— Что за чёрт?
Оксана замерла на пороге гостиной, все еще сжимая в руке ручки бумажного пакета с продуктами. В нос ударил резкий, химический запах лимонной полироли для мебели, перебивая привычный аромат квартиры. Но пугало не это. Пугал стол. Огромный дубовый стол у окна, который последние две недели служил ей оперативным штабом, полем боя и смыслом жизни, был пуст. Девственно, ужасающе чист.
На нем не было ничего. Ни аккуратных стопок с распечатками, ни стикеров с пометками, налепленных прямо на столешницу, ни черновиков с графиками, которые она вычерчивала от руки, потому что программа сбоила. Исчезло всё. Осталась только гладкая, блестящая поверхность, в которой отражалась люстра, и довольная Валентина Петровна, выжимающая тряпку над пластиковым тазом.
— Валентина Петровна, — голос Оксаны прозвучал глухо, будто она говорила из бочки. — Где?
Свекровь разогнулась, поправила халат и окинула невестку оценивающим взглядом, словно проверяла, хорошо ли та вытерла ноги.
— А, вернулась? — буднично спросила она. — Ну вот, посмотри, как сразу воздух в комнате появился. А то зашли мы с Кирюшей, как в сарай. Пыль столбом, на столе какие-то завалы. Я решила, пока ты по магазинам ходишь, хоть немного уюта навести. Не благодари.
Пакет с продуктами выскользнул из пальцев Оксаны и с глухим стуком приземлился на паркет. Она сделала шаг к столу, провела ладонью по липковатой от полироли поверхности, надеясь, что это галлюцинация, что бумаги просто сдвинули, спрятали, убрали в ящик. Но ящиков у стола не было.
— Где бумаги? — повторила она громче, чувствуя, как внутри, в солнечном сплетении, начинает раскручиваться ледяная пружина. — Там лежали три стопки. Слева исходники, справа чистовики, посередине сводная таблица. Где они?
Валентина Петровна фыркнула и снова окунула тряпку в мутную воду.
— Где-где… В мусоре, где им и место. Я этот хлам полчаса собирала. Всё в пятнах от кофе, исчерканное, мятое. Оксана, ты же женщина, а развела свинарник в главной комнате. Гости придут — со стыда сгоришь. Я всё в большой черный мешок сгребла, да вынесла сразу, чтобы духу этого бумажного тут не было. Терпеть не могу макулатуру в доме, от неё моль заводится и аллергия.
Оксана почувствовала, как кровь отлила от лица. Мир сузился до размеров довольной физиономии свекрови. Она метнулась к окну. Третий этаж. Окна выходили во двор, прямо на площадку с мусорными контейнерами.
Там, внизу, огромный оранжевый мусоровоз с ревом поднимал железными щупальцами бак. Тот самый, зеленый, ближайший к их подъезду.
— Нет… — выдохнула Оксана. — Нет, нет, нет!
Она видела, как содержимое контейнера, пестрое и грязное, вываливается в кузов машины. Арбузные корки, рваные пакеты, коробки из-под пиццы и черный, туго набитый мешок. Пресс машины пришли в движение. Раздался характерный скрежет и хруст. Металлическая плита медленно, но неотвратимо сминала мусор, превращая его в однородное месиво.
Оксана стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как её премия, её карьера, её бессонные ночи превращаются в спрессованный брикет отходов. Машина просигналила, выпустила облако сизого дыма и тяжело тронулась с места, увозя «хлам» на полигон.
Она резко развернулась. Валентина Петровна продолжала тереть спинку стула, напевая что-то под нос. Ей было абсолютно плевать на происходящее за окном.
— Вы зачем выкинули мои рабочие документы?! Это были отчеты за квартал! Я над ними неделю сидела ночами! Вы хоть понимаете, что наделали, помощница чертова?!
Свекровь выронила тряпку. Брызги грязной воды полетели на ковер. Лицо Валентины Петровны пошло красными пятнами, но не от стыда, а от возмущения.
