— А я тебе говорила, что режим «быстрой стирки» — это фикция. Это просто полоскание в грязной воде. Ты посмотри на манжеты. Ты видишь этот серый налет? Это же въевшийся кожный жир, Ксения. И вот в этом ходит мой сын.
Голос Тамары Игоревны звучал буднично, сухо, словно она зачитывала инвентарный список списанного имущества. Она стояла посреди спальни, держа двумя пальцами, как дохлую мышь, белую офисную рубашку Романа. Вокруг неё, на светлом ламинате, уже возвышались курганы разноцветной одежды: джинсы вперемешку с полотенцами, футболки, сплетенные рукавами с наволочками, и комки носков, похожие на темные камни.
Ксения застыла в дверном проеме, чувствуя, как пакет с продуктами, который она всё еще сжимала в руке, становится неподъемно тяжелым. Ручка пластикового пакета больно врезалась в ладонь, пережимая кровоток, но разжать пальцы она не могла. Её мозг отказывался обрабатывать картинку. Это была её спальня. Её шкаф. Её вещи. И посреди всего этого, как полководец на руинах взятого города, стояла свекровь в своем неизменном сером кардигане.
— Вы… — Ксения попыталась сделать вдох, но воздух в комнате казался спертым, тяжелым. Пахло не духами и не кондиционером для белья, а чем-то кислым, старческим, и еще — резким запахом чужого пота. Тамара Игоревна, видимо, усердно трудилась не одну минуту. — Что вы делаете? Положите на место. Сейчас же.
Тамара Игоревна даже не повернула головы. Она брезгливо отшвырнула рубашку в общую кучу на полу и потянулась к следующей полке шкафа-купе. Её движения были четкими, лишенными суеты, движениями хирурга, вскрывающего гнойник.
— На место? — переспросила она, вытягивая стопку футболок. — У этих вещей нет места, милочка. Их место в мусорном баке или в чане с хлоркой. Ты посмотри, как ты сложила трикотаж. Он же задохнулся. Ткань должна дышать, а ты её затрамбовала, как селедку в банку. В волокнах скапливается пыль, микроклещи. Роман аллергик, у него с детства бронхи слабые, а ты ему под нос суешь вот этот рассадник бактерий.
С глухим звуком стопка футболок полетела вниз. Одна из них развернулась в полете, накрыв собой джинсы.
Ксения наконец вышла из ступора. Пакет с продуктами грохнулся на пол, бутылка кефира внутри глухо ударилась о банку с горошком. Она перешагнула через порог, чувствуя, как внутри закипает не страх, а холодная, белая ярость.
— Вы не имеете права трогать наши вещи, — она шагнула к шкафу, пытаясь закрыть собой полки. — Уходите. Я сейчас же позвоню Роману.
Тамара Игоревна остановилась, но не отступила. Она посмотрела на невестку снизу вверх — маленькая, сухопарая женщина с железным стержнем внутри и глазами-буравчиками. В её взгляде не было злости, только бесконечное, утомленное презрение профессионала к дилетанту.
— Звони, — разрешила она, стряхивая невидимую пылинку с рукава. — Пусть он придет и посмотрит, в каком свинарнике живет. Ты думаешь, если ты полы протерла влажной тряпкой посередине комнаты, то у тебя чисто? Чистота, Ксения, начинается с изнанки. А у тебя изнанка гнилая. Я сегодня открыла ящик с постельным бельем и чуть не задохнулась. Затхлый запах. Ты не просушиваешь наволочки. Ты просто гладишь их влажными и складываешь. Это плесень. Ты понимаешь, что вы спите на плесени?
Она ловко обогнула Ксению, которая пыталась загородить доступ к комоду, и резко выдвинула верхний ящик.
— Нет! — выкрикнула Ксения, хватая свекровь за руку. Это было табу. Там было её белье. Личное. Кружевное. То, что никто, кроме мужа, не должен был видеть. — Не смейте!
