— Вы совсем стыд потеряли, рыться в моем белье?! Какое вы имели право брать ключи у своего сына и приходить сюда, пока нас нет дома? Это моя квартира, и ноги вашей здесь больше не будет! — кричала Марина, чувствуя, как от собственного голоса в висках взрываются маленькие сверхновые.
Она стояла в дверном проеме собственной спальни, прижимая ладонь к пульсирующему лбу. Мигрень, из-за которой пришлось сбежать с работы в два часа дня, теперь казалась легким недомоганием по сравнению с тем, что творилось перед ее глазами. Комната напоминала место обыска или спешных сборов при эвакуации. Дверцы встроенного шкафа были распахнуты настежь, вешалки сиротливо раскачивались, позвякивая друг о друга, а на полу, прямо на светлом пушистом ковре, возвышались черные мусорные мешки.
Ольга Петровна даже не вздрогнула. Она стояла к невестке спиной, методично утрамбовывая в полиэтиленовое нутро пакета изумрудное платье — то самое, которое Игорь подарил Марине на годовщину. Свекровь не стала снимать верхнюю одежду: на ней было расстегнутое драповое пальто и мохеровая шапка, отчего она походила на огромную нахохлившуюся птицу, залетевшую в чужое гнездо навести свои порядки.
— Не вижи, у соседей дети спят, — буднично бросила Ольга Петровна, не оборачиваясь. — Я делаю то, на что у моего сына духу не хватает. Спасаю его репутацию, пока ты окончательно не превратила его в посмешище.
Марина сделала шаг вперед, ноги увязали в ватной слабости, но ярость придавала сил. Она увидела, как в черный зев мешка полетела ее любимая шелковая блузка с открытой спиной.
— Положите на место! — Марина рванула к ней и схватила пакет за край. — Вы в своем уме? Это мои вещи! Это воровство!
Ольга Петровна, наконец, соизволила посмотреть на невестку. В ее водянистых глазах не было ни капли страха или раскаяния, только холодное, железобетонное убеждение в собственной правоте. Она с силой дернула пакет на себя.
— Это не вещи, Марина, это срам, — отчеканила она, брезгливо вытирая руки о бока своего пальто. — Я вчера видела, как ты на работу пошла. Юбка — одно название, разрез до самого не балуйся. Игорек — инженер, уважаемый человек, а у него жена выглядит как девка с трассы. Мне перед людьми стыдно. Соседка, баба Валя, уже спрашивала, не в стриптизе ли ты подрабатываешь.
— Какая баба Валя? Вы что несете? — Марина дернула пакет с такой силой, что пластик жалобно затрещал и пополз по шву. — Убирайтесь отсюда! Сейчас же! Отдайте ключи!
Пакет лопнул. Содержимое вывалилось на пол пестрой кучей: кружевные бюстгальтеры, полупрозрачные боди, чулки и короткие платья-комбинации. Ольга Петровна отступила на шаг, словно боясь испачкаться, и ткнула в кучу носком своего грубого зимнего сапога. На улице была слякоть, и на нежном бежевом кружеве остался грязный, мокрый след.
— Полюбуйся, — свекровь скривила губы, глядя на белье так, будто это были заплесневелые объедки. — Тьфу! Веревочки одни. Нормальная женщина, мать будущая, такое на себя не напялит. Это все для разврата. Ты Игоря совсем испортила своими выходками, он теперь думает, что это норма. Но я-то вижу. Я мать. Я обязана вмешаться.
— Вы обязаны были спросить разрешения, прежде чем врываться в мой дом! — Марину трясло. Она смотрела на грязный след на любимом комплекте белья, и ей хотелось выть. — Кто вам дал ключи? Игорь?
Ольга Петровна усмехнулась, поправляя съехавшую набок шапку.
