— Ну наконец-то! А я думала, ты только к вечеру доберешься, хотела успеть плинтуса протереть, — голос Тамары Игоревны донесся из глубины квартиры, заглушая щелчок замка.
Алиса замерла в прихожей, не опуская ручку чемодана на пол. Вместо привычного тонкого аромата диффузора с нотками сандала и бергамота, который всегда встречал её дома, в нос ударил густой, влажный и тошнотворно кислый запах. Так пахнет в старых подъездах во время капремонта или в школьных столовых, когда там травят тараканов. Это был запах дешевого крахмального клейстера, разведенного в грязном ведре.
Она медленно стянула туфли, чувствуя, как внутри нарастает необъяснимая тревога. В квартире было слишком светло для семи вечера. Дверь в спальню, которую они с Пашей всегда держали закрытой, была распахнута настежь, и оттуда бил неестественный, какой-то больничный свет.
— Паша? — негромко позвала Алиса, делая шаг по коридору.
— Павлика нет, он за хлебом выскочил, а я вот решила вам сюрприз сделать! — Тамара Игоревна выплыла из спальни, вытирая руки о некогда белую, а теперь серую от грязи тряпку. На её лице сияла улыбка человека, совершившего подвиг. — Заходи, заходи, оценивай! А то жили как в подземелье, света белого не видели.
Алиса подошла к дверному проему. Чемодан остался стоять в коридоре, словно якорь, удерживающий её в реальности, потому что то, что она увидела перед собой, больше напоминало бред сумасшедшего декоратора.
Её спальня. Её идеально выверенный лофт. Стены, которые она три месяца согласовывала с дизайнером. Те самые итальянские обои глубокого, сложного графитового оттенка с едва заметной текстурой сырого шелка, которые стоили как подержанная иномарка и которые ехали к ней через две границы по спецзаказу. Их больше не было.
Вместо благородной темноты, поглощающей шум и дарящей покой, на Алису кричали стены. Они вопили аляповатым, ядовито-розовым цветом. По всему периметру комнаты, от пола до потолка, вились гигантские, уродливые пионы в обрамлении золотых завитушек. Это был не просто китч. Это было визуальное насилие.
Стыки между полотнами зияли белыми полосами — обои явно клеили внахлест, грубо, по-дилетантски. В углу, прямо над дорогим комодом из массива ореха, бумага уже начала пузыриться и отходить, обнажая мокрую штукатурку.
— Ну? — Тамара Игоревна встала посреди этого цветочного ада, уперев руки в бока. — Скажи же, совсем другой вид! Дышится сразу легче! А то зайдешь — темнотища, мрамор этот ваш черный, как в склепе. Молодые же еще, вам радоваться надо, цветам, солнышку! Я на рынке у знакомой взяла, последние рулоны, со скидкой. Говорит, самый ходовой товар, «Весенняя свежесть» называются.
Алиса перевела взгляд на пол. Её паркет. Её дубовый паркет, покрытый матовым маслом. Он был застелен какими-то старыми газетами, но клейстер все равно просочился сквозь них, оставляя на дереве белесые, липкие лужи. На изголовье кровати — той самой, из натуральной кожи буйвола — красовался жирный мазок клея, который свекровь, видимо, пыталась стереть, но только размазала.
Воздух в комнате был тяжелым, влажным. Казалось, эти дешевые пионы высасывают кислород.
— Где обои? — тихо спросила Алиса. Голос её был ровным, лишенным эмоций, как у хирурга, констатирующего смерть.
— Какие? Старые-то? — Тамара Игоревна махнула рукой в сторону балкона. — Так я их ободрала и в мусор. Они ж мрачные, пыль только собирали. Да и держались плохо, я только поддела шпателем — они и пошли. Тяжелые, заразы, виниловые, наверное. Еле отодрала.