Кожа свекрови была сухой и горячей, как пергамент, нагретый на солнце. Тамара Игоревна дернула рукой, с удивительной для её возраста силой стряхивая ладонь невестки.
— Руки убери, — процедила она. — И помой их сначала, прежде чем меня трогать. Ты за поручни в метро держалась, а теперь за человека хватаешься.
Она рванула ящик на себя. Он вылетел из пазов с жутким скрежетом и грохнулся на пол, перевернувшись. Кружевные трусики, бюстгальтеры, шелковые комбинации веером разлетелись по ламинату, смешиваясь с грязной уличной обувью Тамары Игоревны.
— Вот, полюбуйся, — свекровь ткнула носком своего стоптанного ботинка в черный бюстгальтер. — Синтетика. Дешевая, китайская синтетика. Ты в этом ходишь целый день, потеешь, создаешь парниковый эффект. А потом удивляешься, откуда у женщин болезни? Ты же сама себя гробишь и мужу подсовываешь нездоровую женщину. А как ты это стираешь? Все в одну кучу? Белое с черным, шерсть с шелком?
Ксения смотрела на свое белье, лежащее на полу. На то, как грубый, пыльный ботинок свекрови попирает тонкое кружево. Ей казалось, что на неё вылили ведро помоев. Это было не просто нарушение порядка. Это было физическое, осязаемое насилие. Тамара Игоревна не просто наводила порядок — она метила территорию, уничтожая всё, что делало эту квартиру домом Ксении.
— Вы больная, — прошептала Ксения. Губы у неё дрожали, но не от плача, а от омерзения. — Вы просто больная на голову старуха.
Тамара Игоревна, казалось, ждала именно этого. Её лицо даже не дрогнуло, только брови слегка приподнялись.
— Оскорбления — это оружие слабых и невоспитанных, — наставительно произнесла она, наклоняясь и поднимая с пола шелковую пижаму. Она поднесла ткань к самому лицу, принюхиваясь, словно ищейка. — Фу. Кондиционер «Альпийская свежесть». Дешевая химия, чтобы заглушить запах немытого тела. Ты ленивая, Ксения. Тебе лень стирать руками, лень кипятить, лень крахмалить. Ты привыкла жить легко. Кнопку нажала — и готово. А грязь никуда не девается, она копится. В швах, в волокнах, в углах.
Она разжала пальцы, и пижама упала обратно в кучу.
— Я сейчас всё это переберу, — заявила Тамара Игоревна, закатывая рукава кардигана. — То, что еще можно спасти — заберу к себе, выварю, приведу в божеский вид. Остальное — на тряпки. Роману нужны нормальные тряпки машину протирать, а не то, в чем ты ходишь. И не стой над душой, мешаешь. Иди лучше на кухне посмотри, что у тебя под холодильником делается. Я туда заглянула — там же картофельные очистки с прошлого года лежат.
Ксения чувствовала, как пульс бьет в висках молотом. Ей хотелось ударить. Взять что-то тяжелое и ударить эту женщину, которая так спокойно, так уверенно уничтожала её жизнь. Но она знала, что этого нельзя делать. Это будет поражение.
Она начала нагибаться, хватая вещи с пола, пытаясь спасти хоть что-то, запихнуть обратно в шкаф, спрятать от этого всевидящего, ненавидящего ока.
— Не трогай! — рявкнула Тамара Игоревна, и в её голосе впервые прорезались командные, металлические нотки. Она ударила Ксению по руке — коротко, резко, как нашкодившего котенка. — Грязное к чистому не клади! Я только начала сортировку! Ты сейчас всё опять смешаешь!
— Это мои вещи! — заорала Ксения, прижимая к груди охапку мятого белья. — Убирайтесь из моего дома!
