— Ты совсем спятил?! Твой друг только вышел из тюрьмы, а ты тащишь его в наш дом! Я не буду жить под одной крышей с уголовником! Выбирай: или он уматывает прямо сейчас, или я собираю вещи и ухожу, но ты меня больше не увидишь! — негодовала Карина, стоя в дверном проеме кухни.
Её голос не дрожал, он звенел, как натянутая стальная струна, готовая лопнуть и хлестнуть кого-нибудь по лицу. Она только что вернулась с работы, рассчитывая на тихий вечер, но вместо этого её встретил спёртый, тяжёлый запах, ударивший в нос ещё в прихожей. Пахло немытым телом, дешёвым табаком, какой-то кислой одеждой и перегаром — густым, въедливым духом, который моментально вытеснил аромат её кондиционера для белья.
Вадим стоял у холодильника, суетливо доставая банку с солеными огурцами. Вид у него был виноватый, но в то же время глупо-напыщенный, какой бывает у подростков, пытающихся казаться крутыми перед старшими товарищами. А «товарищ» сидел за их обеденным столом — тем самым, который они выбирали три месяца назад, споря о цвете столешницы.
— Карин, ну тише ты, соседи услышат, — зашипел Вадим, нервно оглядываясь на гостя. — Чё ты начинаешь сразу? Это Илюха. Мы же с первого класса за одной партой. Человеку идти некуда, мать умерла, квартиру просрали родственнички, пока он… отсутствовал. Не на вокзале же ему ночевать?
Карина перевела взгляд на гостя, и её передернуло от отвращения. Илья выглядел так, словно его вылепили из серой тюремной пыли и забыли обжечь. Череп, обтянутый желтоватой кожей, был чисто выбрит, обнажая бугры и шрамы. Уши оттопыренные, с мочками, свисающими как тряпочки. Он сидел, развалившись на стуле с такой хозяйской наглостью, будто владел этой квартирой по праву рождения.
Но больше всего Карину взбесили его ноги. Грязные, стоптанные берцы с комьями засохшей уличной грязи покоились на сиденье соседнего стула — стула с мягкой велюровой обивкой. Подошва с глубоким протектором вминала нежную ткань, оставляя на ней чёрные маслянистые следы.
— Убери копыта, — прошипела Карина, делая шаг вперёд. — Ты не в камере, и не в хлеву.
Илья медленно повернул голову. Глаза у него были пустые, водянистые, как у снулой рыбы, но где-то на дне зрачков плескалась холодная, насмешливая тьма. Он не убрал ноги. Он даже не пошевелился. Вместо этого он растянул тонкие, потрескавшиеся губы в улыбке, обнажив ряд металлических коронок, которые тускло блеснули в свете кухонной люстры.
— Боевая у тебя баба, Вадик, — прохрипел он. Голос был скрипучим, словно несмазанные петли. — С характером. Уважаю. Только крикливая больно.
— Илюх, ну ты это… сними ботинки-то, правда, — промямлил Вадим, ставя банку с огурцами на стол. Руки у мужа тряслись. Он явно боялся — не жены, а этого человека, которого сам же и притащил в их убежище. — Карина чистоту любит.
— Любит, значит? — Илья хмыкнул и, наконец, ленивым движением спустил ноги на пол. Тяжёлые ботинки гулко ударили о ламинат. Грязь посыпалась с подошв, образуя неопрятную кучку. — Ну, пусть любит. А мы, Вадос, выпьем за встречу. Сколько я этого ждал… Пять лет, братан. Пять лет баланды и шмонов.
Он потянулся к бутылке водки, уже початой, стоящей посередине стола. Рядом лежали куски черного хлеба, наломанные грубо, руками, и какие-то огрызки колбасы. Крошки были повсюду. Карина смотрела на этот натюрморт и чувствовала, как внутри неё поднимается горячая, удушливая волна бешенства. Это был не просто беспорядок. Это было осквернение.