Слово «шпатель» прозвучало как скрежет металла по стеклу. Алиса представила, как металлическое лезвие вгрызается в идеально выровненные стены, сдирая слой дорогой грунтовки вместе с фактурным полотном, которое стоило двести евро за квадратный метр.
— Вы содрали их шпателем? — переспросила Алиса, чувствуя, как пульс начинает стучать где-то в горле.
— Ну а чем же еще? Ногтями не подцепишь. Да ты не переживай, я там, где ямки получились, клея побольше намазала, оно прихватится, видно не будет, — свекровь довольно оглядела свою работу, поправив пальцем отклеившийся уголок над розеткой. — Вот тут еще подсохнет, натянется, и будет как картинка. Пашка придет — не узнает!
Алиса медленно вошла в комнату. Подошвы её туфель прилипли к полу, издав чавкающий звук. Она подошла к стене и провела ладонью по мокрой, бугристой поверхности. Дешевая бумага была шершавой, неприятной на ощупь. Краска осталась на пальцах.
— Ты в своём уме, женщина? Кто тебя просил переклеивать обои в моей спальне? Я эти обои заказывала из Италии, я их ждала два месяца, а ты наклеила этот дешёвый цветастый кошмар, пока я была в командировке?
Тамара Игоревна моргнула, её улыбка дрогнула, но не исчезла окончательно. Она явно не понимала сути претензии.
— Что значит «кто просил»? — обиженно протянула она. — Я же как лучше хотела. Помочь. Вы же вечно заняты, работаете, времени на уют нет. Живете как в офисе. А тут — душа поет! И почему сразу «кошмар»? Это классика. Цветочный принт всегда в моде. И никакие они не дешевые, триста рублей за трубку отдала!
Алиса повернулась к ней. В её глазах не было ни слез, ни истерики. Там был ледяной холод расчетливого человека, который видит перед собой не родственницу, а вредителя.
— Триста рублей, — повторила Алиса. — Один рулон тех обоев, которые вы содрали и выбросили на помойку, стоил двадцать пять тысяч. Там было восемь рулонов. Вы только что уничтожили двести тысяч рублей, Тамара Игоревна. Не считая работы мастеров, выравнивания стен и моего времени.
Свекровь всплеснула руками, и с тряпки полетели брызги клея на зеркало шкафа-купе.
— Да брешешь ты всё! — воскликнула она, искренне возмущаясь. — Какие двадцать тысяч за бумагу? Тебя обманули, дурочка! Развели как лохушку! Бумага она и есть бумага. Вот эти, — она ласково похлопала по стене с кривым пионом, — ничем не хуже. Плотные, моющиеся. Я еще и сэкономила вам.
— Немедленно собирай свои манатки, и чтобы духу твоего здесь не было, — произнесла Алиса очень тихо, но с такой интонацией, что даже глуховатый сосед за стеной вздрогнул бы.
— Что? — Тамара Игоревна застыла с открытым ртом. — Ты… ты выгоняешь мать мужа? Из-за каких-то тряпок на стенах?
— Это не тряпки. Это мой дом. И вы его испортили, — Алиса шагнула к ней, заставляя свекровь попятиться к выходу. — У вас пять минут. Если через пять минут вы будете еще здесь, я начну выкидывать ваши вещи в окно. Вместе с остатками вашего «сюрприза».
— Да ты бешеная! — взвизгнула Тамара Игоревна, наконец осознав, что благодарности не будет. — Я сыну всё расскажу! Я Паше скажу, какая ты неблагодарная хабалка! Я тут спину гнула два дня, старалась, клеила, а она мне — «пошла вон»?!
Алиса не ответила. Она подошла к ведру с остатками клея, стоявшему посередине комнаты на дорогом ковре, который свекровь даже не удосужилась свернуть, и с отвращением пнула его ногой. Ведро звякнуло, но, к счастью, устояло.
— Время пошло, — сказала Алиса, глядя на настенные часы, которые теперь висели криво на фоне розового безумия.