— Ты как с матерью мужа разговариваешь? — процедила она, уперев руки в бока. — «Чертова»? Я тебе квартиру вылизала, пока ты шлялась! Вместо спасибо — крик?
— Какой порядок?! — Оксана подлетела к ней вплотную. Ей хотелось схватить эту грузную женщину за плечи и трясти, пока та не осознает весь ужас ситуации. — Вы уничтожили мою работу! Там были оригиналы накладных! Там были расчеты, которые я делала вручную, потому что база висела! Это нельзя восстановить! Это не мусор, это деньги! Мои деньги, на которые мы, между прочим, этот стол и купили!
— Не смей орать на меня в моем присутствии! — рявкнула в ответ Валентина Петровна, мгновенно переходя в контратаку. — Деньги она зарабатывает! Видела я эти твои деньги. Копейки и нервотрепка. Нормальная жена должна мужа встречать горячим ужином, а не бумажками шуршать. Разбросала свои каракули по всей гостиной — ни пройти, ни сесть. Я, может быть, хотела телевизор посмотреть, а там твои эти… графики! Тьфу!
— Вы могли просто сложить их в стопку! Вы могли спросить! — Оксана задыхалась. Ярость клокотала в горле, горькая и жгучая. — Вы зачем полезли на мой стол? Я же просила! Я Кириллу сто раз говорила: эту зону не трогать!
— А я у Кирилла не спрашивала, я мать, я вижу, когда в доме бардак! — отрезала свекровь. — Твой стол — это кухонный, когда ты тесто месишь. А это — гостиная. Общая территория. И здесь должно быть чисто. Скажи спасибо, что я тараканов вместе с твоими бумажками не нашла. Хотя, судя по тому, какая ты хозяйка, они там пешком ходили.
Оксана смотрела на неё и понимала, что перед ней не человек, а стена. Железобетонная плита советской закалки, которую не пробьешь логикой. Свекровь искренне не считала работу Оксаны работой. Для неё эти документы были равны фантикам от конфет.
— Убирайтесь, — тихо, но отчетливо произнесла Оксана. — Пошла вон от моего стола.
Валентина Петровна демонстративно медленно подняла тряпку, выжала её в таз и выпрямилась во весь рост.
— И не подумаю. Кирилл скоро придет. Я ему борщ сварила, настоящий, а не то, что ты из полуфабрикатов лепишь. А ты, если такая умная, иди и пиши свои бумажки заново. Память-то девичья, небось, восстановишь. А не восстановишь — невелика потеря. Меньше ерундой страдать будешь.
Она повернулась к Оксане спиной и, шаркая тапочками, направилась на кухню, откуда уже тянуло тяжелым, мясным запахом вареной капусты. Оксану затрясло. Этот запах теперь казался ей запахом разложения её собственной жизни.
Оксана стояла посреди гостиной, глядя на свои руки. Они не дрожали. Наоборот, пальцы сжались в кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони, оставляя глубокие лунки. Шок отступил, уступая место ледяной, кристально чистой ненависти. Это чувство было новым, незнакомым. Раньше она злилась на свекровь, раздражалась, обижалась, но сейчас внутри словно выключили свет, оставив только холодный расчет и понимание: это война.
Из кухни доносился тяжелый, плотный запах. Смесь пережаренного лука, жирного мяса и той самой дешевой хлорки, которой Валентина Петровна щедро полила пол в коридоре. Этот «аромат» уюта вытеснял воздух, забивал легкие, делая каждый вдох мучительным. Он был запахом вторжения.
Оксана медленно, чеканя шаг, пошла на кухню.
Валентина Петровна стояла у плиты, помешивая варево в огромной пятилитровой кастрюле. Она уже переоделась из своего халата в Оксанин фартук, который был ей мал, и выглядела как карикатурная хозяйка, захватившая чужую территорию. На столешнице, там, где Оксана обычно заваривала утренний кофе, теперь громоздились грязные миски, очистки от свеклы и луковая шелуха. Идеальная чистота гостиной компенсировалась тотальным хаосом здесь.