— Я сказала, вон отсюда, — Карина подошла к столу вплотную, игнорируя то, как сжался Вадим. — Оба. Если ты, Вадим, не можешь выставить своего дружка-уголовника за дверь, то катись вместе с ним. Мне плевать, где он будет спать. Хоть в теплотрассе, хоть в морге. Здесь он не останется ни на минуту.
— Карина, закрой рот! — вдруг рявкнул Вадим, и в его голосе прорезались истеричные нотки. Он пытался сохранить лицо перед другом, показать, кто в доме хозяин. — Ты берега не путай! Илья — мой гость. Он поживёт здесь пару недель, пока не встанет на ноги. Работу найдет, хату снимет. Мы не звери, чтобы человека на улицу выгонять.
— Пару недель? — Карина рассмеялась, и этот смех был злым и коротким. — Ты идиот, Вадим? Посмотри на него. Он работать собирается? Он сюда пришёл жрать нашу еду и спать на чистом, пока ты будешь перед ним на задних лапках прыгать. Ты что, забыл, за что он сел? За разбой он сел, Вадик! Он человека в подворотне чуть не пришил за мобильник! И ты это притащил ко мне?
Илья, который в этот момент наливал водку в граненый стакан, замер. Жидкость перелилась через край, растекаясь лужицей по столу, но он не обратил на это внимания. Он медленно поднял взгляд на Карину. Улыбка исчезла с его лица, сменившись выражением скучающего хищника, который увидел добычу, но пока не решил, стоит ли тратить на неё энергию.
— Много знаешь, краля, — тихо произнес он. — А болтаешь ещё больше. Я своё отзвонил. Чист перед законом. А ты, если будешь так базарить, можешь и подавиться. Случайно.
Вадим побледнел. Он знал этот тон. Он помнил его ещё со школы, когда Илья так же спокойно объяснял кому-то, почему тому стоит отдать карманные деньги.
— Илюх, не надо, — Вадим попытался встать между ними, но вышло жалко и неуклюже. — Она просто устала. Работа нервная. Ща успокоится. Карин, иди в комнату, а? Дай нам посидеть по-мужски. Мы тихонько.
— В комнату? — переспросила Карина, глядя на мужа, как на таракана. — Ты меня в собственном доме будешь по углам распихивать? Чтобы этому упырю комфортно было водку жрать?
Она схватила со стола тряпку — свою любимую тряпку из микрофибры — и швырнула её в лужу разлитой водки. Брызги полетели на спортивные штаны Ильи.
— Убирай, — приказала она. — Убирай и проваливай.
Илья медленно вытер капли водки с колена ладонью. Потом посмотрел на свою руку, на татуировки, синеющие на фалангах пальцев — перстни, обозначающие масти и сроки. Его взгляд скользнул по столу и остановился на большом кухонном ноже, которым Вадим, видимо, резал хлеб. Ручка ножа была удобной, прорезиненной, лезвие — широким и острым.
— Дерзкая, — задумчиво протянул зек, беря нож в руку. — Вадик, ты кого пригрел? Змею?
Он начал крутить нож в пальцах, легко, с пугающей ловкостью перекидывая его из ладони в ладонь. Лезвие ловило блики света, гипнотизируя. Воздух на кухне стал густым и вязким, как кисель.
Вадим дернулся, словно его ударили током. Вид лезвия в руках старого друга подействовал на него куда сильнее, чем все крики жены. Он знал, на что способен Илья в гневе. Он помнил, как пять лет назад тот, пьяный и весёлый, в таком же вот угаре разбил бутылку о голову случайного прохожего просто потому, что ему не понравился взгляд.