Тамара Игоревна не сдвинулась с места. Угроза вышвырнуть её вещи возымела обратный эффект: вместо страха в глазах свекрови зажглось пламя праведного возмущения. Она выпрямилась, отчего её фигура в забрызганном клеем халате стала казаться монументальной, как памятник человеческой глупости.
— Ты меня не пугай, девочка, — заявила она, скрестив руки на груди, испачканной белесыми разводами. — Ишь, командирша выискалась! Я в этом доме не гостья, я мать хозяина! И я лучше знаю, что нужно моему сыну. Вы же тут жили как в склепе!
Она обвела рукой комнату, указывая на криво наклеенные пионы, словно демонстрировала шедевры Лувра.
— Депрессивная яма, а не спальня! — продолжала Тамара Игоревна, повышая голос. — Черные стены, серые шторы… Я как зашла полить цветы, так мне аж дурно стало. Давление скакнуло! Как тут можно спать? Тут только вешаться впору! А теперь посмотри — воздух появился, пространство заиграло! Я же для вас старалась, душу вкладывала, каждый цветочек подгоняла!
Алиса пропустила этот поток сознания мимо ушей. Она подошла к стене вплотную, игнорируя тошнотворный запах мокрой бумаги. Ей нужно было оценить масштаб катастрофы не с эстетической, а с технической точки зрения. И то, что она увидела, заставило её желудок сжаться в тугой узел.
Под тонким слоем дешевой бумаги отчетливо проступали бугры.
— Вы не просто содрали обои, — произнесла Алиса пугающе спокойным тоном, проводя пальцем по выпуклости. — Вы повредили штукатурку. Вы содрали шпаклевку до бетона.
— Подумаешь, царапина! — фыркнула свекровь. — Стены должны дышать! А вы их замуровали в этот свой пластик итальянский. Я всё лишнее убрала, клея погуще намазала — и на века! Это ж советский рецепт, на крахмале и ПВА, зубами не отгрызешь!
Алиса закрыла глаза на секунду. ПВА. Она добавила в обойный клей строительный ПВА. Это означало, что снять этот «цветочный луг» теперь можно будет только вместе со слоем стены, сбивая всё перфоратором до кирпича. Это был не косметический ремонт. Это было уничтожение основы.
Она перевела взгляд на кровать. Изголовье из натуральной кожи, которое они с Пашей выбирали три недели, теперь украшало жирное, уже начавшее подсыхать пятно. Клей въелся в поры кожи.
— А это? — Алиса указала на пятно. — Это тоже для того, чтобы кожа «дышала»?
Тамара Игоревна небрежно отмахнулась.
— Ой, да вытрется! Взяла тряпочку мокрую и протерла. Что ты из мухи слона делаешь? Вещи должны служить людям, а не люди вещам! Вы молитесь на эту мебель, пылинки сдуваете, а жизни-то и не видите. Ну капнула, ну и что? Это рабочий процесс! Лес рубят — щепки летят. Зато теперь у вас тут уют, как у нормальных людей, а не как в операционной.
Алиса почувствовала, как внутри неё поднимается волна холодной, рассудочной ярости. Это было чувство, знакомое ей по работе, когда подрядчик срывал сроки и пытался оправдаться детскими отговорками. Но здесь подрядчиком была женщина, уверенная в своей святой непогрешимости.
— Где Паша? — резко спросила Алиса, поворачиваясь к свекрови спиной, чтобы не видеть её довольного лица. — Он видел это? Он разрешил вам превратить нашу квартиру в филиал колхозного рынка?
— Пашенька за хлебом вышел, я же говорила, — голос Тамары Игоревны стал елейным. — И ничего он не разрешал. Это сюрприз! Для него тоже. Он же мужчина, ему некогда уютом заниматься, он деньги зарабатывает. А ты, жена, должна очаг хранить, а не по командировкам мотаться. Вот я и взяла инициативу в свои руки. Придет сын, увидит красоту, и спасибо матери скажет. У него-то вкус есть, он в меня пошел.