— Ты хоть понимаешь, сколько это стоило? — спросила Оксана. Голос звучал ровно, почти механически.
Свекровь даже не обернулась. Она пробовала борщ, громко прихлебывая с ложки.
— Соли маловато, — пробормотала она себе под нос, а потом, наконец, соизволила ответить: — Что стоило? Твои почеркушки? Бумага нынче дорогая, это да. Но ничего, Кирилл купит тебе пачку новой, рисуй сколько влезет. Только не в гостиной.
— Это не почеркушки, — Оксана подошла ближе, вставая так, чтобы перекрыть свекрови доступ к раковине. — Это был проект на полмиллиона. Моя часть — это квартальная премия. Это три моих зарплаты, Валентина Петровна. Вы сейчас, своим «порядком», просто взяли и сожгли двести тысяч рублей. Вы понимаете цифры? Или для вас деньги — это только то, что в кошельке звенит?
Валентина Петровна медленно положила ложку на стол, оставив жирное красное пятно на светлой столешнице. Она повернулась всем корпусом, уперев тяжелый взгляд в переносицу невестки.
— Ты мне деньгами не тычь, — процедила она. — Ишь, деловая какая выискалась. «Проект», «премия». Игрушки это всё. Сидишь за компьютером, кнопочки нажимаешь, глаза портишь. Думаешь, я не понимаю? Это не работа. Работа — это когда ты смену на заводе отстоял, когда спина гудит. А ты дома сидишь, в тепле, да еще и жалуешься. Двести тысяч… Врать-то не надо, такие деньги за бумажки не платят.
— Мне платят, — жестко отрезала Оксана. — Платили. Пока вы не вмешались. Я эти деньги на ипотеку откладывала, чтобы ваш сын мог машину обновить, о которой он так мечтает.
— Мой сын мечтает о нормальной семье! — гаркнула свекровь, и её лицо снова пошло багровыми пятнами. — О жене, которая его встречает с улыбкой, а не с кислой мордой и уткнувшись в монитор! Женщина должна думать о борще, о чистоте, о крахмальных рубашках, а не о бумажках! Я прихожу — в холодильнике пицца заказная. Стыдоба! Мужик на сухом пайке, а она «проекты» делает. Да кому нужны твои деньги, если у тебя мужик голодный?
— Он не безрукий, сам приготовить может, — парировала Оксана, чувствуя, как внутри закипает желание просто перевернуть эту кастрюлю прямо на пол.
— Вот! — Валентина Петровна торжествующе подняла указательный палец. — Вот она, твоя гнилая сущность! «Сам может». А ты тогда зачем? Для мебели? Для красоты? Так красоты-то особой нет, вся серая, замученная. Я Кирюше сразу говорила: не пара она тебе. Ему баба нужна домовитая, теплая. А ты — сухарь. Офисная крыса.
Оксана смотрела на эту женщину и видела бездну. Бездну, которую невозможно заполнить логикой или аргументами. Для Валентины Петровны её карьера, её амбиции, её интеллект были не просто пустым звуком — они были врагами. Врагами, которые отнимали у её сына «обслуживающий персонал».
— Вы сейчас уйдете, — сказала Оксана, опираясь руками о стол, чтобы не сорваться. — Прямо сейчас. Соберете свои манатки, заберете свой борщ и уйдете. Я не хочу вас видеть.
Свекровь рассмеялась. Громко, лающе, неприятно.
— Ишь чего удумала! Из квартиры сына мать выгонять? Ты здесь, милочка, пока кольцо на пальце носишь. А я — мать навсегда. Я никуда не пойду. Я сына дождусь, накормлю, как положено. А ты, если тебе что-то не нравится, можешь идти на улицу и искать свои бумажки в мусорке. Может, бомжи еще не всё растащили.
Она демонстративно отвернулась, взяла половник и начала разливать густое, пахнущее чесноком варево по тарелкам. По глубоким тарелкам, которые она достала из верхнего шкафа, переставив при этом весь сервиз Оксаны так, как ей было удобно.
