь порежу! Всё до нитки! Ты не дашь мне денег — я заберу их у тебя вот так!
Эдуард не стал вступать в переговоры. Он действовал на рефлексах. Он перехватил её руку, занесенную для удара, в тот момент, когда лезвия уже касались ткани. Его пальцы стальными тисками сжались на её тонком запястье.
— Отпусти! Мне больно! — заорала Вика, пытаясь вырваться. Она брыкалась, царапала свободной рукой его лицо, пытаясь достать до глаз, но Эдуард был сильнее. Намного сильнее.
Он резко выкрутил ей руку. Сустав хрустнул, но не сломался. Вика вскрикнула, пальцы непроизвольно разжались, и тяжелые портновские ножницы с глухим звоном упали на пол, едва не задев её босую ногу.
— Ты совсем больная? — выдохнул он ей в лицо, не ослабляя хватки. Их лица были так близко, что он видел расширенные зрачки жены, в которых плескался чистый, неразбавленный психоз. — Ты понимаешь, сколько это стоит? Ты хоть понимаешь, что ты наделала?
— Плевать я хотела! — выплюнула она ему в лицо, продолжая извиваться в его руках. — Пусть стоит миллионы! Теперь это мусор! Такой же мусор, как и я для тебя! Нравится? Нравится, когда у тебя забирают любимое?!
Эдуард с силой оттолкнул её от себя. Вика отлетела назад, споткнулась о кучу изуродованной одежды и тяжело рухнула спиной на кровать, смяв покрывало. Она тут же попыталась вскочить, но Эдуард пнул ножницы ногой, загоняя их далеко под комод, подальше от её шаловливых рук.
Он стоял посреди разгрома, тяжело дыша. Его грудная клетка ходила ходуном. Взгляд метался по останкам гардероба. Изуродованный рукав «Brioni», распоротая спина летнего пиджака, куча нарезанных галстуков, похожих на разноцветных змей. Ущерб был колоссальным. Но страшнее всего было осознание того, с кем он жил все эти годы. Перед ним на кровати сидела не женщина, которую он когда-то выбрал, а взбесившаяся фурия, готовая сжечь дом ради пары туфель.
— Ты животное, — тихо, с отвращением произнес он, и в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты просто дикое, неблагодарное животное.
— Я жена! — крикнула она, прижимая к груди ушибленную руку. — Я имею право!
— У тебя больше нет никаких прав, — Эдуард провел ладонью по лицу, стирая капельки пота. Он посмотрел на неё так, словно видел впервые. В его глазах что-то щелкнуло и погасло. Окончательно. — Ты думала, это игра? Думала, я попугаю и дам карту? Теперь слушай меня внимательно.
Он шагнул к ней, и Вика инстинктивно вжалась в подушки. В его позе не было агрессии, готовой вылиться в удар, но была тяжелая, давящая решимость бульдозера, который уже завели и направили на ветхую постройку.
— Я не буду вызывать полицию, — сказал он, глядя на лоскуты на полу. — Это было бы слишком просто для тебя. Полиция, протоколы, штраф… Ерунда. Мы поступим по-другому.
Эдуард резко развернулся и подошел к уцелевшей части шкафа. Там, в глубине, стояла большая спортивная сумка, с которой он ходил в зал. Он выдернул её, расстегнул молнию и швырнул на пол.
— Что ты делаешь? — голос Вики дрогнул. Она ожидала криков, может быть, даже пощечины, но это молчаливое действие пугало её гораздо больше.
— Собираюсь, — коротко бросил он, начиная сбрасывать в сумку то, что уцелело: джинсы, футболки, белье из нижних ящиков. Его движения были скупыми и точными. Никакой суеты. — Я не останусь с сумасшедшей под одной крышей ни минуты.
— Ты… ты уходишь? — Вика сползла с кровати на колени, путаясь в подоле халата. — Из-за тряпок? Эдик, ты серьезно? Я же просто разозлилась! Это просто вещи! Мы купим новые!
— Мы? — он замер с охапкой носков в руке и посмотрел на неё сверху вниз с нескрываемым презрением. — Нет, дорогая. «Мы» больше ничего не купим. Ты уничтожила мои вещи. А я уничтожу твой комфорт.
Он продолжил сборы, и каждый брошенный в сумку предмет звучал как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба их брака. Вика сидела на полу среди обрезков дорогой ткани, и до неё медленно, мучительно начинал доходить смысл происходящего. Это был не просто скандал. Это был конец. Но она еще не знала, какой именно финал он ей уготовил.
Эдуард застегнул молнию на спортивной сумке. Звук был резким, как выстрел в тире, и поставил жирную точку в его сборах. Он не стал складывать всё аккуратно — просто сгреб остатки уцелевших вещей, зарядные устройства и несессер с бритвенными принадлежностями. Главное сейчас было — уйти, вырваться из этого душного пространства, пропитанного истерикой и запахом испорченной шерсти.
Вика всё так же сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. Её грудь вздымалась от тяжелого дыхания, волосы спутались и упали на лицо, скрывая глаза. Она напоминала сломанную куклу, которую ребенок в приступе гнева швырнул в угол. Но в этой позе не было раскаяния — только злое, затравленное ожидание.
— Ты не посмеешь, — прохрипела она, когда Эдуард закинул сумку на плечо и взял в руки кейс с ноутбуком. — Ты не можешь просто так уйти. Это и моя квартира тоже.
— Ошибаешься, — Эдуард остановился в дверях спальни, даже не обернувшись. — Эта квартира служебная. Она оформлена на фирму. И договор аренды я расторгну завтра же утром. У тебя будет ровно двадцать четыре часа, чтобы собрать свои тряпки — те, что ты еще не успела порезать, — и выметаться отсюда.