— А кто ж еще? Сын понимает, что мать плохого не посоветует. Он сам жаловался, что ты одеваешься слишком броско. Просто он у меня мягкий, слово поперек сказать боится, чтоб ты скандал не закатила. Вот я и пришла помочь. Тихо, мирно, пока тебя нет. Вынесла бы на помойку, сказала бы, что моль поела или украли. И всем было бы спокойнее. А ты приперлась не вовремя.
— Не вовремя?! Я у себя дома! — Марина задохнулась от возмущения. — Я болею, у меня голова раскалывается, а тут вы… со своей «заботой»!
Она наклонилась, пытаясь собрать рассыпанные вещи, спасти хоть что-то от грязных подошв свекрови. В голове стучало, перед глазами плыли радужные круги. Марина чувствовала себя униженной, растоптанной, словно свекровь рылась не в шкафу, а у нее в душе, выкидывая оттуда все личное и интимное.
— Не трогай, это мусор! — Ольга Петровна попыталась отпихнуть руку Марины ногой. — Я привезла тебе нормальные вещи. В прихожей, в сумке клетчатой. Юбки шерстяные, ниже колена, блузки закрытые, халат махровый. Все добротное, качественное, не то что эти тряпки синтетические. Будешь ходить как человек, а не как пугало.
Марина выпрямилась, прижимая к груди охапку спасенного белья.
— Заберите свои обноски и уходите, — произнесла она ледяным тоном, в котором, несмотря на мигрень, звучала сталь. — Если вы сейчас же не уйдете, я выставлю вас силой. И мне плевать на ваш возраст.
— Ишь ты, смелая какая, — Ольга Петровна уперла руки в бока, всем своим видом показывая, что с места не сдвинется. — Квартира эта, между прочим, на деньги моего сына куплена. Значит, и моя тоже. Я тут имею полное право находиться и наводить порядок. А ты тут никто, приживалка. Родила бы хоть кого-нибудь для начала, а потом права качала.
Это был удар ниже пояса, привычный и болезненный, но сейчас он не достиг цели. Ярость вытеснила обиду. Марина разжала пальцы, и белье снова упало на пол. Она шагнула к свекрови вплотную, глядя ей прямо в лицо.
— Эта квартира, — тихо и раздельно произнесла она, — куплена в ипотеку, которую мы платим пополам. И первый взнос дали мои родители. Так что не смейте прикрываться сыном. Вон отсюда!
В этот момент входная дверь лязгнула. Звук поворачивающегося ключа прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Марина и Ольга Петровна замерли, глядя в сторону коридора.
— Мам? Марин? — голос Игоря звучал удивленно и настороженно. — Вы чего, дома обе? Я пораньше освободился, дай, думаю, заеду…
Он еще не знал, что зашел на минное поле, где детонатор уже сработал.
Игорь застыл на пороге спальни, нелепо сжимая в руке ключи от машины. Его взгляд метался между раскрасневшейся матерью, которая возвышалась над кучей белья как полководец на поле боя, и женой, прижимающей к груди скомканные кружева. В воздухе пахло корвалолом, пылью и тем липким напряжением, которое обычно предшествует настоящей буре. Марина выдохнула, чувствуя, как внутри зарождается надежда. Муж пришел. Сейчас он увидит этот кошмар, вышвырнет сумасшедшую старуху и защитит её.
— Игорь! — голос Марины дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Слава богу. Посмотри, что она творит! Она взломала шкаф, она выбрасывает мои вещи! Сделай что-нибудь, не стой столбом!
Игорь медленно прошел в комнату, стараясь не наступать на разбросанные по полу чулки. Он выглядел не рассерженным, а скорее утомленным, как человек, которого оторвали от важных дел ради детской ссоры в песочнице.
— Сынок, ну наконец-то! — Ольга Петровна тут же сменила тон с командного на жалостливо-претензионный. Она пнула носком сапога черный мусорный пакет, который так и остался лежать посреди комнаты. — Полюбуйся на эту истеричку. Я пришла, как мы и договаривались, порядок навести, помочь ей, непутевой. А она на меня с кулаками кидается. Чуть с лестницы мать не спустила!