— Садись, ешь, — бросила она через плечо, словно собаке. — Может, подобреешь. А то тощая, злая, смотреть страшно. И скатерть достань, что я дарила. Хватит на голом столе есть, мы не в пещере.
Оксана смотрела на дымящийся борщ. Жирные оранжевые круги плавали на поверхности, в центре торчал кусок мяса с костью. Это было не блюдо. Это был символ победы. Флаг, который захватчик водрузил на руинах её крепости. Свекровь не просто убралась — она переметила территорию. Запахом, перестановкой вещей, уничтожением того, что было дорого Оксане.
— Я это есть не буду, — тихо сказала Оксана.
— Не жри, — равнодушно отозвалась Валентина Петровна, нарезая хлеб толстыми ломтями прямо на столе, игнорируя разделочную доску. Крошки сыпались на пол. — Кириллу больше достанется. Он-то ценит мамину заботу. Не то что некоторые.
В замке входной двери повернулся ключ. Тяжелый, уверенный поворот. Валентина Петровна мгновенно преобразилась. С её лица исчезла брезгливая гримаса, появилась приторная, елейная улыбка.
— Ой, Кирюша пришел! — заворковала она, вытирая руки о передник. — Вовремя, сынок, как раз к горяченькому!
Она метнулась в коридор, оставив Оксану одну посреди кухни, пропитанной чужими запахами и чужой, удушающей заботой. Оксана посмотрела на часы. Пять часов вечера. Обычно в это время она заканчивала сводить дебет с кредитом. Сегодня в это время закончилась её прежняя жизнь.
Кирилл вошел в кухню, на ходу ослабляя галстук. Его лицо, обычно серое от офисной усталости, сейчас светилось предвкушением. Он с шумом втянул носом густой, чесночный пар, поднимавшийся над кастрюлей, и расплылся в улыбке, которую Оксана не видела у него уже несколько месяцев. Это была улыбка сытого младенца, уверенного, что мир вращается вокруг его желаний.
— Ну, мать, ты даешь! — громогласно объявил он, падая на стул и даже не глядя на жену. — В подъезде еще пахнет! А то Оксана всё эти свои салаты стругает, или доставку ждем по часу. Вот это я понимаю — дом.
Валентина Петровна, сияя, как начищенный самовар, поставила перед ним дымящуюся тарелку. Борщ был налит до краев, жирная сметана плавала сверху внушительным островом. Рядом легли куски черного хлеба и зубчики чеснока.
— Ешь, сынок, ешь, — ворковала она, присаживаясь рядом и подпирая щеку рукой. — Тебе силы нужны, ты ж у нас кормилец. Не то что некоторые, кто дома штаны просиживает.
Оксана стояла у холодильника, скрестив руки на груди. Ей казалось, что она смотрит какой-то дурной спектакль через толстое, звуконепроницаемое стекло. Кирилл жадно зачерпнул ложкой суп, отправил в рот и довольно зажмурился.
— Кирилл, — голос Оксаны прозвучал сухо, разрезая уютную атмосферу, созданную свекровью. — Нам надо поговорить. Сейчас.
Муж поморщился, не открывая глаз.
— Окс, ну дай поесть спокойно. Я весь день на ногах, голова гудит. Что там у тебя опять? Кран потек? Или интернет отвалился?
— Твоя мать выбросила мои документы, — чеканя каждое слово, произнесла Оксана. — Отчеты за квартал. Оригиналы накладных. Весь проект, над которым я работала две недели. Она просто сгребла их в мусорный пакет и вынесла на помойку. Мусоровоз уже уехал.
Кирилл замер с ложкой у рта. Оксана на секунду задержала дыхание. Вот сейчас. Сейчас до него дойдет. Он знает, как она пахала. Он знает, что эта премия должна была закрыть брешь в их бюджете перед отпуском. Он должен понять.
