— Таня, это что такое? Третья позиция снизу. Артикул двести сорок восемь. — Виталий ткнул толстым, похожим на подкопченную сосиску пальцем в мятый чек из супермаркета, который он с маниакальной тщательностью разгладил на кухонной клеенке. — Я спрашиваю, что это за «Батончик шоколадный с арахисом» за шестьдесят два рубля? Мы это не согласовывали.
Татьяна тяжело привалилась плечом к дверному косяку. Она даже не успела снять туфли, только скинула сумку в коридоре, как муж уже потребовал финансовый отчет. Ноги гудели так, словно вместо костей в них залили раскаленный свинец, а в висках стучала тупая, монотонная боль, эхо бесконечных телефонных переговоров и офисного шума. Она смотрела на лысину мужа, блестящую в тусклом свете кухонной лампы, и чувствовала, как внутри поднимается глухое, тошное раздражение.
— Виталь, я есть хотела, — тихо ответила она, мечтая только о том, чтобы добраться до душа и смыть с себя этот день. — У меня обед был в двенадцать, а сейчас почти девять вечера. Голова кружилась, нужно было сахар поднять.
— Сахар у нас в сахарнице стоит, килограмм — пятьдесят пять рублей, — парировал Виталий, не поднимая головы от бумажной ленты. Он взял ручку и жирно обвел «преступную» строчку, словно ставил диагноз неизлечимой болезни. — А это — блажь. Шестьдесят два рубля. Ты вдумайся в цифру. Кажется мелочью? А теперь умножь на тридцать дней. Это тысяча восемьсот шестьдесят рублей в месяц. В год — больше двадцати двух тысяч. На что? На унитаз? Ты просто сжираешь наш бюджет, Татьяна.
Он наконец соизволил поднять на неё глаза. В них не было сочувствия к уставшей женщине, вернувшейся с работы. В них горел холодный огонь инквизитора, поймавшего еретика на месте преступления. Виталий сидел за столом в растянутой майке-алкоголичке, обнажавшей дряблые руки, но вид имел такой, будто председательствовал на совете директоров транснациональной корпорации. Перед ним лежала стопка чеков за месяц, калькулятор и тетрадь в клетку, куда он скрупулезно, до копейки, переносил все траты.
— Я не ем шоколадки каждый день, — Татьяна прошла к раковине и открыла кран, чтобы налить воды. Руки дрожали. — И я зарабатываю достаточно, чтобы позволить себе один несчастный батончик раз в неделю.
— Вот! — Виталий хлопнул ладонью по столу так, что чайная ложка в пустой кружке звякнула. — Вот она, психология бедности! «Я зарабатываю», «я могу себе позволить». Ты не понимаешь базовых принципов экономики. Неважно, сколько ты зарабатываешь, важно, как ты тратишь. Я тут сижу, свожу дебет с кредитом, ищу дыры, оптимизирую потоки, а ты ведешь себя как безответственный подросток, которому мамка дала денег на мороженое.
Татьяна сделала жадный глоток воды. Вода была теплой и пахла хлоркой, но сейчас казалась амброзией.
— Оптимизируешь потоки? — переспросила она, глядя на мужа поверх стакана. — Виталь, ты работаешь сутки через трое. Остальное время ты лежишь на диване и смотришь видосики про выживание в тайге. Я приношу в дом восемьдесят процентов денег. Может, хватит играть в домашнего бухгалтера?
Лицо Виталия пошло красными пятнами. Он ненавидел, когда ему напоминали о разнице в доходах. Для него это было личным оскорблением, ударом по его мужскому эго, которое он так старательно раздувал за счет тотального контроля над кошельком жены. Он считал, что его вклад — это «стратегическое управление» и «безопасность», а её работа — просто техническое исполнение, не требующее ума.
— Я не играю, — процедил он, понизив голос до зловещего шепота. — Я спасаю нас от нищеты, в которую ты нас загонишь своим транжирством. Ты думаешь, деньги с неба падают? Сегодня шоколадка, завтра кофе на вынос… Кстати!
Он снова уткнулся в чек, хищно щурясь. Его палец пополз вниз по списку покупок, мимо хлеба, молока и десятка яиц, категории С2, потому что они были на три рубля дешевле, чем С1.