Марина замерла. Слова «как мы и договаривались» ударили её сильнее, чем вид испорченного платья. Она медленно повернула голову к мужу.
— Договаривались? — переспросила она тихо, и в комнате стало слышно, как гудит холодильник на кухне. — Игорь, ты знал?
Игорь поморщился, словно у него заболел зуб. Он избегал смотреть жене в глаза, предпочитая разглядывать узор на обоях.
— Марин, ну не начинай, а? — он устало потер переносицу. — Мама позвонила вчера, сказала, что у тебя в шкафу бардак, что ты жаловалась на нехватку места. Она предложила разобрать зимние вещи, убрать лишнее. Я подумал, что в этом нет ничего такого. Ты же вечно на работе, у тебя времени нет, а мама дома сидит, ей скучно…
— Скучно?! — Марина швырнула охапку белья, которую держала в руках, прямо мужу в лицо. Кружевной лифчик повис у него на плече, но он даже не стряхнул его, лишь брезгливо скривился. — Ей скучно, и поэтому она пришла выкидывать мою одежду? Ты посмотри на пол, Игорь! Это не «зимние вещи»! Это моё белье! Мои платья! Она называет меня проституткой в моем собственном доме!
— Не кричи, у меня от тебя уже голова болит, — огрызнулась Ольга Петровна. Она наклонилась и с торжествующим видом выудила из кучи на полу короткую юбку из эко-кожи. — Игореша, скажи честно, тебе самому не стыдно, когда она вот в этом выходит? Это же пояс, а не юбка. Я когда увидела её в этом на дне рождения у тети Любы, я чуть под стол от стыда не сползла. Все родственники шептались!
Игорь перевел взгляд на юбку, которую мать трясла перед его носом как вещественное доказательство преступления. Потом посмотрел на Марину. В его глазах не было поддержки. Там было то самое ханжеское осуждение, которое она так часто видела в глазах свекрови.
— Мам, ну положи юбку, — вяло пробормотал он, но тут же добавил, обращаясь к жене: — Марин, ну правда. Мы же с тобой говорили об этом. Ты одеваешься слишком… ярко. Я тебе сто раз намекал, что мне не нравится, когда на тебя мужики пялятся. Мама, конечно, погорячилась с мешками, но по сути она права. Тебе давно пора сменить гардероб на что-то более серьезное. Ты замужняя женщина, а не студентка первокурсница.
Марина отступила на шаг назад, словно получила пощечину. Мигрень исчезла без следа. Адреналин выжег боль, оставив вместо нее холодную, звенящую ярость.
— Ты сейчас серьезно? — её голос стал пугающе спокойным. — Ты стоишь здесь, видишь, как твоя мать топчет мои вещи грязными сапогами, и говоришь мне про гардероб? Игорь, ты дал ей ключи. Ты позволил ей рыться в моем белье. Ты предал меня ради чего? Ради того, чтобы мамочка была довольна?
— Ой, ну хватит драматизировать! — перебила Ольга Петровна, видя, что сын колеблется. Она почувствовала поддержку и перешла в наступление. — Предал он её, скажите пожалуйста! Он о семье заботится! О чести фамилии! А ты только о своих тряпках думаешь. Я, между прочим, свои вещи принесла. Добротные, шерстяные. В сумке лежат. Бесплатно отдаю, от сердца отрываю, а она нос воротит!
Игорь кивнул, поддакивая матери.
— Марин, мама действительно хотела как лучше. Она же не чужой человек. Ну, перебрала вещи, ну, погорячилась. Зачем скандал устраивать? Извинись перед матерью за крики, давай все спокойно соберем и обсудим. Может, и правда, часть этих вещей стоит отдать… ну, или выбросить.
Он нагнулся и поднял с пола черное боди, рассматривая его с выражением брезгливого любопытства.
— Вот это, например. Куда ты в этом собралась? Это же чистое порно. Мама права, нормальные жены такое не носят.