Кирилл медленно опустил ложку в тарелку, прожевал, проглотил и перевел взгляд на мать.
— Мам, правда, что ли?
Валентина Петровна картинно вздохнула и поправила салфетку.
— Ой, Кирилл, ну что ты слушаешь? — заговорила она обиженным тоном, в котором сквозило плохо скрываемое превосходство. — Я пришла, смотрю — в гостиной бардак. На столе какие-то бумажки, черновики, всё в пятнах. Пыль лежит вековая. Я решила порядок навести, сюрприз вам сделать. Откуда я знала, что это «документы»? Выглядело как мусор. Нормальные люди документы в сейфе держат или в офисе, а не на обеденном столе разбрасывают.
Кирилл перевел взгляд на жену. В его глазах не было ни ужаса, ни сочувствия. Там была только скука и легкое раздражение от того, что ужин прерывают разборками.
— Оксан, ну ты чего, в самом деле? — протянул он, снова берясь за хлеб. — Мама же как лучше хотела. Она убралась. Ты посмотри, как квартира блестит. Спасибо бы сказала.
Земля ушла из-под ног Оксаны. Она шагнула к столу, чувствуя, как холодная ярость сменяется горячим, пульсирующим бешенством.
— Спасибо? — переспросила она тихо. — Ты хочешь, чтобы я сказала спасибо за то, что она лишила меня двухсот тысяч? Кирилл, ты меня слышишь? Это были не фантики. Это была моя работа. Меня могут уволить.
Кирилл раздраженно бросил хлеб на стол. Крошки разлетелись по скатерти.
— Да не уволят тебя! — отмахнулся он, как от назойливой мухи. — Ну, объяснишь ситуацию. Скажешь, форс-мажор. Подумаешь, распечатаешь заново. Чего ты трагедию на пустом месте раздуваешь? Из-за каких-то бумажек матери нервы треплешь? Она к нам со всей душой, с борщом, а ты ей скандал закатываешь?
— Она назвала мою работу «игрой в офис», — Оксана вцепилась пальцами в спинку свободного стула так, что побелели костяшки. — Она пришла в мой дом, пока меня не было, и уничтожила то, что я создавала. И ты сидишь и жрешь этот суп?
— Не смей так разговаривать с матерью! — вдруг рявкнул Кирилл, ударив ладонью по столу. Ложка в тарелке подпрыгнула, брызнув красными каплями на его белую рубашку.
Он встал, нависая над столом. Его лицо, только что расслабленное, исказилось злобой. Но эта злоба была направлена не на виновницу торжества, а на жертву.
— Ты достала уже со своим эгоизмом, Оксана! — орал он, брызгая слюной. — «Мой проект», «мои деньги», «моя работа»! А о семье ты когда думала? Мать права! Дома должно быть чисто и пахнуть едой, а не твоими отчетами! Ты превратила квартиру в архив! Я прихожу домой и боюсь на стол чашку поставить, чтобы твои драгоценные бумажки не задеть!
Валентина Петровна сидела тихо, как мышь, но в уголках её губ таилась торжествующая усмешка. Она добилась своего. Её мальчик был на её стороне.
— Кирилл, — Оксана говорила очень тихо, глядя ему прямо в глаза. — Это конец. Ты понимаешь, что ты сейчас оправдываешь человека, который разрушил мой труд?
— Подумаешь, бумажки! — Кирилл скривился, передразнивая её тон. — Новую работу найдешь, если там такие идиоты, что копий не делают. А нервы матери дороже. Она у меня одна. А жен, если уж на то пошло, может быть сколько угодно. Особенно таких истеричек, которые из-за мусора готовы пожилого человека в могилу свести.
Он снова сел и демонстративно пододвинул к себе тарелку.
— Извинись перед мамой, — бросил он, не глядя на Оксану. — И садись есть. Борщ остывает.
В кухне повисла тишина. Слышно было только чавканье Кирилла и тяжелое дыхание Валентины Петровны. Оксану не трясло. Слезы, которые подступали к горлу в начале разговора, высохли, испарились, выжженные той фразой. «Новую работу найдешь, а нервы матери дороже».