— Ага! Попалась! — торжествующе воскликнул он. — «Капучино 0.3». Сто сорок рублей! Сто сорок! Татьяна, ты в своем уме? У нас банка кофе стоит, вон, на полке. «Нескафе». Пей — не хочу. Тебе кипятка жалко? Или тебе обязательно нужно понтоваться со стаканчиком, как хипстерша какая-то?
— Я просто хотела нормального кофе, Виталий. В зернах. С пенкой. Чтобы почувствовать себя человеком, а не ломовой лошадью, — Татьяна поставила стакан в раковину с такой силой, что чуть не разбила его. — Ты хоть понимаешь, как это унизительно? Я стою на кассе, выбираю продукты нам на ужин, и трясусь, потому что боюсь купить лишний пакет, чтобы ты мне потом мозг не выносил.
— Если бы ты не покупала всякую дрянь, я бы не проверял, — отрезал Виталий, откидываясь на спинку стула. Стул жалобно скрипнул под его весом. — Дисциплина — это основа благосостояния. Ты мне карту отдала добровольно? Добровольно. Мы договорились, что я веду бюджет? Договорились. Так что будь добра, соблюдай регламент. Сто сорок плюс шестьдесят два… Двести два рубля. Просто выкинуты в помойку. За один вечер.
Он взял калькулятор и начал яростно тыкать в кнопки, словно выносил приговор.
— Двести два рубля, — повторил он, глядя на экранчик. — Знаешь, что можно купить на эти деньги? Два килограмма гречки. Или курицу по акции. Целую курицу, Таня! Которой нам бы хватило на два дня. А ты выпила эту курицу за пятнадцать минут и даже не заметила.
В кухне повисла тяжелая, липкая тишина. Пахло жареным луком от соседей и дешевым освежителем воздуха. Татьяна смотрела на мужа и видела перед собой не мужчину, которого когда-то любила, а мелочного, злобного вахтера, который получил власть над шлагбаумом и теперь упивается ею, не пуская никого без пропуска.
— Дай мне карту, — сказала она устало. — Мне нужно завтра на обед перевести коллеге за подарок. У Иры день рождения.
Виталий нахмурился, прикрывая рукой тетрадь с расчетами.
— Какой еще день рождения? Сколько собирают?
— По пятьсот рублей.
— Пятьсот?! — Виталий аж подпрыгнул. — Они там что, с ума посходили? Пятьсот рублей на какую-то Иру? Обойдется. Скажешь, что у нас временные финансовые трудности. Или что мы копим на ипотеку.
— Мы не копим на ипотеку, Виталь. Мы живем в квартире, которая досталась мне от бабушки. И мы не бедствуем. Вернее, не должны бедствовать. Дай карту.
— Не дам, — буркнул он, пряча руку в карман шорт. — Нечего деньги разбазаривать. Подарок — это не обязательная трата. И вообще, ты наказана. За шоколадку и кофе. Завтра возьмешь с собой контейнер с макаронами, никаких столовых.
Он смотрел на неё с вызовом, ожидая привычной реакции — покорного вздоха, попытки оправдаться или тихого ухода в комнату. Он привык, что Татьяна, не желая скандалов после тяжелой работы, всегда уступала. Но он не заметил, как в её глазах, обычно мягких и уступчивых, начало застывать что-то твердое и холодное, похожее на лед.
— Значит, подарок Ире, говоришь? Пятьсот рублей? — Виталий медленно поднялся со стула. Стул снова скрипнул, будто предупреждая о надвигающейся буре. Муж подошел к висящей на спинке куртке, похлопал по карманам и с звяканьем выудил оттуда горсть мелочи.
Татьяна стояла неподвижно, наблюдая за его манипуляциями. Ей казалось, что она смотрит какое-то дурное кино, где актер переигрывает, пытаясь изобразить строгого отца, отчитывающего нашкодившую дочь. Только вот «дочери» было тридцать два года, и она оплачивала этот «кинозал», включая свет, воду и реквизит.
— Ты, Таня, не понимаешь слов, — провозгласил Виталий, пересыпая монеты из одной ладони в другую. Металлический звон в тишине кухни звучал зловеще. — Ты думаешь, что деньги — это просто бумажки. А деньги — это энергия. Это мой труд, мои нервы, моё время. И раз ты не умеешь ценить заработанное, будем учить тебя старыми, проверенными методами. Как ребенка.