— Твоего? — Тамара Игоревна усмехнулась. Усмешка была страшной, кривой, обнажающей мелкие зубы. — Здесь твоего ничего нет. Здесь всё куплено на деньги моего сына. А ты просто пользуешься. И пользуешься плохо, бездарно. Ты не хозяйка, Ксения. Ты паразит, который разводит грязь.
В прихожей хлопнула входная дверь. Звук был громким, отчетливым. Ксения и Тамара Игоревна замерли. Одна — с охапкой белья у груди, красная, растрепанная. Вторая — спокойная, с высоко поднятой головой, посреди развороченной комнаты.
В коридоре послышались тяжелые шаги. Роман вернулся с работы.
Роман замер в коридоре, не успев расстегнуть молнию на куртке. Дома было шумно, но это был не привычный шум работающего телевизора или шкворчания сковородки. Это был монотонный, пилящий звук, от которого мгновенно начинала болеть голова — голос его матери. Он узнал эту интонацию сразу. Именно таким тоном она когда-то отчитывала его за «двойку» по математике или за пятно травы на парадных брюках. Менторский, не терпящий возражений тон человека, уверенного в своей абсолютной, божественной правоте.
Он прошел в квартиру, не разуваясь. Грязные следы от ботинок остались на плитке прихожей, но сейчас это волновало его меньше всего. Звук доносился из спальни.
Картина, открывшаяся ему в дверном проеме, напоминала последствия обыска, проведенного группой особо ретивых оперативников. Пол был усеян одеждой. Казалось, шкаф-купе просто вырвало наизнанку. Его джемперы лежали вперемешку с колготками Ксении, постельное белье змеилось по полу, обвивая ножки кровати, а посередине этого текстильного хаоса возвышалась Тамара Игоревна.
Она держала в руках его любимый темно-синий кашемировый свитер. Держала так, словно это была тряпка, которой только что вытерли лужу мазута.
— А вот и ты, — сказала она вместо приветствия, заметив сына. — Заходи, Рома, заходи. Полюбуйся, в каком аду ты живешь. Я, конечно, догадывалась, что твоя жена не идеальная хозяйка, но чтобы настолько… Это уже не неряшливость, сынок, это деградация.
Роман перевел взгляд на Ксению. Жена стояла у окна, прижимая к груди охапку какого-то смятого белья. Она не плакала. Её лицо было белым, губы сжаты в тонкую линию, а в глазах стояло выражение, которое Роман видел впервые. Это была смесь затравленности и глухой, черной ненависти. Она смотрела на мужа не с мольбой о помощи, а с жестким вопросом: «Ты это допустишь?».
— Что здесь происходит? — спросил Роман. Голос его прозвучал хрипло. Он чувствовал, как усталость после двенадцатичасовой смены сменяется чем-то горячим и колючим.
— Санитарная инспекция, — отрезала Тамара Игоревна. Она подошла к сыну вплотную и сунула ему под нос свитер. — Посмотри на ворот. Внимательно посмотри. Видишь?
Роман машинально скосил глаза. Свитер как свитер. Чистый, мягкий.
— Что я должен увидеть? — спросил он, с трудом сдерживая раздражение.
— Катышки! — торжествующе объявила мать, словно нашла доказательство измены. — И микроскопические частички эпидермиса между волокнами. Она стирает кашемир в машинке! В машинке, Роман! Это варварство. Вещь, которая стоит половину её зарплаты, она крутит в барабане с обычным порошком. Ткань убита. Она мертвая. Ты носишь на себе труп благородной шерсти.
Она швырнула свитер на пол, прямо в кучу джинсов. Роман дернулся, словно ударили его самого.
— Мама, зачем ты вывалила всё из шкафа? — он обвел рукой комнату. — Мы не просили тебя наводить порядок.
— Вы и не попросите, потому что привыкли жить в грязи, — парировала Тамара Игоревна. — Глаз замылился. Вы дышите пылью и считаете это нормой. Я пришла, открыла шкаф, чтобы повесить твою куртку, которую забрала из химчистки, а оттуда пахнуло затхлостью. Я не могла это так оставить. Я мать. Я не позволю, чтобы мой сын гнил заживо в этом клоповнике.