Это была финальная точка. Жирная, грязная клякса, поставленная на их пятилетнем браке. Оксана посмотрела на мужа, жадно поглощающего еду, на свекровь, победоносно подкладывающую ему сметану, и вдруг поняла, что в этой комнате нет её семьи. Здесь сидят двое чужих людей, объединенных общей биологией и общей тупостью.
Она молча развернулась и вышла из кухни.
— Куда пошла? — крикнул ей вслед Кирилл с набитым ртом. — Я сказал — извинись!
Оксана не ответила. Она шла в кладовку. Туда, где лежали большие, прочные, черные мешки для строительного мусора. Те самые, в которые Валентина Петровна так любила упаковывать чужие жизни. Пришло время большой уборки.
В кладовке пахло пылью и старыми вещами. Оксана резко дернула рулон, оторвав плотный черный пакет на сто двадцать литров. Полиэтилен хищно зашуршал, разворачиваясь в её руках. Этот звук, резкий и сухой, показался ей лучшей музыкой за весь день. Она не чувствовала ни страха, ни жалости, только холодную, механическую решимость, с которой хирург вскрывает гнойник.
Оксана вышла в коридор. На вешалке висела куртка Кирилла, его рабочий портфель и объемное, пахнущее нафталином пальто Валентины Петровны. Оксана действовала быстро. Рывок — куртка полетела в черное жерло пакета. Рывок — пальто свекрови, вместе с шапкой и шарфом, отправилось следом. Она не складывала вещи, она их трамбовала. Снизу, прямо на светлую шерсть пальто, полетели ботинки Кирилла. Грязные, уличные подошвы с остатками осенней слякоти впечатались в воротник.
— Ты чего там возишься? — донесся из кухни сытый голос мужа. — Десерт ищешь?
Оксана не ответила. Она зашла в спальню. С тумбочки мужа в пакет полетели часы, зарядные устройства, недочитанная книга и планшет. Она открыла шкаф. Сгребала всё подряд: рубашки, джинсы, нижнее белье. Вешалки жалобно звякали, ударяясь друг о друга, но Оксана не обращала внимания. Она создавала тот самый хаос, в котором её обвинили, только теперь этот хаос имел цель.
Когда пакет наполнился до отказа, она завязала его тугим узлом и потащила к входной двери. Пластик скрежетал по паркету.
На этот звук в коридор выглянул Кирилл. В одной руке у него был кусок хлеба, в другой — надкушенный соленый огурец. Увидев жену, тащащую огромный мусорный мешок, он недоуменно замер.
— Окс, ты что, совсем крышей поехала? Мусор же только что вынесли.
— Не весь, — коротко ответила Оксана.
Она распахнула входную дверь настежь. С лестничной клетки потянуло сквозняком и сыростью. Оксана выставила первый мешок за порог, пинком отправив его к мусоропроводу. Затем вернулась в коридор, схватила сумку свекрови, стоявшую на тумбочке, и с размаху швырнула её в открытую дверь. Сумка ударилась о бетонную стену подъезда, из неё высыпалась косметика и какие-то таблетки.
— Ты что творишь?! — взвизгнул Кирилл, роняя огурец на пол. — Это же мамина сумка!
— Это бардак, — отчеканила Оксана, глядя на него пустыми, стеклянными глазами. — Вещи должны лежать на своих местах. Место этих вещей — на помойке.
На шум выбежала Валентина Петровна. Увидев свою рассыпанную по подъезду сумку и пальто, торчащее из мусорного мешка, она схватилась за сердце, но театральности в этом жесте уже не было — только животный страх.
— Ты… ты бешеная! — задохнулась свекровь. — Кирилл, сделай что-нибудь! Она мои вещи выкинула!