— Илюха, ну ты чего… Положи железяку, — голос Вадима дрогнул, скатившись в заискивающий фальцет. Он протянул руку, но коснуться ножа не решился, пальцы зависли в воздухе. — Мы ж культурно сидим. Карина просто на взводе, день тяжелый…
Илья не ответил. Он продолжал вращать нож, и это движение было гипнотическим. Металл описывал восьмерки, кончик лезвия то нырял вниз, то взмывал вверх, проходя в опасной близости от подбородка самого зека. Казалось, нож — это продолжение его руки, шестой палец, выросший там, где у нормальных людей заканчивается ладонь.
— Хорошая сталь, — наконец произнес Илья, пробуя подушечкой большого пальца острие. На грязной коже выступила тонкая красная полоска крови, но он даже не поморщился. Наоборот, с интересом слизнул каплю. — Острая. Люблю, когда инструмент в порядке. Это говорит о хозяине. Или о хозяйке.
Он перевел взгляд на Карину. В его водянистых глазах не было ярости, только холодное, липкое любопытство. Так вивисектор смотрит на лягушку перед тем, как сделать первый надрез.
— Вадик, скажи своей женщине, чтобы она не стояла над душой. Напрягает, — Илья лениво махнул ножом в сторону стула. — В ногах правды нет, красавица. Присядь. Выпей с нами. Расскажешь, чем дышишь, почему мужа не уважаешь.
Карина чувствовала, как ледяной ком страха, застрявший в солнечном сплетении, начинает таять, превращаясь в обжигающую ненависть. Она смотрела на своего мужа, на этого человека, с которым делила постель и ипотеку, и не узнавала его. Вадим сжался на табурете, втянув голову в плечи. Он превратился в аморфное желе, в дрожащую субстанцию, готовую на всё, лишь бы не разозлить альфа-самца с наколками.
— Я не сяду с тобой за один стол, — тихо, но отчетливо произнесла Карина. Каждое слово давалось с трудом, будто она выплевывала камни. — И пить с тобой не буду. Вадим, ты слышишь меня? Убери нож. Забери у него нож!
— Карин, ну прекрати истерику, — заныл Вадим, не поднимая глаз. Он судорожно схватил бутылку и плеснул водки в стакан друга, расплескав половину. — Илюха шутит. У него юмор такой… специфический. Зоновский. Ты не понимаешь просто. Сядь, пожалуйста. Не провоцируй.
— Не провоцируй?! — Карина задохнулась от возмущения. — Он сидит на моей кухне, в грязных ботинках, крутит моим ножом, а я провоцирую? Ты совсем тряпкой стал, Вадим? Ты кого в дом привел? Это же животное!
Резкий звук удара заставил их обоих вздрогнуть. Илья с размаху вогнал нож в деревянную столешницу. Лезвие вошло глубоко, со смачным хрустом пробив лакированное покрытие, которым Карина так гордилась. Рукоятка вибрировала, издавая низкое гудение.
На кухне повисла мертвая тишина. Было слышно только тяжелое дыхание Вадима и гудение холодильника.
— Животное, говоришь? — Илья медленно поднялся. Теперь он нависал над столом, опираясь кулаками на истерзанную поверхность. Его лицо оказалось в пугающей близости от лица Вадима, но смотрел он только на Карину. — А кто ты такая, чтобы людей судить? Ты жизни не нюхала. Ты в своем кукольном домике сидишь, бумажки перекладываешь, маникюрчик делаешь… А я пять лет в бараке гнил. За то, чтобы вот такие, как твой Вадик, спокойно спали.
— Ты сел за гоп-стоп, — отрезала Карина. Страх ушел. Осталось только понимание: помощи ждать неоткуда. Она одна в этой квартире. Вадим не защитник, он — балласт. — Не надо мне тут героя строить. Вытащи нож из моего стола.
Илья хмыкнул. Его явно забавляла эта игра. Он ожидал слез, мольбы, бабского визга, а встретил сопротивление. Это будоражило его кровь, застоявшуюся без адреналина.