Он резко разжал пальцы. Монеты — десятки, пятерки, рубли и даже копейки — дождем посыпались на линолеум. Они раскатились в разные стороны: закатились под холодильник, ударились о плинтус, замерли у ног Татьяны. Одна монета, звеня, волчком закрутилась прямо у носка её домашнего тапка.
— Собирай, — бросил Виталий, возвращаясь за стол и скрещивая руки на груди. На его лице играла самодовольная ухмылка вершителя судеб. — Вот сколько соберешь — всё твое. На проезд, на Иру, на твои хотелки. Поползай, покланяйся каждой копейке. Может, тогда до тебя дойдет, как тяжело они достаются.
Татьяна смотрела на рассыпанную мелочь. Внутри неё не было ни слез, ни истерики, только свинцовая тяжесть и пустота. Она медленно, словно во сне, присела на корточки. Не потому, что подчинилась, а потому, что ноги окончательно отказались её держать. Она протянула руку и взяла двухрублевую монету. Холодный металл обжег пальцы.
— Вот-вот, — одобрительно хмыкнул Виталий, откусывая кусок хлеба. — Труд сделал из обезьяны человека, а нужда сделает из транжиры хозяйку. Не гордая, подберешь.
Татьяна сжала монету в кулаке так, что ногти впились в ладонь. Унижение было физически ощутимым, оно пахло пылью с пола и перегаром, который едва уловимо, но всё же исходил от мужа. Стоп. Перегаром?
Она замерла. Виталий вчера вернулся поздно, сказал, что сразу лег спать, потому что «устал на объекте». Она тогда уже спала, вымотанная отчетом, и даже не слышала, как он вошел.
Татьяна выпрямилась. Колени хрустнули. Она не стала собирать остальные деньги. Вместо этого она достала из кармана джинсов телефон.
— Ты чего встала? — нахмурился Виталий, жуя хлеб. — Работа не закончена. Или тебе особое приглашение нужно? Я сказал — собирай!
Татьяна не ответила. Она разблокировала экран дрожащим пальцем и нажала на иконку банковского приложения. Карта была оформлена на её имя, но привязана к счету Виталия — так он настоял год назад, чтобы «централизовать доходы». Но уведомления и доступ у неё остались, просто она ими не пользовалась, боясь лишний раз спровоцировать скандал своим «контролем».
Приложение загрузилось. На экране высветился общий баланс. Цифра была пугающе маленькой — до зарплаты оставалось еще две недели, а там было едва ли десять тысяч.
— Убери телефон! — рявкнул Виталий, чувствуя неладное. Он привстал, угрожающе нависая над столом. — Я с кем разговариваю? Ты меня игнорировать вздумала?
Татьяна нажала на строку «История операций». Список прогрузился мгновенно. «Супермаркет «Магнит» — 845 рублей» — это её сегодняшние продукты. «Аптека» — 300 рублей — это обезболивающее. А дальше…
Глаза Татьяны расширились. Вчерашний день. 21:40. «Сауна «Лагуна» — 3500 рублей». «Алкомаркет «Градус» — 1450 рублей». «Такси «Эконом» — 400 рублей».
Почти пять с половиной тысяч рублей. За один вечер. В тот самый день, когда он, по его словам, «пахал на объекте» и охранял покой граждан.
В голове что-то щелкнуло. Громко, отчетливо, как затвор пистолета. Картинка сложилась. Вот он сидит перед ней — в майке с пятном от соуса, с крошками на губах, поучает её за двести рублей, за шоколадку, которую она купила, чтобы не упасть в обморок от голода. Орет, унижает, швыряет мелочь на пол, заставляя ползать на коленях. А сам вчера пропил и прогулял в сауне половину её недельного заработка.
Пять тысяч рублей. Это были её новые туфли, которые она не купила, потому что «дорого». Это был курс массажа для её больной спины, который Виталий назвал «блажью». Это были, в конце концов, нормальные продукты, а не эти дешевые макароны, которые он заставлял её есть.
— Ты чего там увидела? — голос Виталия дрогнул. Он заметил, как изменилось её лицо. Усталость исчезла. На него смотрела не забитая жена, а кто-то чужой, страшный в своем спокойствии.
Татьяна медленно подняла глаза от экрана. Пелена спала. Она видела каждую пору на его носу, каждую морщинку жадности у рта, и ей стало физически дурно от того, что она делила с этим человеком постель, стол и жизнь.