Она нагнулась и подхватила с пола наволочку.
— Вот, посмотри на это. Ксения утверждает, что стирала это на прошлой неделе. Но посмотри на цвет. Это не белый, это серовато-желтый. Это цвет бедности и лени. Она экономит на отбеливателе, она не кипятит. В порах ткани живут пылевые клещи. Ты кашлял утром, я слышала по телефону. Думаешь, простуда? Нет, дорогой мой. Это аллергия на продукты жизнедеятельности клещей, которых разводит твоя супруга.
Ксения сделала шаг вперед, наступая на собственную блузку, валяющуюся на полу.
— Я стираю дорогим гелем, — сказала она тихо, но отчетливо. — И это белье чистое. Было чистым, пока вы не сбросили его на пол, по которому ходили в уличной обуви.
— Не смей огрызаться! — Тамара Игоревна резко развернулась к невестке. — Я жизнь прожила, я знаю, как выглядит чистое белье! А то, что ты называешь чистотой — это оптическая иллюзия! Ты просто маскируешь грязь отдушками! Ты свинья, Ксения. Обыкновенная, ленивая свинья, которой повезло захомутать приличного парня. Но ничего, я это исправлю.
Роман смотрел на мать и не узнавал её. Или, наоборот, узнавал слишком хорошо. Он видел эту женщину, которая когда-то заставляла его перемывать пол в его комнате по пять раз, потому что «в углу остался развод». Которая выбрасывала его игрушки, если они лежали «не по фен-шую». Тогда он был ребенком и думал, что так и надо. Что это и есть любовь.
Но сейчас он стоял в своей квартире, за которую платил ипотеку, и смотрел, как эта «любовь» втаптывает в грязь его жену.
Взгляд его упал на перевернутый ящик комода. На полу, среди грубых ботинок матери, лежало нижнее белье Ксении. Кружево, шелк, интимные вещи, которых не должны касаться чужие руки. Это было так неправильно, так гадко, что у Романа внутри что-то щелкнуло. Словно перегорел предохранитель, который тридцать лет отвечал за сыновье послушание.
Тамара Игоревна тем временем продолжала свою проповедь, войдя в раж.
— Я сейчас всё рассортирую, — вещала она, пиная ногой стопку полотенец. — Всё, что синтетика — на помойку. Всё, что плохо выстирано — в перестирку, но уже под моим контролем. Я покажу тебе, Ксения, как пользоваться хозяйственным мылом. Хватит травить моего сына химией. Рома, принеси мне большие мешки для мусора. Мы сейчас вычистим эту авгиеву конюшню.
Она посмотрела на сына выжидающе, уверенная, что он, как всегда, вздохнет, промолчит и сделает, как она говорит. Ведь мама знает лучше. Мама хочет добра.
Ксения молча смотрела на мужа. Она разжала руки, и охапка белья, которую она держала, упала к её ногам. Это был жест капитуляции. Или ультиматума. Она больше не собиралась защищаться. Теперь был его ход.
Роман медленно выдохнул. Воздух со свистом вышел через нос. Он посмотрел на мать, которая стояла посреди разгрома с видом победителя, потом на бледную жену, потом на свои руки. Кулаки сжались сами собой.
— Мешки для мусора, говоришь? — переспросил он тихо.
— Да, черные, большие, — кивнула Тамара Игоревна, не заметив перемены в его тоне. — И побыстрее. У меня еще сериал в восемь, мне нужно успеть закончить с этим бардаком.
Роман сделал шаг к ней. Он не пошел на кухню за мешками. Он подошел к матери вплотную, нарушая её личное пространство, нависая над ней всей своей тяжелой, мужской фигурой. От него пахло улицей, табаком и холодной решимостью.