— Твоего стола? — переспросил он, склонив голову набок. — Вадос, слышал? Стол — её. Хата — её. А ты тут кто? Приживалка? Квартирант?
Вадим покраснел пятнами. Унижение жгло его, но страх перед другом был сильнее.
— Это общая квартира… Ипотека… — пробормотал он, стараясь не смотреть на испорченную столешницу. — Илюх, давай выпьем, а? Ну её. Бабы — они все дуры.
— Во-во, — удовлетворенно кивнул зек. — Дуры. И их учить надо.
Он рывком выдернул нож из дерева. Щепки брызнули в разные стороны. Илья снова плюхнулся на стул, откинувшись на спинку так, что та жалобно скрипнула. Он начал демонстративно ковырять острием ножа у себя под ногтями, вычищая оттуда многолетнюю грязь. Звук металла, скребущего по ногтю, был отвратительным, вызывающим зубную боль.
— Слышь, хозяйка, — он не смотрел на неё, все внимание уделяя своему занятию. — Чё встала столбом? Гости голодные. Вадик вон пустой хлеб жует. Не по-людски это. Метнись к холодильнику.
Карина стояла, вцепившись рукой в косяк двери. Её взгляд метался по кухне, ища хоть что-то, что могло бы послужить оружием или аргументом. Телефон остался в сумке в прихожей — чтобы до него добраться, нужно повернуться к ним спиной. Нельзя. Нельзя поворачиваться спиной к зверю.
— Я тебе не прислуга, — процедила она.
— А кто? — Илья поднял на неё мутный взгляд и оскалился. — Жена должна мужа и его кентов радовать. А ты только воздух портишь своим гонором. Вадик, скажи ей. Пусть колбаски порежет. Под водочку хорошо идет.
— Карин… — Вадим поднял на неё умоляющий взгляд. В его глазах читалась паника: «Сделай, что он просит, иначе он нас убьет». — Ну правда, отрежь колбасы. Краковской. Она в верхнем ящике. Просто порежь и иди, мы сами тут…
Это предательство стало последней каплей. Если бы Вадим сейчас вскочил, ударил кулаком по столу, выгнал бы этого урода — она бы простила ему всё: и глупость, и мягкотелость. Но он просил её покормить хищника, надеясь, что тот насытится и не тронет его самого.
Карина почувствовала, как мир вокруг сужается до размеров этой душной, провонявшей перегаром кухни. Она медленно отлепилась от косяка.
— Колбаски? — переспросила она неестественно ровным голосом.
— Ага, — Илья довольно рыгнул и снова направил на неё острие ножа, как указку. — Тоненько так порежь. И огурчиков еще достань.
Карина сделала шаг к плите. Там, на конфорке, стоял большой металлический чайник. Он только недавно закипел — она слышала свист, когда заходила в квартиру, и Вадим, видимо, просто выключил газ, но воду не трогал. От носика чайника всё ещё поднимался слабый парок.
Она знала, что внутри — полтора литра кипятка. Полтора литра жидкого огня.
— Хорошо, — сказала она, и её голос прозвучал пугающе мягко. — Сейчас будет вам угощение.
Она подошла к плите, ощущая спиной тяжелый, липкий взгляд уголовника. Каждое движение было выверенным, как у робота. Рука легла на холодную ручку чайника. Крышка плотно закрыта. Тяжесть воды внутри придавала уверенности. Это было лучше, чем нож. Нож в её руках против такого амбала — бесполезная игрушка, его легко отобрать. А кипяток… Кипяток не знает промаха. Кипяток не знает жалости.
— Долго копаешься! — крикнул Илья, ударив кулаком по столу. — Жрать охота!
— Уже иду, — прошептала Карина, сжимая пластиковую ручку до белизны в костяшках. — Уже иду, мальчики.