— Сюрприз, значит, — Алиса горько усмехнулась. — То есть, он дал вам ключи, чтобы вы полили фикус, а вы решили, что это дает вам право делать капитальный ремонт?
— Я мать! — взвилась Тамара Игоревна, снова переходя в атаку. — Мне не нужны особые разрешения, чтобы позаботиться о сыне! Я видела, как он чахнет в этой серости! Ему свет нужен, радость! А ты эгоистка, только о своих «италиях» думаешь. Двадцать тысяч за рулон… Тьфу! Да лучше б детям в детдом отдала, чем на стены лепить! Снобы!
Алиса подошла к окну. Шторы — тяжелый блэкаут, сшитый на заказ, — валялись в углу, скомканные в кучу, словно грязное белье. На их месте висел какой-то тюль с рюшами, который, видимо, Тамара Игоревна принесла из своих запасов.
— Вы не просто испортили стены, — медленно проговорила Алиса, глядя на этот тюль. — Вы вторглись в мою жизнь. Вы решили, что ваше понятие о «красоте» важнее моего комфорта. Вы уничтожили труд дизайнеров, строителей и мой лично. И вы стоите тут и требуете благодарности?
— Требую! — топнула ногой свекровь, и с её тапка на паркет шлепнулся кусок мокрой газеты. — Уважения требую! Я два дня тут корячилась! Спину сорвала! А ты приехала на всё готовое и нос воротишь? Да другая бы невестка в ноги поклонилась за помощь!
В коридоре послышался звук открываемой двери.
— О, а вот и Паша! — просияла Тамара Игоревна, моментально меняя маску оскорбленной добродетели на лицо любящей мамочки. — Сейчас он тебе объяснит, что такое настоящий домашний уют. Павлик! Иди скорее сюда, смотри, какая красота! Алиса уже приехала, в восторге, слов подобрать не может!
Алиса сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Сейчас. Сейчас всё решится. Если он хоть на секунду, хоть взглядом поддержит этот вандализм, если он попытается сгладить углы…
В проеме двери показался Павел. В руках у него был пакет с багетом и бутылка вина. Он улыбался, предвкушая спокойный вечер с женой, вернувшейся из поездки. Но улыбка сползла с его лица, как только он переступил порог спальни.
— Мам? Алиса? — он растерянно моргнул, глядя на розовые цветы, которые, казалось, пульсировали в электрическом свете. — Что здесь… чем здесь воняет?
— Клеем, сынок, свежестью! — защебетала Тамара Игоревна, подбегая к нему и выхватывая пакет. — Смотри, как я тут всё преобразила! Светло, нарядно, по-людски! А то жили как кроты. Ну, скажи же, здорово?
Павел перевел взгляд с сияющей матери на застывшую у окна жену. Алиса стояла неподвижно, как статуя, и в её взгляде читался приговор. Он снова посмотрел на стены. На кривые стыки. На пузыри. На заляпанный пол.
— Мам… — протянул он неуверенно. — Это что, те обои с дачи? Которые ты в летнюю кухню хотела?
— Они самые! — радостно подтвердила она. — Видишь, как хорошо вписались? И качество отличное, не то что эта ваша бумажка заморская, что была.
Паша почесал затылок. Ситуация была патовая. С одной стороны — мама, которая явно старалась и ждет похвалы. С другой — Алиса, от которой исходит волна арктического холода. И он, как всегда, решил, что худой мир лучше доброй ссоры.
— Ну… — выдавил он из себя, пытаясь улыбнуться жене. — Ярковато, конечно… Неожиданно. Но зато… чисто? Свежо? Мама же хотела как лучше, Алис. Сюрприз всё-таки.