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Человек, с которым она прожила пять лет, который шептал ей на ухо комплименты, когда она надевала это самое боди, сейчас стоял рядом со своей мамашей и, поджав губы, рассуждал о морали. Он превратился в ее клона, только более молодого и трусливого.
— Значит, порно? — переспросила Марина, чувствуя, как внутри натягивается стальная пружина. — Значит, нормальные жены такое не носят? А что носят нормальные жены, Игорь? Бабушкины панталоны с начесом, которые твоя мать приволокла?
— Не смей оскорблять мою помощь! — взвизгнула Ольга Петровна. — Я тебя, голодранку, одеть пытаюсь прилично! Ты должна мне ноги целовать за заботу, а ты ядом плюешься! Игореша, ты посмотри на нее! Глаза бешеные, вся трясется. Психическая она у тебя, я всегда говорила. Лечить ее надо, а не платья ей покупать.
Игорь вздохнул и бросил боди обратно в кучу.
— Марина, прекрати истерику. Ты ведешь себя неадекватно. Мама старше, ей виднее. Если она говорит, что это вульгарно — значит, так и есть. У неё жизненный опыт. А у тебя только ветер в голове и желание хвостом крутить. Мне надоело краснеть за тебя. Либо ты сейчас успокаиваешься и слушаешь, что говорит мать, либо…
— Либо что? — Марина шагнула к нему вплотную. — Договаривай, Игорь. Либо что?
Она видела, как бегают его глазки, как он пытается спрятаться за широкой спиной матери, даже стоя перед ней. Он был жалок. И это чувство — жалость пополам с отвращением — окончательно убило в ней все остатки любви.
— Либо я сам соберу эти пакеты и вынесу на мусорку, — буркнул Игорь, стараясь придать голосу твердость, которой в нем не было. — Чтобы духу этого борделя здесь не было.
Ольга Петровна победоносно ухмыльнулась, скрестив руки на груди.
— Вот это мужской разговор, — одобрила она. — Давай, сынок. Прямо сейчас и выноси. А я пока на кухне посмотрю, что там у нее в холодильнике творится. Наверняка мышь повесилась.
Свекровь развернулась, чтобы по-хозяйски проследовать на кухню, уверенная в своей полной и безоговорочной победе. Игорь нагнулся за мусорным пакетом.
Марина поняла, что время разговоров закончилось.
Марина сделала резкий шаг в сторону, перекрывая своим телом проход на кухню. Она встала в дверном проеме, расставив руки и уперевшись ладонями в косяки. Это был жест отчаяния, смешанного с решимостью зверя, защищающего последнюю пядь своей норы.
— На кухню вы не войдете, — произнесла она глухим, вибрирующим от напряжения голосом. — Вы и так осквернили спальню. Дальше коридора вы не сделаете ни шагу.
Ольга Петровна затормозила, едва не врезавшись массивной грудью в невестку. Она смерила Марину взглядом, в котором читалось искреннее недоумение: как смеет эта пигалица препятствовать ей, женщине с огромным жизненным опытом и пакетом мудрости за плечами?
— Игореша, убери ее, — скомандовала свекровь, даже не пытаясь вступить в диалог с Мариной. — Она совсем одичала. У человека, может, давление, мне воды надо выпить, а она проход загородила.
Игорь, все еще державший в руках полупустой мусорный пакет, бросил его обратно на пол. Он подошел к женщинам, и Марина впервые заметила, как сильно он потеет. На лбу выступила испарина, а глаза бегали, избегая прямого контакта. Ему было неловко, но не за мать, а за то, что скандал затягивается и требует от него активных действий.
— Марин, отойди, — буркнул он, пытаясь взять жену за плечо. — Мама пить хочет. Не устраивай цирк. Мы сейчас чаю попьем, успокоимся и обсудим, как тебе изменить стиль. Мама дело говорит, она журналы читает, знает, что сейчас модно для серьезных женщин.