Илья нетерпеливо постучал рукояткой ножа по столу. Этот глухой, ритмичный звук — тук-тук-тук — казался Карине ударами молотка по крышке гроба. Её гроба. Или гроба их брака, который прямо сейчас умирал в агонии на этой прокуренной кухне. Зек сидел, развалившись, и с откровенной наглостью рассматривал её фигуру, пока Вадим суетливо разливал остатки водки по стаканам, стараясь не пролить ни капли мимо — руки у него ходили ходуном.
— Слышь, хозяюшка, ты там уснула? — голос Ильи стал жестче, в нём прорезались те самые интонации, от которых у людей в тёмных переулках холодеет внутри. — Я сказал — колбаски порежь. И хлебушка чёрного. Мы с Вадиком за встречу ещё не накатили как следует, а закуска кончилась. Негоже гостей голодом морить.
Он подцепил острием ножа маленький кусочек огурца, упавший на скатерть, и отправил его в рот, громко чавкая. Нож в его руке казался продолжением кисти — опасным, живым, жаждущим работы.
— Кариш, ну правда, — заскулил Вадим, не поднимая глаз от скатерти. Он был жалок. Его плечи ссутулились, лицо пошло красными пятнами, а на лбу выступила испарина. — Сделай бутерброды. Илья поест и… и мы что-нибудь придумаем. Ну, не начинай, прошу тебя.
Карина стояла у плиты спиной к ним. Её пальцы до боли сжимали ручку чайника. Металл был ещё горячим, он хранил в себе энергию огня, и это тепло странным образом передавалось ей, вливая в вены злую, отчаянную решимость. Она слышала каждое слово мужа, и каждое слово было предательством. Он не защищал её. Он торговался. Он пытался купить спокойствие этого уголовника ценой её унижения. «Сделай бутерброды», «порежь колбаски» — будто ничего не происходит, будто этот урка не угрожал ей минуту назад, будто он не испортил её стол, будто он не сидит здесь, воняя тюрьмой и смертью.
— Колбаски, говоришь? — тихо переспросила она, глядя на блестящий бок чайника, в котором отражалась искаженная кухня.
— Докторской, — гоготнул Илья. — И потоньше, я люблю, чтоб просвечивала. Давай, шевелись, краля. А то я сам встану. А если я встану, тебе не понравится. Я ведь могу и проверить, какая ты хозяйка. Во всех смыслах.
Эта грязная, липкая угроза повисла в воздухе. Вадим нервно хихикнул, пытаясь перевести всё в шутку, но смешок получился вымученным, похожим на кашель больного туберкулезом.
— Илюх, ну ты даешь… Шутник, — пробормотал он, но даже не посмотрел в сторону жены.
В голове у Карины что-то щелкнуло. Громко, отчетливо, как затвор пистолета. Страх, который сковывал её последние полчаса, испарился. Его место заняла ледяная, кристально чистая ярость. Она поняла: никто не придет. Никто не поможет. Вадим — пустое место. Если этот зек захочет её ударить или сделать что похуже, Вадим будет стоять в углу и отворачиваться.
Она одна. И это её территория.
Карина медленно, очень медленно повернулась. В правой руке она держала чайник. Тяжелый, полный почти до краев. Вода внутри была крутым кипятком — полтора литра жидкой боли.
— Колбасы у нас нет, — произнесла она. Голос её изменился. Исчезли истеричные нотки, исчезла дрожь. Он стал низким, глухим и абсолютно безумным. — И хлеба нет. И водки больше нет.
Илья, который как раз подносил стакан ко рту, замер. Он был опытным зверем и умел чувствовать опасность кожей. Инстинкт, выработанный годами отсидки, подсказал ему, что перед ним больше не испуганная баба, а что-то другое. Что-то, что может укусить. Он медленно опустил стакан на стол.
— Ты че бормочешь? — он нахмурился, перехватывая нож поудобнее. — Вадик, твоя баба берега путает. Поясни ей.
— Карина… — начал было Вадим, но осекся, подняв голову.