— Мешки не понадобятся, — сказал он. — Потому что уборка закончена. Прямо сейчас.
Тамара Игоревна моргнула. На секунду её уверенность дала трещину, но она тут же зацементировала её привычной маской снисходительности. Она даже не поняла, что произошло. В её картине мира сын не мог бунтовать, он мог только капризничать, как в детстве, когда не хотел надевать колючую шапку.
— Уборка закончена, когда я скажу, что она закончена, — отчеканила она, глядя сыну прямо в глаза. — Не говори глупостей, Роман. Ты устал. Иди на кухню, я привезла котлеты. Разогрей себе, пока я тут закончу с сортировкой этого тряпья. А то твоя жена, небось, опять пельменей магазинных наварила.
Она развернулась к нему спиной, собираясь продолжить свой инспекционный рейд по полкам. Это было движение человека, который абсолютно уверен в своей безнаказанности. Она потянулась к стопке джинсов Ксении.
Роман шагнул вперед и перехватил руку матери. Не мягко, не осторожно, как он делал это раньше, помогая ей выйти из автобуса. Он сжал её запястье жестко, фиксируя, блокируя движение. Пальцы матери были сухими и твердыми, как ветки старого дерева.
— Я сказал: всё, — произнес он. В его голосе не было визга, не было истерики. Был глухой, ровный гул напряжения, как у трансформаторной будки под нагрузкой.
— Но…
— Мама, отдай ключи немедленно! Я больше не позволю тебе рыться в нашем белье и проверять, как чисто моя жена помыла полы! Ты перешла все границы! Вон отсюда, и чтобы ноги твоей здесь не было, пока ты не научишься уважать мою семью!
Тишина, повисшая в комнате, была плотной, ватной. Казалось, даже пыль, поднятая Тамарой Игоревной, застыла в воздухе.
Свекровь медленно повернула голову и посмотрела на свою руку, которую сжимал сын. Потом перевела взгляд на его лицо. В её глазах плескалось искреннее, незамутненное изумление.
— Ты… — начала она, и голос её дрогнул, но тут же окреп, наливаясь ядом. — Ты что себе позволяешь? Ты руку на мать поднял? Из-за чего? Из-за этой кучи грязного белья? Из-за этой неряхи? Ты посмотри на неё! Она стоит и молчит, довольная, что стравила нас!
— Ксения здесь ни при чем, — Роман разжал пальцы, отпуская её руку, но не отошел ни на шаг. Он протянул раскрытую ладонь. — Ключи. Сюда. Сейчас же.
Тамара Игоревна инстинктивно прижала к боку свою старую кожаную сумку. Это был жест жадного ребенка, у которого отбирают любимую игрушку.
— Это мои ключи, — заявила она. — Я делала дубликат на свои деньги. И это квартира моего сына. Я имею право приходить сюда, когда захочу, чтобы убедиться, что ты не зарастаешь грязью. Ты посмотри, во что ты превратился, Рома! У тебя синяки под глазами! Ты дышишь спорами плесени! Я спасаю тебя!
— Ты не спасаешь, ты уничтожаешь, — Роман шагнул еще ближе, загнав мать в узкое пространство между кроватью и шкафом. — Ты приходишь сюда как надзиратель. Ты унижаешь мою жену. Ты роешься в трусах, мама! Ты понимаешь, насколько это больно? Ты выворачиваешь наизнанку нашу жизнь. Ключи.
— Не дам, — взвизгнула Тамара Игоревна. Маска спокойствия слетела окончательно. Теперь перед ним стояла злобная, испуганная старуха, теряющая власть. — Не дам! Ты не в себе! Она тебя опоила чем-то! Заколдовала! Раньше ты таким не был! Это всё она!
Она ткнула пальцем в сторону Ксении, которая так и стояла у стены, словно пригвожденная к обоям.
Роман понял, что разговоры закончились. Слова больше не работали. В мире его матери логика отсутствовала, существовал только её диктат. Он резко протянул руку и схватил ремешок материнской сумки.