Марина стряхнула его руку, словно та была ядовитой змеей. Прикосновение мужа, еще вчера желанное, теперь вызывало физическую тошноту.
— Обсудим? — Марина посмотрела на него с пугающим спокойствием. — Ты хочешь обсудить стиль? Давай лучше обсудим хронологию. Когда ты отдал ей ключи, Игорь? Вчера? Позавчера? Или, может быть, неделю назад, когда мы ездили к твоим родителям на обед, и я, дура, сидела и улыбалась, пока вы за моей спиной планировали этот налет?
Игорь покраснел. Пятна пошли по шее, выдавая его с головой.
— Я отдал их во вторник, — выпалил он, переходя в защиту через нападение. — Потому что ты меня не слышала! Я тебе сто раз говорил: сними это, не носи то. А ты только отмахивалась. Пришлось привлечь тяжелую артиллерию. Мама согласилась помочь. Мы хотели сделать сюрприз — ты приходишь, а в шкафу порядок, висят нормальные вещи, чистота…
— Сюрприз… — Марина рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — То есть вы с мамочкой сидели, пили чай и обсуждали, какая я шлюха? Перемывали мне кости, решали, какие трусы мне можно носить, а какие нет? Ты жаловался ей на жену, Игорь? Ныл, как тебе стыдно?
— Да, жаловался! — Игорь вдруг сорвался на крик, брызжа слюной. — Потому что мне стыдно! Ты вырядишься, как пугало, идешь рядом, а мужики шеи сворачивают. Думаешь, мне это льстит? Мне противно! Я хочу идти рядом с леди, а не с объектом для сальных шуток. Мама права — ты не уважаешь ни меня, ни себя.
Ольга Петровна довольно хмыкнула, чувствуя, что перевес сил снова на их стороне.
— Вот видишь! — подхватила она, тыча пальцем в лицо Марине. — Сын дело говорит. Он мужик, ему виднее. Ты должна быть его лицом, его гордостью, а ты — его позор. У тебя же на лице написано: «безотцовщина». Воспитания ноль. Мать твоя, царствие ей небесное, видно, совсем тобой не занималась, раз ты выросла такой… доступной.
Упоминание матери стало последней каплей. Марина почувствовала, как внутри нее захлопнулась стальная дверь, отрезая все пути к отступлению, все возможные компромиссы и попытки понять. Больше не было мужа, не было свекрови. Были два врага, оккупировавших ее территорию.
— Рот закрыла, — тихо, но так, что звенело в ушах, произнесла Марина. Она сделала шаг к свекрови, и та невольно попятилась, наткнувшись спиной на Игоря. — Еще одно слово про мою семью, и я за себя не ручаюсь.
— Ты мне угрожать вздумала? — взвизгнула Ольга Петровна, хватаясь за сердце. — Игореша, ты слышишь? Она меня убить грозится! В моем же доме!
— Это не твой дом, — отчеканила Марина. — И даже не Игоря. Это ипотечная квартира, за которую половину плачу я. И мебель здесь куплена на мои премии. А вы здесь — никто. Вы — взломщица, которая проникла в чужое жилье.
— Я мать! — заорала свекровь, и ее лицо пошло багровыми пятнами. — Я здесь главная, пока мой сын здесь живет! А ты — приживалка, которую подобрали, отмыли, а она еще и гавкает! Игорек, чего ты стоишь? Скажи ей! Поставь бабу на место! Пусть соберет вещи с пола, выкинет этот срам и идет на кухню готовить ужин. Я проголодалась, пока порядок наводила.
Игорь перевел взгляд на Марину. В его глазах не было ни капли тепла. Только раздражение, усталость и желание, чтобы все закончилось победой матери, потому что так проще. Проще согласиться с танком, чем лечь под него.