Он увидел глаза жены. В них не было ничего человеческого. Зрачки расширены, лицо белое как мел, губы сжаты в тонкую линию. Она смотрела не на них, она смотрела сквозь них, как смотрит палач перед тем, как опустить топор. И она поднимала чайник. Медленно, как в страшном сне, носик чайника начал наклоняться в сторону Ильи.
— Я сказала, пошел вон! — вдруг заорала Карина так, что зазвенели стёкла в кухонном шкафу. — Встали и вышли оба! Считаю до трех! Раз!
Она сделала шаг вперед. Из носика чайника вырвалась струйка пара и несколько горячих капель упали на пол, прямо возле ботинка Ильи.
— Ты дура?! — Илья вскочил, опрокинув стул. Нож в его руке дернулся, но он не шагнул к ней. Он увидел, как напряглись её мышцы, увидел готовность плеснуть кипятком прямо ему в лицо. Он знал, что такое ожоги. Он видел, как в бараке людям выливали суп на голову. Это было страшнее ножа. От ножа можно увернуться, можно закрыться рукой. От облака кипятка не укроешься — оно накроет кожу, глаза, дыхание.
— Карина, стой! Ты что творишь?! — взвизгнул Вадим, вжимаясь спиной в холодильник. — Там же кипяток! Ты нас сваришь!
— Два! — рявкнула она, делая еще один шаг. Теперь она была всего в метре от них. Она держала чайник на вытянутой руке, как гранату с выдернутой чекой. — Я тебя ошпарю, тварь! Я тебе глаза выжгу! Подходи! Ну! Кто первый?! Ты, герой?! Давай, режь! А я тебя сварю заживо!
Её рука дрогнула, и вода плеснула через носик более щедро. Горячие брызги попали Илье на кисть руки, сжимающую нож. Он зашипел и отдернул руку, выронив оружие. Нож со звоном упал на плитку.
— Сука бешеная! — заорал зек, тряся обожженной рукой. В его глазах впервые промелькнул настоящий страх. Он ожидал скандала, криков, но не этого. Он не ожидал, что «домашняя курочка» пойдет в ва-банк.
— Три! — Карина замахнулась. Крышка чайника звякнула.
Вадим увидел этот замах. Он увидел безумие в глазах жены и понял — она не шутит. Сейчас, через долю секунды, полтора литра кипятка обрушатся на них, и жизнь кончится. Это будет уголовка, больница, инвалидность.
Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Вадим, забыв про страх перед другом, забыв про мужскую солидарность, рванулся вперед. Но не к жене. Он схватил ошарашенного Илью за воротник его засаленной олимпийки.
— Валим! — заорал он дурным голосом, дергая друга на себя. — Она психованная! Она сейчас правда выльет! Бежим, Илюха!
Илья, потерявший ориентацию от боли в руке и неожиданного напора этой фурии, не стал сопротивляться. Вид дымящегося чайника перед лицом оказался весомее любых понятий.
— Я сейчас выплесну! — визжала Карина, наступая на них. — Вон отсюда! Вон! Чтобы духу вашего здесь не было!
Она дернула чайником, и широкая струя кипятка пролилась на стол, обдав паром то место, где секунду назад лежала рука Ильи. Вода зашипела на скатерти, мгновенно пропитывая ткань. Запахло мокрой шерстью и горячим пластиком.
Этот звук — шипение кипятка — стал сигналом к бегству. Вадим, буксуя ногами на скользком ламинате, потащил друга в коридор, буквально выпихивая его своим телом.
— Уходим, уходим! Карина, не надо! Мы уходим! — вопил он, пятясь задом.
Илья, матерясь и спотыкаясь о собственные ноги, попятился следом, прижимая обожженную руку к груди. Он бросил на Карину взгляд, полный ненависти и животного ужаса. Он видел много психов на зоне, но баба с чайником кипятка на тесной кухне была страшнее любого вертухая с дубинкой.