Слово «свежо» повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как тот самый клейстер, которым теперь провоняла вся квартира. Алиса смотрела на мужа так, словно видела его впервые. Перед ней стоял не успешный архитектор баз данных, не человек, с которым она выбирала оттенок краски по каталогу RAL три недели кряду, а какой-то посторонний, напуганный мальчик, боящийся расстроить маму.
— Свежо? — переспросила Алиса шепотом, от которого у Павла по спине побежали мурашки. — Ты сейчас серьезно, Паша? Ты называешь уничтожение дизайнерского ремонта и порчу имущества на полмиллиона рублей словом «свежо»?
Павел нервно переступил с ноги на ногу, стараясь не смотреть на пузырящиеся стыки обоев. Он видел, что сделано плохо. Он видел, что это выглядит чудовищно. Но рядом стояла мама — взъерошенная, уставшая, с блестящими от надежды глазами. И он, как всегда, выбрал путь наименьшего сопротивления.
— Алис, ну не начинай, а? — он сделал попытку улыбнуться, протягивая руку к её плечу, но Алиса отшатнулась, как от прокаженного. — Ну да, своеобразно. Ну да, не лофт. Но мама хотела сделать приятное! Она два дня тут работала, пока мы своими делами занимались. Ну нельзя же так сразу в штыки. Это всего лишь стены.
— Вот! — торжествующе воскликнула Тамара Игоревна, почувствовав за спиной мощную поддержку. — Слышишь, что умный человек говорит? Стены! А ты устроила трагедию, будто я кого убила. Паша, сынок, ты посмотри, как комната заиграла! Я еще шторки присмотрела на рынке, тюль такой, с золотой ниткой, и ламбрекены. Если эти серые мешки с окна убрать, будет вообще дворец!
Алиса перевела взгляд с торжествующей свекрови на мужа. Она ждала, что сейчас он рассмеется. Скажет, что это розыгрыш. Или хотя бы рявкнет на мать, запретив ей даже заикаться о ламбрекенах в их квартире. Но Павел молчал. Он просто устало потер переносицу.
— Мам, про шторы потом, — вяло отмахнулся он. — Давай сейчас чай попьем, успокоимся. Алиса с дороги, устала, вот и нервничает.
— Я не нервничаю, — ледяным тоном произнесла Алиса. — Я в бешенстве. Паша, ты вообще понимаешь, что произошло? Она содрала итальянские обои вместе со шпаклевкой. Она залила паркет ПВА. Она испортила кожаное изголовье. Это не «своеобразно», это порча имущества!
— Ой, да что ты заладила про свой паркет! — вклинилась свекровь, чувствуя свою безнаказанность. — Отмоется твой паркет! Тряпкой потер — и нет ничего. А кожа… Ну, накидку свяжу. Или пледом застелите. Подумаешь, царапина на коже. Зато душа в комнате появилась! А то жили как роботы.
— Мама права, Алис, — вдруг сказал Павел, и это прозвучало как выстрел в упор. — Ну правда, чего ты завелась из-за бумаги? Ну, испортилось что-то по мелочи, ну бывает. Мы же не в музее живем. Главное — отношение. Мама проявила заботу. Стало уютнее, по-домашнему как-то. Тебе не кажется, что наш ремонт был… ну, слишком холодным? Офисным каким-то? А тут — цветочки. Мило же.
Алиса замерла. Мир вокруг неё сузился до размеров этой розовой комнаты. В ушах зазвенело.
Она смотрела на человека, с которым прожила пять лет. Она вспомнила, как они спорили из-за каждого светильника, как он сам, лично, настаивал на минимализме, как восхищался текстурой тех самых графитовых стен. И теперь этот же человек стоял посреди колхозного китча и называл его «милым», просто чтобы не связываться с мамочкой.
— Мило? — тихо переспросила она. — Тебе нравится этот розовый кошмар с золотыми завитками? Тебе нравится запах дешевого клея? Тебе нравится, что твоя мать считает возможным врываться в наш дом и переделывать всё по своему вкусу без спроса?