— Что ты делаешь?! — завопила Тамара Игоревна, вцепившись в сумку обеими руками. — Караул! Грабят! Родной сын грабит! Отпусти!
Это было отвратительно. Взрослый мужик и пожилая женщина перетягивали сумку посреди разгромленной спальни, топчась по чистому белью. Роман дернул сильнее. Кожаный ремешок натянулся, скрипнул. Тамара Игоревна, не ожидавшая такой силы, потеряла равновесие и качнулась вперед.
Роман перехватил сумку, рванул молнию. Содержимое посыпалось внутрь, зазвенела мелочь. Он сунул руку в недра чужой сумки — действие, которое раньше казалось ему немыслимым кощунством. Пальцы нащупали знакомую связку с брелоком в виде Эйфелевой башни — подарком, который он сам же привез ей из командировки пять лет назад.
— Не смей! — Тамара Игоревна вцепилась ему в предплечье ногтями, пытаясь вырвать руку. — Это мое! Вор! Бандит!
Роман выдернул руку вместе с ключами. Металл холодил разгоряченную ладонь. Он сжал связку так, что зубчики ключей впились в мясо. Боль была отрезвляющей.
— Всё, — выдохнул он, глядя на мать сверху вниз. — Концерт окончен.
Тамара Игоревна стояла, тяжело дыша. Её прическа растрепалась, лицо пошло красными пятнами. Она потирала запястье, хотя Роман знал, что не причинил ей боли — он лишь удерживал её.
— Ты пожалеешь, — прошипела она. — Ох, как ты пожалеешь, Рома. Когда она бросит тебя в этой грязи, больного, никому не нужного, ты приползешь ко мне. Ты будешь умолять, чтобы я вернулась и наварила тебе бульона. Но я не открою дверь. Слышишь? Я отрекусь от тебя!
— Я услышал, — кивнул Роман. Он сунул ключи в задний карман джинсов и перехватил мать за локоть. Жестко. Как конвоир берет заключенного, который может выкинуть фортель. — А теперь — на выход.
— Не трогай меня! — она попыталась вырваться, упираясь ногами в пол. Подошвы её грубых ботинок скользили по разбросанной шелковой пижаме Ксении, оставляя на ткани грязные серые полосы. — Я сама пойду! Не смей меня тащить, как мешок с картошкой!
— Ты сама не идешь, — процедил Роман, подталкивая её к двери. — Ты устроила здесь погром. Ты оскорбила мою жену. Время вежливости вышло, мама.
Они двигались по коридору странной, дерганой процессией. Тамара Игоревна цеплялась свободной рукой за дверные косяки, за вешалку в прихожей, сбивая куртки на пол. Она сопротивлялась каждой клеткой своего тела, превращая свой уход в безобразную, затяжную борьбу.
— Ксюша! — вдруг закричала она, оборачиваясь назад, в сторону спальни. — Ты довольна? Ты этого добилась? Разрушила семью! Рассорила мать с сыном! Будь ты проклята, тварь! Чтоб у тебя руки отсохли!
Роман сжал зубы до скрежета. Он рывком протащил мать последние метры до входной двери. Внутри него уже не было ни жалости, ни сомнений. Только огромное, черное желание выставить этот источник яда за порог и закрыть засов. Навсегда.
— Обувайся, — скомандовал он, толкая её к коврику. — Или я выставлю тебя босиком. Мне всё равно.
Тамара Игоревна, поняв, что физическая сила не на её стороне, начала судорожно, трясущимися руками натягивать второй ботинок, который сняла в борьбе. Она плакала, но это были слезы не горя, а бессильной злобы.
— Я тебя проклинаю, — бормотала она, путаясь в шнурках. — Я тебя рожала, я ночей не спала, я жизнь положила… А ты… За бабу продался. За дырку продался!