— Сдохнешь, тварь! — выплюнул он, уже находясь в коридоре.
— Вали! — Карина швырнула чайник на пол, но не выпустила его из рук окончательно, лишь перехватила удобнее за дно, обжигая ладонь, но не замечая этого. Она схватила левой рукой тяжелую табуретку, на которой только что сидел этот урод.
Ей нужно было выгнать эту заразу. Вычистить свой дом. С корнем. С мясом.
Коридор в их квартире был узким, похожим на пенал, и сейчас он превратился в поле хаотичной битвы. Вадим и Илья, путаясь в собственных ногах, с грохотом вывалились из кухни, преследуемые паром и безумным взглядом Карины. Они напоминали двух нашкодивших крыс, которых загнали в угол шваброй, только вместо швабры в руках женщины была тяжёлая табуретка из массива дуба — та самая, на которой ещё минуту назад вальяжно раскидывался зэк.
— Обувайся! Быстро! — орал Вадим, пытаясь одной рукой натянуть кроссовок, а другой придерживая входную дверь, чтобы та не захлопнулась раньше времени. — Илья, не тупи! Бери куртку!
Илья, всё ещё баюкая ошпаренную кисть, шипел сквозь зубы матерные проклятия. Его лицо, до этого излучавшее ленивое превосходство, перекосило от боли и унижения. Он попытался сунуть ногу в свой грязный берц, не развязывая шнурков, но пятка застряла.
— Да сука! — взревел он, пиная стену ногой. На светло-бежевых обоях остался жирный чёрный след от протектора. — Ты мне за руку ответишь, тварь! Я тебя найду! Я тебе хату спалю!
Карина не слушала. Она не слышала слов, только интонации — визгливые, угрожающие, чужие. В её ушах стоял гул, похожий на шум высоковольтных проводов. Адреналин сжигал остатки страха, оставляя лишь звенящую пустоту и одну цель: очистить территорию.
Она увидела, как Илья замешкался, пытаясь поднять с пола свою засаленную шапку. Этого мгновения хватило.
— Пошли вон!!! — этот крик вырвался из самой её утробы, разрывая горло.
Карина с силой, на которую, казалось, не была способна, размахнулась и швырнула табуретку. Тяжёлый деревянный снаряд пролетел низко над полом, с жутким гулом рассекая воздух.
Табуретка врезалась Илье под колени. Раздался глухой звук удара кости о дерево и сдавленный вскрик. Зек потерял равновесие и кулем повалился на Вадима, сбивая того с ног. Они оба рухнули в открытый дверной проём, вываливаясь на лестничную площадку, в грязный подъезд, туда, где им и было место.
— Ты убила его! Ты совсем спятила! — визжал Вадим, барахтаясь в куче с другом. Он пытался встать, цепляясь за дверной косяк, но Карина уже была рядом.
В её руке больше ничего не было, но её вид был страшнее любого оружия. Растрепанные волосы, пятна красные на шее, сжатые кулаки и абсолютно пустые, стеклянные глаза. Она схватила с полки ключи Вадима, которые он по привычке бросил там, когда пришел, и швырнула их ему в лицо. Связка звякнула, ударившись о лоб мужа, и упала на бетонный пол подъезда.
— Забирай! — прохрипела она. — Забирай свои манатки, своего дружка и валите в ад! Чтобы я вас не видела! Никогда!
— Карина, открой! Нам надо поговорить! Ты не можешь вот так… — Вадим уже стоял на ногах, поддерживая хромающего Илью. В его голосе смешались злоба и растерянность. Он всё ещё не верил, что его выгоняют. Что его, хозяина жизни, вышвырнули за порог, как нашкодившего кота.
— Могу, — коротко ответила она.
И с силой, вложив в это движение всю свою ненависть, всё разочарование последних лет, всю боль от предательства, она захлопнула тяжёлую металлическую дверь.