— Она не чужая! — повысил голос Павел, в его интонациях прорезалось раздражение. — Хватит строить из себя жертву! Она хотела помочь! Да, у нее другой вкус, ну и что? Она пожилой человек, она так видит уют. Можно же проявить уважение? Стерпится — слюбится. Повисит годик, потом переклеим, если уж так невмоготу. Нельзя же так унижать мать из-за ремонта!
— Вот именно! — поддакнула Тамара Игоревна, складывая руки на груди. — Эгоистка! Только о деньгах и думает. Двадцать тысяч, пятьдесят тысяч… Тьфу! В гроб с собой эти обои не заберешь. А человеческие отношения — это навсегда. Я к ней со всей душой, а она нос воротит. Паша, она меня выгнать хотела! Сказала — собирай манатки! Представляешь? Меня!
Павел резко повернулся к жене. Его лицо покраснело.
— Ты выгоняла маму? — в его голосе звучала неподдельная обида. — Серьезно? Из-за кусков бумаги на стене? Алиса, я не знал, что ты такая… мелочная.
Алиса почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Щелкнуло и погасло. Та самая ниточка, которая связывала её с этим мужчиной, сгорела мгновенно, оставив после себя только пепел и запах гари.
Она увидела их обоих со стороны: два абсолютно одинаковых человека. Один творит дичь, прикрываясь заботой, второй оправдывает эту дичь, прикрываясь сыновним долгом. Им обоим было плевать на её чувства, на её труд, на её границы. Они были единым целым — союзом глупости и бесхребетности.
Алиса подошла к стене. Поддела ногтем мокрый, набухший край розового полотна. Он легко отошел, потянув за собой кусок штукатурки.
— Мелочная, значит, — спокойно произнесла она, вытирая руку о джинсы. — Значит, бумага есть бумага. И уют важнее всего.
— Ну наконец-то дошло! — обрадовалась Тамара Игоревна. — Конечно, важнее! Вот сейчас сядем, чайку попьем, я пирожков напекла, и обсудим, как шторы поменять. А то эти твои черные тряпки весь свет загораживают.
— Нет, — Алиса покачала головой, и в её голосе зазвучала сталь, о которую можно было порезаться. — Чая не будет. И штор не будет.
Она подошла к Павлу вплотную. Он был выше её на голову, но сейчас казался маленьким и жалким на фоне этих нелепых цветов.
— Ты сказал, что тебе стало уютнее, — произнесла она четко, глядя ему прямо в глаза. — Ты сказал, что мама старалась. Ты сказал, что я мелочная стерва, которая не ценит заботу. Я тебя услышала, Паша. Я тебя очень хорошо услышала.
— Ну вот и отлично, — Павел облегченно выдохнул, решив, что буря миновала. — Давай просто забудем этот вечер, закажем пиццу…
— Ты не понял, — перебила его Алиса. — Я не простила. Я сделала выводы.
Она развернулась и пошла в коридор, к своему чемодану, который так и стоял у входа, нераспакованный. Но не для того, чтобы уйти. Она открыла боковой карман, достала оттуда связку ключей. Свою связку.
— Квартира куплена до брака, — громко сказала она, возвращаясь в дверной проем спальни. — Ремонт делала я на свои деньги. Мебель покупала я. Ты, Паша, здесь только прописан, но прав собственности не имеешь. А твоя мама здесь вообще никто.
Лицо Павла вытянулось. Тамара Игоревна открыла рот, напоминая рыбу, выброшенную на берег.
— В смысле? — растерянно спросил Павел. — Алиса, ты чего начинаешь? При чем тут квартира? Мы же семья!
— Были семьей, — отрезала Алиса. — Ровно до того момента, как ты назвал это убожество «уютом» и позволил своей матери уничтожить мой дом. Ты сделал выбор. Ты выбрал мамины цветочки и мамину «заботу». Поздравляю. Наслаждайся.