— Марина, — голос мужа стал жестким, чужим. — Хватит. Мама никуда не уйдет. Мы сейчас пойдем на кухню, ты сделаешь чай, и мы спокойно поговорим. А потом ты извинишься за свое поведение. Или ты делаешь так, как я сказал, или…
— Или что? — Марина смотрела на него с холодным любопытством исследователя, разглядывающего насекомое. — Развод? Ты пугаешь меня разводом, Игорь?
— Ну, зачем сразу развод… — Игорь стушевался, испугавшись собственной смелости. — Просто… тебе надо пересмотреть свое отношение. Ты должна понимать иерархию в семье. Мама — это святое. Если она говорит, что твои трусы — пошлые, значит, ты молча их выкидываешь и покупаешь те, что она советует. Это уважение. А ты устроила истерику на пустом месте.
— Иерархию… — повторила Марина, смакуя это слово как прокисшее молоко. — Значит, иерархия. Хорошо.
Она резко развернулась и пошла в прихожую.
— Куда пошла? — крикнула ей в спину Ольга Петровна. — Мы еще не закончили! Я требую извинений!
Марина не ответила. Она подошла к вешалке, где висела куртка Игоря, и резким движением вытащила из кармана связку ключей. Ту самую, которую он отдал матери во вторник, и которую забрал сегодня, чтобы впустить их обоих в ад.
Она сжала холодный металл в руке так, что ключи впились в кожу. Боли не было. Была только цель.
— Эй, ты чего там копаешься? — Игорь выглянул в коридор, заподозрив неладное.
Марина вернулась к ним. В одной руке она сжимала ключи, в другой — смартфон.
— Я сказала, что ноги вашей здесь не будет, — произнесла она совершенно спокойным голосом, в котором не осталось ни ноты истерики. — Я не шутила.
Она подошла к входной двери, распахнула ее настежь и подперла старым кроссовком, чтобы не закрывалась. Подъездная прохлада поползла по полу, смешиваясь с запахом «Красной Москвы».
— Выметайтесь, — сказала Марина. — Оба.
— Ты с ума сошла? — Игорь вытаращил глаза. — Это и моя квартира тоже!
— Была твоей, пока ты не привел сюда эту женщину грабить меня, — Марина подняла телефон. — У тебя есть ровно две минуты, чтобы забрать свою мать и выйти отсюда. Иначе я вызову наряд. И не полицию, Игорь. Я вызову бригаду из психдиспансера для твоей мамы, потому что нормальный человек не ворует чужие трусы. А для тебя… для тебя я уже вызвала такси.
Она кивнула на экран телефона, где высветился номер машины.
— Ты блефуешь, — неуверенно произнесла Ольга Петровна, но сделала шаг назад, ближе к выходу. В глазах невестки она увидела то, что заставило ее нутро сжаться, — абсолютную, ледяную пустоту.
— Время пошло, — Марина посмотрела на наручные часы. — Вещи заберете потом. Сейчас — только вы сами. И мусорный пакет, который вы так старательно собирали. Забирайте его. Это единственное, что вы отсюда вынесете.
Игорь стоял, открыв рот. Он не верил. Он привык, что Марина отходчивая, что она покричит и успокоится, что ею можно манипулировать. Но женщина, которая стояла сейчас перед ним, была ему незнакома. Это была чужая, опасная женщина.
— Марина, прекрати, — жалко попросил он. — Соседи увидят.
— Плевать на соседей, — отрезала она. — Минута осталась.
Игорь нервно хихикнул. Это был звук, похожий на скрип несмазанной телеги — жалкий, неуместный, выдающий его полную растерянность. Он все еще не верил. В его картине мира жены не выгоняют мужей и матерей на улицу, особенно когда те «хотят как лучше». Жены должны поплакать, подуться, а потом пойти на кухню греть котлеты.
— Марин, ну хватит цирк устраивать, — он потянулся к двери, чтобы захлопнуть ее. — Сквозняк же. Простудишься. Давай закроем, сядем…
Марина перехватила его руку. Ее ладонь была ледяной, но хватка — железной. Она не оттолкнула его, а просто отвела его руку в сторону, как ненужную ветку, мешающую пройти.