Это стало последней каплей. Роман распахнул входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пропитанную ненавистью квартиру.
— Пошла вон, — выдохнул Роман.
Он не вытолкнул её, не ударил, но вложил в это движение столько тяжелой, накопившейся годами брезгливости, что Тамара Игоревна вылетела на лестничную площадку, едва не споткнувшись о резиновый коврике. Яркий, мертвенный свет подъездной лампы ударил ей в лицо, высвечивая каждую морщину, перекошенную злобой.
— Ты пожалеешь! — заорала она, хватаясь за перила, чтобы устоять. Голос её эхом отразился от бетонных стен, заметался между этажами. — Ты сгниешь в этой грязи! Через год ты будешь просить у меня кусок хлеба, а эта… эта подстилка вышвырнет тебя на улицу! Вспомнишь мои слова, Рома! Вспомнишь мать!
Соседка с пятого этажа, приоткрывшая было дверь на шум, тут же захлопнула её обратно, лязгнув замком. Никто не хотел связываться.
— Ключи у меня, — сказал Роман глухо, глядя на мать через порог. — Больше ты сюда не войдешь. Никогда.
— Да нужна мне твоя помойка! — взвизгнула Тамара Игоревна, срываясь на фальцет. Она плюнула на коврик перед дверью — смачно, с ненавистью. — Живите как свиньи! Захлебнитесь в своем дерьме! У меня нет сына! Слышишь? Умер ты для меня сегодня!
Роман потянул на себя тяжелую металлическую дверь. Он не стал дослушивать проклятия. Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным звуком, отсекая вопли, словно гильотиной.
Он стоял в прихожей и поворачивал вертушку замка. Один оборот. Второй. Третий. Потом закрыл верхний замок. Щелк-щелк-щелк. Руки у него тряслись — не от страха, а от дикого выброса адреналина, который теперь некуда было деть. За дверью еще слышались удары — мать била кулаком по металлу, что-то кричала, но звук был глухим, далеким, как из-под воды.
В квартире повисла тишина. Не звенящая, не театральная, а тяжелая, липкая тишина места преступления.
Роман медленно развернулся и пошел в спальню. Ноги были ватными, словно он только что пробежал марафон.
Ксения не сидела на полу, обхватив колени, и не рыдала. Она действовала. С механической, пугающей четкостью она сгребала вещи с пола. В руках у неё был огромный черный пакет для строительного мусора.
— Что ты делаешь? — спросил Роман, остановившись в дверях.
Ксения подняла с пола шелковую пижаму, по которой прошлись грязные ботинки свекрови. На нежно-розовой ткани отчетливо виднелся серый отпечаток рифленой подошвы. Она даже не попыталась стряхнуть грязь. Молча, с каменным лицом, она запихнула пижаму в черный зев мешка.
— Выкидываю, — голос её был сухим, ломким, как сухая ветка. — Я это больше не надену. Никогда. Даже если отстираю, я буду чувствовать её руки. Её запах.
Она наклонилась за кружевным бельем. Бюстгальтеры, трусики, комбинации — всё, к чему прикасалась Тамара Игоревна, отправлялось в мусор. Ксения не сортировала. Она зачищала территорию от заразы.
— Ксюш, — Роман сделал шаг к ней, хотел положить руку на плечо, но остановился. Он увидел, как она дернулась от его движения. — Ксюш, всё закончилось. Я забрал ключи.
— Закончилось? — она выпрямилась, держа в руках набитый мешок. Глаза у неё были сухими и страшными. — Ты думаешь, это закончилось? Она была здесь, Роман. Она трогала всё. Она ходила здесь в уличной обуви. Она смешала нас с грязью в нашем собственном доме. А ты… ты стоял и слушал. Пять минут. Десять. Ты позволил ей вывернуть ящик с бельем.
— Я выгнал её, — сказал он, чувствуя, как внутри поднимается глухая, тоскливая злость. Не на жену, а на ситуацию, на бессилие. — Я вышвырнул родную мать за дверь. Ты хоть понимаешь, чего мне это стоило?