Она кивнула на дверь.
— Вон. Оба.
В комнате повисла тишина, но не та, что звенит от напряжения, а плотная, ватная, пахнущая сыростью и кислым клеем. Словно этот розовый цветочный ад поглотил все звуки, оставив только тяжелое дыхание Тамары Игоревны.
— Ты шутишь, — первым нарушил молчание Павел. Его губы искривились в жалкой, заискивающей усмешке. — Алис, ну хватит концертов. Ну посмеялись и будет. Какое «вон»? Куда я пойду на ночь глядя? Это же и мой дом.
— Твой дом там, где прописана твоя мама, — спокойно ответила Алиса. Она прошла мимо мужа к шкафу-купе, с силой дернула дверь, едва не сбив с петель, и вытащила с верхней полки спортивную сумку Павла. — У тебя есть регистрация в квартире родителей в Химках. Вот туда и отправляйтесь. Вместе с «уютом», пирожками и золотыми завитками.
Она швырнула сумку ему в ноги. Глухой удар ткани об пол прозвучал как финальный гонг.
— Ты больная! — взвизгнула Тамара Игоревна, выходя из ступора. Её лицо пошло красными пятнами, почти сливаясь с обоями. — Паша, ты посмотри на нее! Она же психопатка! Из-за куска бумаги семью рушит! Да кому ты нужна будешь, сухарь черствый, со своими черными стенами?
— Замолчите, — не повышая голоса, оборвала её Алиса. Она смотрела на свекровь как на пустое место, как на грязное пятно, которое нужно стереть. — Вы здесь больше не имеете права голоса. Вы — вандал, ворвавшийся в чужое жилье. А ты, Паша…
Она повернулась к мужу. Тот стоял, растерянно глядя на сумку, и в его глазах страх сменялся злобой. Маска интеллигентного архитектора сползла окончательно, обнажив нутро обиженного подростка.
— А что я? — огрызнулся он, чувствуя, что терять нечего. — Думаешь, мне нравился твой ремонт? Да меня тошнило от этого мрака! Мама права — жили как в склепе! Я терпел, потому что ты платила. Потому что это твоя квартира. Но я всегда ненавидел этот твой снобизм, эти твои «текстуры» и «оттенки». Простые люди живут проще и счастливее!
— Вот и отлично, — кивнула Алиса, чувствуя странное облегчение. Словно нарыв, который зрел годами, наконец-то вскрылся. — Теперь ты сможешь жить просто. Клеить газеты на окна, есть с клеенки и спать на скрипучем диване. Твоя мечта сбылась. Ключи.
Она протянула ладонь. Жест был императивным, не допускающим возражений.
— Не дам, — буркнул Павел, пытаясь изобразить мужскую твердость, но вышло жалко. — Я имею право…
— Ты не имеешь прав, — жестко перебила Алиса. — Ты не вложил в эту квартиру ни копейки. Даже коммуналку последний год платила я, пока ты искал себя и менял проекты. Если ты сейчас не положишь ключи мне в руку, я вызову наряд и напишу заявление о незаконном проникновении и порче имущества. У меня есть чеки на каждый рулон обоев и договор на ремонт. А у твоей мамы — только ведро с клеем. Хочешь, чтобы я выставила тебе счет через суд? С твоей зарплатой ты будешь выплачивать мне эти двести тысяч года три.
Павел побледнел. Он знал, что Алиса не бросает слов на ветер. Она умела считать деньги и умела быть безжалостной, когда дело касалось принципов.
— Стерва, — выплюнул он.
Он полез в карман джинсов, с мясом выдрал оттуда связку ключей и швырнул их на пол, прямо в лужу засыхающего клейстера.
— Подавись своей квартирой! — крикнул он, хватая сумку. — Пошли, мама. Нечего нам тут делать. Пусть сидит в своих черных стенах и гниет заживо.