— Сауна «Лагуна», — произнесла она тихо, но каждое слово падало в тишину кухни как тяжелый камень. — Три тысячи пятьсот рублей. Вчера. В двадцать один сорок.
Виталий замер с открытым ртом. Кусок хлеба выпал из его руки и плюхнулся на стол. Он попытался изобразить возмущение, набрать воздуха для крика, но в первые секунды из горла вырвался лишь жалкий сип. Он был пойман. Пойман глупо, нагло, с поличным.
— Алкомаркет «Градус», — продолжила Татьяна, делая шаг к столу. Она больше не опиралась о косяк. Спина выпрямилась сама собой. — Полторы тысячи. Это что, Виталик? Это так ты «оптимизируешь потоки»? Это так ты «латаешь дыры» в бюджете?
— Это… это не то, что ты думаешь! — забормотал он, лихорадочно соображая. Его лицо из красного стало багровым. — Это корпоратив! С ребятами с работы! Нужно было проставиться! Начальник смены просил! Это для карьеры! Ты ничего не понимаешь!
— Для карьеры охранника? — Татьяна усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любого крика. — В сауне? С полторашкой водки?
— И что?
— Ты проверяешь чеки за хлеб и молоко, орёшь из-за лишних десяти рублей, а сам вчера пропил половину моей зарплаты с друзьями в сауне! Я больше не буду отдавать тебе свою карту! Ты превратил меня в попрошайку в собственном доме, и я вынуждена выпрашивать у тебя свои же заработанные деньги на прокладки! Хватит с меня этого унижения!
— Заткнись! — заорал Виталий, вскакивая. Стул с грохотом опрокинулся назад. — Не смей считать мои деньги! Я мужик! Мне надо расслабляться! Я работаю сутки напролет, охраняю, рискую жизнью! А ты сидишь в офисе, бумажки перекладываешь! Имею я право раз в год отдохнуть или нет?!
Он пытался задавить её голосом, как делал это всегда. Напугать, заставить оправдываться, почувствовать вину за то, что она «лезет не в свое дело». Раньше это работало. Раньше Татьяна сжималась в комок и просила прощения. Но сейчас она смотрела на перевернутый стул, на разбросанную по полу мелочь, и чувствовала только брезгливость. К нему. И, что самое страшное, к самой себе.
— Ты больше не будешь расслабляться за мой счет, — сказала она ледяным тоном, нажимая кнопку в приложении.
— Что ты делаешь? — взвизгнул Виталий, увидев её палец над экраном.
— Блокирую карту, — ответила Татьяна. — И перевыпускаю её. Доступ к счету теперь только у меня. А ты… ты, великий финансист, теперь будешь жить на то, что сам заработал.
Она нажала «Подтвердить». На экране высветилась зеленая галочка: «Карта заблокирована».
В кухне повисла тишина, но на этот раз она была не липкой, а звенящей, предгрозовой. Виталий смотрел на телефон в её руке так, будто она только что выдернула чеку из гранаты. Его «кошелек», его власть, его инструмент контроля исчез в одну секунду. И это привело его в настоящее бешенство.
— Разблокируй! — взревел Виталий. Его лицо исказилось настолько, что стало похоже на перезрелый помидор, готовый лопнуть. Он рванулся к ней через стол, но столешница помешала ему схватить жену за руки. — Ты что творишь, овца? Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Это общий бюджет! Это семейные средства! Ты не имеешь права единолично решать такие вопросы!
— Я не имею права? — Татьяна рассмеялась, и этот смех был сухим и колючим, как осенняя листва. — Я, которая зарабатывает эти деньги, не имею права решать, тратить их на проституток и водку или на еду? Ты себя слышишь, Виталик?
— Какие проститутки?! Ты за языком следи! — он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула забытая солонка. — Это деловая встреча была! Ты, со своей куриной логикой, никогда не поймешь мужских дел. Мужику нужно расслабляться, нужно связи налаживать! Я там, может, о повышении договаривался! А ты мне кислород перекрываешь из-за паршивых пяти тысяч?
— Из-за паршивых пяти тысяч? — переспросила Татьяна, чувствуя, как внутри закипает ярость, горячая и ослепляющая. — Ты час назад орал на меня из-за шестидесяти двух рублей. Ты заставил меня ползать по полу и собирать мелочь, как нищенку. Ты высчитывал копейки на яйцах, а сам за один вечер спустил столько, сколько мы тратим на еду за полмесяца.