— Понимаю, — кивнула Ксения. Она завязала узел на мешке, туго затянув полиэтилен. — Я понимаю. Но я также понимаю, что этого белья у меня больше нет. И чувства защищенности в этом доме — тоже нет. Это больше не крепость, Рома. Это проходной двор.
Она швырнула мешок в угол. Он тяжело плюхнулся, звякнув пряжками.
— Я пойду в душ, — сказала она, проходя мимо него. — Я хочу смыть с себя этот разговор. И этот запах. Здесь воняет старостью и ненавистью. Открой окна. Настежь. Пусть выморозит всё к чертям.
Она ушла в ванную. Щелкнула шпингалетом. Через минуту зашумела вода — сильно, мощным напором, бьющим в эмаль.
Роман остался один посреди разгромленной спальни. Кучи одежды на полу напоминали трупы. Джинсы, рубашки, свитера — всё было перепутано, истоптано, унижено. Он наступил на свой кашемировый свитер, тот самый, с «катышками», но даже не наклонился поднять его.
За дверью на лестничной клетке стихло. Видимо, Тамара Игоревна ушла. Или затаилась, придумывая новый план мести. Роман знал её — она не простит. Завтра она обзвонит всех родственников. Послезавтра у него подскочит давление. Через неделю она, возможно, сляжет с «сердечным приступом», чтобы вызвать у него чувство вины.
Но возврата не будет. Мост не просто сожжен — он взорван вместе с берегами.
Роман прошел на кухню, но не за водой. Он открыл шкафчик под раковиной, где лежал ящик с инструментами. Достал желтую коробку, щелкнул замками. Внутри тускло блестел металл.
Он выбрал крестовую отвертку. Тяжелую, с прорезиненной ручкой. Потом порылся в дальнем углу ящика и достал новую личинку замка, купленную полгода назад «про запас», когда старая начала заедать. Он тогда так и не поменял её. Руки не дошли. Мама позвонила, попросила отвезти её на дачу, и он забыл.
Теперь вспомнил.
Роман вернулся в прихожую. Шум воды в ванной не заглушал его мыслей, но давал хоть какой-то фон. Он подошел к входной двери. Вставил отвертку в винт, удерживающий накладку замка.
С силой надавил и повернул. Винт поддался с неохотным скрипом.
— Всё, — сказал он вслух самому себе. — Хватит.
Он выкручивал винты быстро, зло, срывая шлицы. Ему хотелось не просто поменять замок — ему хотелось выдрать старый механизм с корнем, уничтожить тот путь, по которому прошлое проникало в его жизнь.
Когда старая личинка замка выпала в его ладонь — грязная, масляная железка — он почувствовал странное облегчение. Словно вырвал гнилой зуб. Ключи матери, лежащие в кармане, теперь были бесполезным металлоломом. Они не откроют эту дверь. Никто больше не войдет сюда без спроса.
Роман вставил новый механизм. Блестящий, пахнущий заводской смазкой. Закрутил крепежный винт до упора, так, что заболело запястье.
Вставил новый ключ. Повернул. Замок сработал мягко, плавно, с приятным, надежным щелчком.
Закрыто.
Он прислонился лбом к холодной двери. В ванной всё еще шумела вода, смывая грязь, но Роман знал: отмыться не получится. Этот вечер навсегда останется пятном на их жизни, как след грязного ботинка на розовом шелке. Они останутся вместе, да. Но в их квартире навсегда поселился третий незримый жилец — память о том, как мать рылась в их грязном белье, и как сын выволакивал её за дверь.
Роман бросил старую личинку замка в мусорное ведро, прямо поверх картофельных очистков, про которые говорила мать. Глухой удар металла о дно ведра прозвучал как финальная точка.
Скандал закончился. Началась новая, холодная и стерильная жизнь…