— Ты не понял, — сказала она, глядя сквозь него. — Представление окончено. Антракта не будет.
Она резко развернулась, шагнула к банкетке, где лежала сумка свекрови — та самая, клетчатая, с «приличными вещами», и ее драповое пальто. Ольга Петровна не успела даже охнуть, как Марина сгребла все это в охапку.
— Эй! Ты что творишь?! — взвизгнула свекровь, когда Марина швырнула ее пальто прямо на грязный бетонный пол подъездной площадки. Следом, кувыркаясь в воздухе, полетела сумка. Молния разошлась, и на ступени вывалились серые шерстяные юбки, байковые халаты и какие-то застиранные панталоны.
— Мои вещи! — Ольга Петровна, забыв о своей величавости и больном сердце, коршуном кинулась в коридор спасать имущество. — Ты порвала сумку, дрянь такая! Игореша, ты видишь? Она же невменяемая!
Как только свекровь пересекла порог квартиры, Марина встала в проеме, перекрывая путь назад. Теперь оставался только Игорь. Он стоял посреди прихожей, багровый, сжав кулаки, разрываясь между желанием ударить и желанием заплакать.
— Ты унизила мою мать, — процедил он сквозь зубы. — Ты вышвырнула ее вещи как мусор. Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты перечеркнула все.
— Нет, Игорь, — Марина покачала головой, чувствуя странную легкость, будто с плеч сняли бетонную плиту. — Это ты перечеркнул все, когда привел ее сюда. Когда обсуждал меня с ней. Когда стоял и смотрел, как она топчет мое белье. Ты выбрал свою женщину. И это не я. Так иди к ней. Она там, на лестнице, собирает свои тряпки. Ей нужна помощь.
— Я никуда не пойду! — заорал он, топая ногой, как капризный ребенок. — Это мой дом! Я здесь прописан! Ты не имеешь права!
— Имею, — спокойно ответила Марина. — Потому что я сейчас вызову наряд. И я скажу им, что вы вдвоем напали на меня, испортили имущество и угрожаете расправой. Посмотри на спальню, Игорь. Там погром. Любой участковый поверит мне, а не двум истеричкам, которые разбросали женское белье. Ты хочешь, чтобы на твою работу пришла бумага из полиции? «Инженер такой-то устроил пьяный дебош»?
Игорь побледнел. Репутация — это было единственное, чего он боялся больше, чем мамочку. Он посмотрел на Марину с чистой, незамутненной ненавистью. В этом взгляде не было ни капли сожаления о разрушенном браке, только злоба на то, что его комфортный мирок рухнул, и виновата в этом, конечно же, она.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, хватая с полки свою шапку. — Ты приползешь ко мне. Ты одна не вытянешь ипотеку. Ты сгниешь в этой квартире со своими кружевными трусами, никому не нужная разведенка.
— Вон, — коротко бросила Марина.
Игорь, задев ее плечом, выскочил на площадку. Там Ольга Петровна, стоя на коленях, уже запихивала свои вещи обратно в порванную сумку, причитая на весь подъезд:
— Люди добрые! Убивают! Невестка-изверг на улицу выгнала! Обокрала!
Соседка сбоку, любопытная баба Валя, та самая, на которую ссылалась свекровь, приоткрыла дверь на цепочку, с интересом наблюдая за драмой. Увидев это, Игорь ссутулился, пытаясь стать меньше ростом. Стыд жег его. Но не стыд перед женой, а стыд перед соседями за «сцену».
— Мам, вставай, пошли, — он дернул мать за рукав. — Пошли отсюда. Она больная.
— Ключи, — Марина не сдвинулась с места. — Игорь, ключи. Свои и те, что ты украл для нее.