Виталий выпрямился, пытаясь вернуть себе утраченное величие. Он понимал, что логикой тут не взять, поэтому включил свою любимую тактику — нападение на чувство вины.
— Ты меркантильная, Таня. Ты всё переводишь в деньги. А где душа? Где забота о муже? Я, может, на нервах весь, работа тяжелая, ответственность. А ты мне в рот заглядываешь. Стыдно должно быть. Жена должна быть тылом, а ты — диверсант.
— Тыл? — Татьяна шагнула к нему вплотную. Страх ушел окончательно. Осталось только брезгливое презрение. — Какой тыл, Виталий? Ты меня на голодном пайке держишь. Я хожу в пальто, которому четыре года. Я на обед ношу гречку пустую, потому что ты мне на котлету денег зажал. А сам жрешь шашлыки в сауне?
Она набрала в грудь воздуха и выкрикнула то, что копилось в ней месяцами, отравляя каждый день их совместной жизни:
— Я больше не буду отдавать тебе свою карту! Ты превратил меня в попрошайку в собственном доме, и я вынуждена выпрашивать у тебя свои же заработанные деньги на прокладки! Хватит с меня этого унижения! Помнишь прошлый месяц? Помнишь, как ты требовал чек из аптеки и орал, что я купила не те, что по акции, а те, которые мне удобны? Ты меня тогда чуть со свету не сжил за сто рублей разницы. А сам вчера пропил половину моей зарплаты с друзьями в сауне!
Её голос звенел, отражаясь от кафельных стен кухни. Соседи наверняка слышали каждое слово, но Татьяне было всё равно. Пусть слышат. Пусть хоть весь мир узнает, с каким ничтожеством она жила.
— Замолчи! — зашипел Виталий, озираясь на вентиляционную решетку. — Не позорь меня перед людьми! Истеричка! Ты просто устала, у тебя ПМС, вот ты и бесишься. Дай сюда телефон, я сам разблокирую. Ты сейчас неадекватна.
Он попытался выхватить смартфон из её рук, но Татьяна резко отдернула руку и спрятала гаджет за спину.
— Я адекватна как никогда, — отчеканила она. — Я прозрела, Виталий. Я поняла, что твой «эффективный менеджмент» — это просто способ жить за мой счет и держать меня на коротком поводке. Чтобы я голову поднять не смела, чтобы я чувствовала себя виноватой за каждый глоток кофе. А ты в это время чувствовал себя королем жизни. Удобно, правда? Жена пашет, деньги приносит, дома убирает, ещё и отчитывается за каждую копейку, а ты — барин. Охранник дивана.
— Я работаю! — взвизгнул он, и его голос дал петуха. — Сутки через трое! Это адский труд!
— Сутки ты спишь в будке и кроссворды гадаешь, а трое суток лежишь здесь и ждешь, когда я приду и принесу тебе еду, купленную на мои же деньги, за которые ты мне мозг вынес! — Татьяна говорила жестко, рубя фразы как топором. — Всё. Лавочка закрылась. Финансирование прекращено.
Виталий смотрел на неё, и в его глазах читалась паника пополам с ненавистью. Он понимал, что привычная схема, работавшая безотказно, рухнула. Он привык видеть перед собой уставшую, покорную женщину, которая боялась его криков. А сейчас перед ним стоял враг. Враг, у которого были ресурсы.
— Ты пожалеешь, — прорычал он, сжимая кулаки. Костяшки пальцев побелели. — Ты приползешь ко мне. Ты без меня ноль. Ты даже лампочку вкрутить не можешь. Кто тебя защитит? Кто мужскую работу делать будет?
— Какую работу? — Татьяна обвела взглядом кухню. — Кран течет уже месяц. Полка в коридоре держится на честном слове. Плинтус ты обещал прибить полгода назад. Твоя мужская работа заключается только в том, чтобы чеки проверять и меня гнобить. А защищать меня надо только от тебя самого.