Грохот эхом разнесся по подъезду, заглушая ругань Ильи.
Карина тут же, дрожащими пальцами, повернула «вертушку» ночного засова. Щелчок. Потом нижний замок. Два оборота. Щелк-щелк. Потом верхний. Щелк-щелк-щелк.
Она прижалась лбом к холодной металлической поверхности двери, тяжело дыша. С той стороны слышалась возня, глухие удары в дверь и голос Вадима: — Карина! Ты дура?! Куда я пойду?! Открой немедленно! Это и моя квартира! Я полицию вызову! Карина!
Затем раздался голос Ильи, хриплый и злобный: — Пойдем, Вадос. Оставь эту психопатку. Мы с ней ещё сочтемся. Пусть сидит в своей норе. Пойдем, ко мне на хазу впишемся, там пацаны…
Голоса начали удаляться. Слышалось шарканье ног по ступеням, потом хлопнула дверь подъезда где-то внизу. И наступила тишина.
Карина медленно сползла по двери на пол. Она сидела на коврике в прихожей, обхватив колени руками. Её трясло. Зубы стучали так, что она прикусила язык, почувствовав солоноватый вкус крови. Но слёз не было. Глаза были сухими и горячими, как песок в пустыне.
Она посмотрела на свои руки. Ладонь правой руки была красной — ожог от горячего дна чайника начал давать о себе знать пульсирующей болью. Но эта боль отрезвляла. Она подтверждала, что всё это было реальностью. Что она жива. Что она победила.
Несколько минут она сидела неподвижно, слушая тишину. Тишина больше не была пугающей. Она была чистой. В квартире больше не воняло чужим потом и дешёвым табаком. Запах, конечно, ещё остался, но он выветрится. Всё выветрится.
Карина с трудом поднялась на ноги. Её шатало, как пьяную. Она прошла на кухню.
Здесь всё напоминало о побоище. Лужа воды на столе, мокрая скатерть, опрокинутый стул. На полу, возле холодильника, валялся тот самый нож. Большой, острый, блестящий кухонный нож.
Карина подошла и подняла его. Холодная рукоятка привычно легла в ладонь. Это был просто нож. Инструмент. Не оружие бандита, не символ угрозы, а просто вещь, которой режут хлеб. Она положила его в раковину и открыла кран. Шум воды подействовал успокаивающе.
Она взяла тряпку и начала методично вытирать стол. Сначала собрала воду. Потом выкинула в мусорное ведро остатки колбасы и хлеба, которых касались руки уголовника. Потом туда же полетела и початая бутылка водки. Стекло глухо звякнуло о дно ведра.
Она терла столешницу с остервенением, стараясь стереть невидимые следы, стереть память о том, как здесь сидел чужой человек, а её муж — бывший муж — униженно прислуживал ему. Она видела глубокую царапину на лаке, оставленную ножом. Шрам на дереве. Шрам на её жизни. Ну и пусть. Стол можно зашкурить и перелачить. Или вообще выкинуть и купить новый.
Она выключила воду. На кухне стало тихо. Только часы тикали на стене.
Карина подошла к окну и посмотрела вниз, во двор. Там было темно и пусто. Ни Вадима, ни Ильи уже не было видно. Они исчезли, растворились в ночном городе, унеся с собой грязь, страх и ложь.
Она осталась одна. Ипотека, ремонт, счета — всё это теперь было только её проблемой. Но странное дело: эта мысль не пугала. Наоборот, она чувствовала облегчение. Будто с плеч свалился огромный, вонючий мешок, который она тащила последние годы, сама того не замечая.
— Ну и катитесь, — тихо сказала она в пустоту.
Карина подошла к входной двери, ещё раз проверила замки, накинула цепочку и выключила свет в прихожей. В темноте она наконец-то смогла глубоко, полной грудью, вдохнуть воздух своего, теперь уже только своего, дома…