— Бог всё видит! — патетически провозгласила Тамара Игоревна, поднимая палец к потолку, на котором красовалось жирное пятно от её пальцев. — Ты останешься одна, никому не нужная, злая баба! А Пашенька найдет себе нормальную, душевную, которая будет ценить заботу!
— Дверь за собой закройте. С той стороны, — Алиса отвернулась к окну, давая понять, что аудиенция окончена.
Они выходили шумно, с топотом, нарочито громко обсуждая, какая она неблагодарная тварь. Тамара Игоревна напоследок намеренно задела плечом дорогую консоль в прихожей, но, к счастью, ничего не уронила. Входная дверь хлопнула так, что по свеженаклеенным обоям пошла рябь. Щелкнул замок.
Наступила тишина.
Алиса стояла посреди изуродованной спальни. Теперь, когда раздражители исчезли, она осталась один на один с последствиями катастрофы. В нос снова ударил невыносимый запах дешевизны и глупости.
Она медленно подошла к стене. Розовый пион смотрел на нее своим кривым, нарисованным глазом. Золотой завиток нелепо блестел в свете лампы. Это было уродливо. Это было пошло. Но самое главное — это было чужое.
Алиса наклонилась и подняла с пола шпатель, который забыла свекровь. Инструмент был грязным, в засохших комках шпаклевки — той самой, итальянской, которую сдирали с остервенением варваров.
Она подошла к самому заметному стыку, где бумага уже начала отходить пузырем. Поддела край лезвием. Мокрая бумага поддалась с чавкающим, влажным звуком.
— Уют, — сказала Алиса вслух, и её голос прозвучал твердо.
Она рванула полотно на себя. Длинная полоса обоев с треском отделилась от стены, обнажая серый, шершавый бетон и куски изодранной штукатурки. Шматок мокрой бумаги шлепнулся на пол, прямо на грязную тряпку свекрови.
Алиса не остановилась. Она вонзила шпатель под следующий кусок. Ярость, холодная и расчетливая, перетекла в физическое действие. Она сдирала не просто обои. Она сдирала с себя пять лет компромиссов, пять лет терпения, пять лет попыток быть хорошей для людей, которые не стоили её мизинца.
Рывок. Еще рывок. Розовые цветы падали к её ногам, превращаясь в бесформенную кучу мусора.
Под бумагой открывались раны стен. Глубокие царапины, сколы, пятна клея. Комната выглядела так, словно пережила бомбежку. Но для Алисы это был самый честный вид, который только мог быть. Никакой фальши. Никаких розовых соплей. Только голая правда бетона.
Через двадцать минут она стояла посреди руин. Стены были ободраны, пол завален мокрыми обрывками. Руки Алисы были испачканы в клее и штукатурке, но она чувствовала себя абсолютно чистой.
Она подошла к окну, сорвала дурацкий тюль с рюшами и, не глядя, бросила его в ту же кучу мусора. Затем открыла створку настежь. В комнату ворвался холодный ночной воздух, смешиваясь с запахом разрухи, вытесняя вонь дешевого клея.
Алиса глубоко вдохнула. Впереди был долгий ремонт. Нужно было вызывать бригаду, снимать паркет, заново штукатурить стены. Это будет стоить дорого. Это займет время.
Но это была её квартира. Её стены. И её жизнь, в которой больше не было места дешевым людям с их дешевыми цветочками.
Она достала телефон, открыла контакт «Паша» и нажала «Заблокировать». Затем нашла контакт прораба.
— Алексей? Добрый вечер. Знаю, что поздно. У меня для вас есть работа. Да, срочно. Полный демонтаж. Начинаем завтра.
Она бросила телефон на кровать, взяла ведро с остатками клея и, не дрогнув, вынесла его в коридор, чтобы завтра первым делом вышвырнуть на помойку…