— Ах ты, тварь неблагодарная… — Виталий шагнул вперед, загоняя её в угол между холодильником и подоконником. Его грузное тело нависло над ней, отрезая путь к отступлению. От него пахнуло кислым потом и старой агрессией, той самой, которая обычно выливалась только в слова, но сейчас требовала выхода. — Я тебя из грязи вытащил, я тебя человеком сделал, учил экономии, чтобы мы жили нормально… А ты мне фигвамы рисуешь? Карту она заблокировала… А ну быстро включила обратно! Иначе я за себя не ручаюсь!
В его глазах не было ничего человеческого, только тупая злоба животного, у которого отбирают кусок мяса. Он не видел в ней жену. Он видел взбунтовавшийся банкомат, который нужно пнуть, чтобы он снова начал выдавать купюры.
— Не включу, — тихо, но твердо сказала Татьяна, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. — Никогда.
— Ну, ты сама напросилась, — выдохнул Виталий. Он замахнулся. Это не был пощечина, это был замах тяжелым мужским кулаком, призванный не просто ударить, а сломать, подчинить, вдавить в пол вместе с её дурацким бунтом.
Татьяна не зажмурилась. Время словно замедлилось. Она видела этот кулак, видела перекошенный рот мужа, видела на полу рассыпанную мелочь, которую он заставлял её собирать. И поняла, что если этот удар достигнет цели, то прежняя Татьяна умрет окончательно, а останется только сломленная жертва. Но она не собиралась быть жертвой. Не сегодня.
Кулак со свистом рассек воздух там, где секунду назад была голова Татьяны. Она не была спортсменкой, не владела приемами самообороны, но инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Ноги сами подогнулись, и она нырнула влево, к выходу из кухни. Тяжелая рука Виталия с глухим, костным стуком врезалась в дверцу холодильника, оставив на белой эмали едва заметную вмятину.
— Ах ты, сука! — взвыл он, баюкая ушибленную кисть. Боль не остудила его, а лишь плеснула масла в огонь бешенства. — Бегать вздумала? От меня не убежишь! Это мой дом! Я здесь хозяин!
Татьяна вылетела в коридор, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах набатом. В голове было кристально чисто. Никакого страха, никакой жалости, только холодная, расчетливая ярость. Она знала, что делать. В углу, у вешалки, стояла его пухлая спортивная сумка, с которой он ходил на свои «сутки». Она всегда стояла там, собранная наполовину — сменная форма, полотенце, какие-то журналы. Вечный символ его готовности свалить из дома, чтобы «героически» спать в будке охраны.
— Стой, кому сказал! — Виталий вывалился из кухни, тяжелый, красный, пыхтящий как сломанный паровоз. Его глаза бегали, ища, чем бы запустить в жену, но под руку ничего не попадалось.
Татьяна рывком схватила сумку за лямки. Она оказалась тяжелее, чем выглядела, но адреналин придал сил.
— Твой дом? — выдохнула она, распахивая входную дверь. Замок щелкнул легко и привычно, впуская в душную квартиру прохладный воздух подъезда и запах чужой жареной картошки. — Твой дом там, где тебе наливают, Виталик. А здесь теперь территория строгого режима. Вход только по пропускам.
— Не трожь вещи! — заорал он, поняв её намерение. Он бросился к ней, выставив вперед здоровое плечо, намереваясь впечатать её в стену. — Положи на место! Ты не имеешь права! Это моё имущество!
Татьяна не стала ждать. Она размахнулась всем телом, используя инерцию тяжелой сумки как маятник, и с силой швырнула её в открытый проем. Сумка пролетела пару метров, гулко ударилась о бетонный пол лестничной клетки и поехала вниз по ступенькам, расстегиваясь на ходу. Из нее вывалился дезодорант и покатился, гремя пластиком по бетону.
Виталий на секунду затормозил, инстинктивно дернувшись вслед за своими пожитками. Эта заминка стоила ему всего.
— И ты туда же иди, — процедила Татьяна.
Она уперлась обеими руками ему в грудь. Ткань майки была влажной и противной на ощупь. Виталий, потерявший равновесие при попытке одновременно схватить жену и спасти сумку, пошатнулся. Татьяна вложила в этот толчок всё: всю ненависть за проверенные чеки, за унижение из-за прокладок, за каждую монету, которую он заставлял её поднимать с пола.
— Пшла вон! — рявкнул он, пытаясь ухватить её за запястья, но его ноги в стоптанных тапках заскользили по ламинату.