Он замер на ступеньке. Медленно обернулся. Его лицо перекосило от бешенства. Он сунул руку в карман, вытащил связку и с силой швырнул ее в Марину. Тяжелая связка ударила ее в грудь, больно, до синяка, и с звоном упала на кафель прихожей.
— Подавись! — выплюнул он. — Чтобы ты сдохла в этой квартире!
— И тебе не хворать, — Марина ногой поддела валявшийся у порога черный мусорный пакет, который они так старательно набивали ее вещами, но который в суматохе так и остался в коридоре. Она наклонилась, подняла его и швырнула вслед уходящему мужу. Пакет попал ему в спину. — И мусор свой забери. Ты забыл самое главное.
— Это твои шмотки! — рявкнул он, не оборачиваясь.
— Нет, Игорь. Все, к чему прикасались вы с матерью — теперь мусор. Забирай. Носи сам. Или маме отдай, пусть донашивает, она же любит рыться в чужом.
Она не стала ждать ответа. Марина взялась за ручку двери и с наслаждением, вкладывая в это движение всю оставшуюся злость и боль, захлопнула ее.
Грохот металла о металл эхом разнесся по подъезду, отсекая вопли Ольги Петровны и бормотание Игоря. Щелкнул замок. Один оборот. Второй. Ночная задвижка.
В квартире наступила тишина. Не звенящая, не тяжелая, а пустая. Такая тишина бывает после взрыва, когда пыль еще не осела, но уже понятно, что живых под завалами искать не стоит.
Марина сползла спиной по двери и села прямо на пол, на холодный кафель. Грудь болела в том месте, куда попали ключи. Голова гудела, но это была уже не мигрень, а просто усталость металла, который слишком долго гнули, пока он не лопнул.
Она посмотрела на коридор. На полу валялись ключи — символ ее свободы и ее одиночества. Из спальни виднелся развороченный шкаф и пестрое месиво на полу. Ее любимые платья, белье, вещи, которые она покупала с любовью, теперь казались оскверненными. Ей захотелось собрать все это, облить бензином и сжечь, чтобы вытравить запах «Красной Москвы» и липкого предательства.
Но это потом.
Марина подняла с пола связку ключей. Покрутила в руках брелок — маленький серебряный самолетик, который она подарила Игорю, когда они только начали встречаться. Сняла его, сжала в кулаке так, что острые крылья впились в ладонь. Подошла к мусоропроводу на кухне, открыла крышку и разжала пальцы. Самолетик звякнул о металлическую трубу и улетел в бездну.
Она налила себе стакан воды прямо из-под крана. Руки дрожали, вода расплескалась на футболку, но ей было все равно. Она сделала глоток, потом еще один.
Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось: «Любимый». Марина усмехнулась, криво и горько. Нажала «Заблокировать». Потом зашла в список контактов, нашла «Ольга Петровна» и сделала то же самое.
Она осталась одна в разгромленной квартире, с ипотекой, без мужа, с синяком на груди и бардаком, который придется разгребать не один день. Но впервые за последние несколько лет, вдыхая спертый воздух квартиры, она почувствовала, что может дышать полной грудью. Корсет, который она носила, чтобы быть «хорошей женой» и «удобной невесткой», лопнул.
Марина подошла к окну. Внизу, у подъезда, суетились две фигурки. Одна, побольше, размахивала руками, другая, поменьше, сутулилась и курила. Они что-то кричали, глядя на ее окна, но за тройным стеклопакетом их не было слышно. Это было немое кино. Комедия положений, превратившаяся в фарс.
Марина задернула плотную штору, отсекая их от своей жизни навсегда.
— Порядок, — сказала она вслух, глядя на кучу белья в спальне. — Теперь я наконец-то наведу здесь свой порядок.
Она взяла большой черный пакет — свой, чистый, из рулона под раковиной — и начала методично собирать с пола вещи. Не чтобы выбросить. Чтобы отправить в стирку. На самый жесткий режим, с кипячением. Чтобы отстирать эту жизнь дочиста и начать новую. Без пятен…