— Куда я пойду?! — Вика вскочила на ноги, забыв про боль в ушибленной руке. Она бросилась за ним в коридор, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. — У меня нет денег! У меня нет жилья! Ты не можешь выгнать меня на улицу! Я твоя жена!
Эдуард прошел в кабинет, открыл сейф и быстро переложил папки с документами и загранпаспорта в портфель. Щелчок замка прозвучал как приговор. Он действовал как робот: четко, безэмоционально, эффективно. В нем умерло всё человеческое по отношению к этой женщине. Осталась только холодная брезгливость, как если бы он обнаружил в своей постели грязного уличного пса.
— Бывшая жена, Вика. Считай, что с этой минуты ты — абсолютно посторонний мне человек, — бросил он через плечо. — Ты хотела самостоятельности? Ты её получила. Полную, безграничную свободу. Никто больше не будет контролировать твои расходы, потому что расходов больше не будет.
Он вышел в прихожую и направился на кухню. Вика бежала за ним, спотыкаясь о полы своего шелкового халата, её лицо исказилось от ужаса и ярости.
— Ты тварь! — визжала она, срываясь на ультразвук. — Ты мелочный, мстительный урод! Оставишь меня здесь подыхать с голоду? Да?!
Эдуард подошел к кухонному столу. Там, рядом с остывшей чашкой кофе, всё так же лежали три тысячи рублей — три сиротливые купюры, ставшие причиной начала конца. Те самые деньги, которые она с таким презрением швырнула ему в лицо час назад.
Он медленно протянул руку, взял деньги, аккуратно сложил их пополам и сунул в задний карман джинсов.
Глаза Вики полезли на лоб. Она замерла, не в силах поверить в происходящее.
— Ты… ты что делаешь? — прошептала она, и голос её сел от шока. — Ты забираешь деньги? Эти жалкие копейки?
— Это не копейки, Вика, — спокойно ответил Эдуард, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде была пустота. — Это деньги, которые я заработал. Ты сказала, что тебе они не нужны. Ты сказала, что это подачка. Я тебя услышал. Раз тебе это мало — значит, не будет ничего. Ни копейки.
— Оставь их! — она кинулась к нему, пытаясь выхватить купюры из кармана, но он легко перехватил её руку и оттолкнул к холодильнику. — Оставь хоть на еду! В холодильнике мышь повесилась! Ты сам сказал, что там только список продуктов!
— Список остался, — кивнул он на листок бумаги, прижатый магнитом к дверце холодильника. — Можешь его почитать на ужин. Духовная пища. А продукты купишь сама. Ах да, не на что… Ну, ничего. Продашь что-нибудь. Например, тот халат, в котором ты стоишь. Или туфли. Ты же говорила, что они стоят целое состояние? Вот и проверишь их ликвидность на рынке.
Он развернулся и пошел к выходу. Вика сползла по гладкой поверхности холодильника вниз, но тут же вскочила, поняв, что это действительно конец. Он не блефовал. Он не играл. Он уничтожал её.
— Ключи от машины! — заорала она ему в спину. — Оставь машину!
Эдуард снял с крючка ключницу, выудил оттуда брелок от её белого «Мерседеса» и позвенел им в воздухе.
— Машина в лизинге, оформлена на компанию. Я забираю второй комплект ключей, а этот заблокирую через приложение прямо сейчас. Она не заведется. Даже не пытайся. Такси вызовешь… хотя нет, карты же привязаны к моему счету. Значит, пешком. Полезно для здоровья.
Он открыл входную дверь. С лестничной площадки потянуло сквозняком. Эдуард шагнул за порог, чувствуя, как с плеч сваливается огромная, неподъемная гора, которую он тащил на себе последние годы.
Вика стояла в конце коридора, маленькая, жалкая и невероятно злобная. Она тряслась от ненависти, её лицо пошло красными пятнами.
— Чтоб ты сдох! — прокляла она его, брызгая слюной. — Чтоб ты разбился на этой машине! Ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне!
— Никогда, — он усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика. — А знаешь, что самое смешное, Вика? Ты порезала мои костюмы на сотни тысяч. Но ты забыла, что ножницы тупятся о хорошую шерсть. А вот голод… Голод всегда острый.
Он посмотрел на неё последний раз. Не как на женщину, а как на пустое место, которое когда-то занимало слишком много пространства в его жизни.
— Приятного аппетита, дорогая. Жри свои амбиции.
Эдуард вышел и с силой захлопнул тяжелую металлическую дверь. Грохот эхом разнесся по подъезду, отсекая прошлое от настоящего. Щелкнул замок, провернулся ключ. Один оборот. Второй.
Вика осталась стоять в тишине. Одна. В огромной квартире с дизайнерским ремонтом, который теперь казался склепом. Она смотрела на закрытую дверь, за которой исчезла её сытая, беспечная жизнь. Затем её взгляд метнулся к кухне. Пустой стол. Пустой холодильник. И на полу, в спальне — гора изрезанных, уничтоженных ею же вещей, которые теперь ничего не стоили.
Она медленно опустилась на холодный керамогранит прихожей. Осознание накрыло её ледяной волной. Он забрал всё. Даже те три тысячи. У неё не было ничего. Вообще ничего. Только злоба, которая теперь, не находя выхода, начала пожирать её саму изнутри.
Вика запрокинула голову и закричала — дико, страшно, без слов. Крик бился о стены «золотой клетки», но никто не пришел на помощь. Мир, который она строила на чужих деньгах, рухнул, погребая её под своими обломками…