Он вывалился на лестничную площадку, нелепо взмахнув руками, чтобы не упасть лицом вперед. Татьяна тут же захлопнула дверь. Железное полотно с грохотом встало на место, отсекая его вопли. Она с лязгом повернула задвижку, потом верхний замок, потом нижний. Три оборота. Щелк. Щелк. Щелк.
Наступила тишина. Но лишь на мгновение.
— Открой! — в дверь ударили кулаком. Удар был сильный, от него завибрировал пол в коридоре. — Открой, тварь! Ты не имеешь права меня выгонять! Я здесь прописан! Я полицию вызову! Я дверь выломаю!
Татьяна прислонилась спиной к холодному металлу двери. Она дышала тяжело, с хрипом, но в груди разрасталось огромное, невероятное облегчение. Словно она сбросила с плеч мешок с камнями, который таскала годами. Она посмотрела на свои руки — они слегка дрожали, но это была дрожь напряжения, а не страха.
— Вызывай кого хочешь, — громко сказала она, не открывая двери. — Хоть полицию, хоть МЧС. Расскажешь им, как ты жену бил и деньги воровал. А пока будешь ждать — иди в сауну. Ты же любишь там ночевать.
С той стороны послышался глухой удар ногой в дверь, потом поток отборного мата. Виталий бесновался. Он не мог поверить, что его власть, казавшаяся такой незыблемой, рухнула за один вечер из-за какого-то чека. Он орал, что она пожалеет, что она сдохнет одна в нищете без его мудрого руководства, что она никому не нужна — старая, жадная баба.
— Жадная! — ревел он из-за двери, и голос его эхом разносился по всему подъезду, веселя соседей. — Ты за копейку удавишься! Я тебе всё отдавал, я о нас заботился, а ты мне пожалела пять тысяч на отдых?! Да чтоб ты подавилась своими деньгами! Чтоб ты ими захлебнулась! Меркантильная тварь!
Татьяна отлипла от двери. Она прошла на кухню, перешагивая через всё ещё валяющуюся на полу мелочь. Десятки, пятерки, рубли блестели в свете лампы, как маленькие медали за выигранную войну. Она не стала их собирать.
Она подошла к столу, взяла тот самый злополучный чек, из-за которого всё началось, и медленно, с наслаждением порвала его на мелкие кусочки. Клочки бумаги упали на пол, смешиваясь с монетами. Затем она подняла с пола опрокинутый стул, поставила его ровно и села.
За дверью всё ещё бушевал Виталий. Он уже не бил в дверь, видимо, устал или боялся отбить руки, но продолжал сыпать проклятиями, расхаживая по лестничной клетке. Он кричал, что она украла у него лучшие годы, что он найдет себе нормальную женщину, которая будет его ценить, а не считать каждую копейку. Он проклинал её жадность, её мелочность, искренне веря в то, что именно она разрушила их «идеальную» семью.
Татьяна достала из шкафчика банку растворимого кофе, на которую он ей указывал. Покрутила в руках. Поставила обратно. Потом достала турку, насыпала туда дорогого, ароматного кофе, который прятала в глубине полки «на черный день». Включила газ.
«Черный день» отменялся. Наступал день независимости.
Она слышала, как за дверью Виталий начал возиться с замком молнии на сумке, видимо, проверяя, не разбилась ли его заначка. Он никуда не ушел. Он устроился на коврике под дверью, продолжая бубнить про то, какая она неблагодарная стерва. Он будет сидеть там до утра, надеясь, что она одумается, испугается и пустит его обратно к кормушке.
Но Татьяна смотрела, как поднимается пенка в турке, и знала точно: эта дверь больше никогда не откроется перед ним. Завтра она вызовет слесаря и сменит замки. А сегодня она выпьет кофе. В тишине. Без отчета. Без скандала. И, возможно, даже съест ту самую шоколадку, если найдет её в сумке.
— Жадная! — донеслось глухое с лестницы. — Какая же ты жадная!
Татьяна сделала глоток горячего кофе и впервые за вечер улыбнулась.
— Да, Виталик, — прошептала она в тишину пустой квартиры. — Теперь я буду очень жадной. До своей жизни. И до своего счастья.
За дверью, свернувшись калачиком на грязном бетоне в обнимку со спортивной сумкой, затихал бывший «финансовый директор» семьи, проклиная женщину, которая посмела считать свои собственные деньги…