Оксана не дала мужу опомниться. Она развернулась и стремительно пошла на кухню. Там, на плите, всё еще стояла огромная, горячая кастрюля — символ её унижения и разрушенной карьеры. Оксана схватила кухонное полотенце, обмотала им ручки кастрюли и рывком подняла тяжелую емкость.
Жирная красная жидкость плеснула через край, шипя на конфорке, но Оксана не остановилась. Она шла с кастрюлей через весь коридор, как таран.
— Дорогу, — тихо сказала она.
Кирилл и Валентина Петровна шарахнулись в стороны, вжимаясь в стены. Вид Оксаны, несущей пять литров кипятка с лицом серийного убийцы, был страшнее любых криков.
Оксана вышла на лестничную площадку. Она не стала выливать суп. Она просто поставила кастрюлю прямо на грязный бетонный пол, рядом с растерзанной сумкой и мешком с вещами. Крышка звякнула и съехала набок. Пар поднимался к тусклой лампочке подъезда.
— Ужин подан, — громко объявила она, поворачиваясь к родственникам. — Жрите. Там как раз атмосфера подходящая. Никаких бумажек, только бетон и мусор. Всё, как вы любите.
— Ты больная… — прошептал Кирилл, глядя на неё с ужасом. — Тебе лечиться надо.
— Вон, — сказала Оксана.
— Что? — переспросил он, не веря своим ушам.
— Вон отсюда, оба! — заорала она так, что в подъезде эхом отозвались её слова. — Выметайтесь из моей квартиры! Сейчас же! Чтобы через минуту духу вашего здесь не было!
— Это и моя квартира! — попытался возразить Кирилл, делая шаг вперед и сжимая кулаки. — Ты не имеешь права…
Оксана схватила с вешалки его ботинки, которые не влезли в пакет, и с силой швырнула ему в лицо. Тяжелая подошва больно ударила его по скуле. Кирилл отшатнулся, закрываясь руками.
— Права? — Оксана наступала на него, загоняя к выходу. — Ты потерял все права, когда променял меня на кастрюлю супа! Ты хотел уюта? Хотел маминой заботы? Вали к ней! Живи с ней, спи с ней, пусть она тебе сопли вытирает! А я хочу жить в чистоте! Без вас!
Она с силой толкнула Валентину Петровну в спину. Грузная женщина, охая, вывалилась на лестничную площадку, едва не угодив ногой в кастрюлю с борщом.
— Кирилл! — взвизгнула мать. — Ударила! Она меня ударила!
Кирилл бросился к матери, но Оксана уже уперлась руками ему в грудь. В ней проснулась какая-то невероятная, нечеловеческая сила. Она вытолкнула мужа за порог, как нашкодившего кота. Он споткнулся о пакет с вещами и чуть не упал.
— Оксана, открой! — заорал он, поворачиваясь к двери. — Ты пожалеешь! Ты приползешь! Кому ты нужна, старая дева с прицепом из бумажек!
— Зато без мусора, — ответила Оксана и с наслаждением захлопнула тяжелую металлическую дверь.
Звук закрывающегося замка прозвучал как выстрел. Она дважды повернула щеколду, затем накинула верхнюю цепочку.
За дверью бушевал скандал. Кирилл колотил кулаками по металлу, Валентина Петровна голосила на весь подъезд, проклиная невестку до седьмого колена, где-то внизу хлопнула дверь соседа.
Оксана прислонилась спиной к холодной двери и сползла на пол. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись, но это была не истерика. Это был отходняк от адреналина.
В квартире по-прежнему воняло дешевой хлоркой и пережаренным луком. Но сквозь этот запах уже пробивался другой — запах пустоты и свободы. Оксана посмотрела на пустую вешалку, где больше не висели чужие вещи, загромождавшие пространство.
Она медленно поднялась, прошла на кухню, открыла окно настежь. Морозный вечерний воздух ворвался в помещение, выстужая остатки «семейного уюта». Оксана взяла тряпку, намочила её и начала методично стирать со стола жирные пятна и крошки, оставленные мужем. Ей предстояла большая уборка. Настоящая. И начать стоило со смены замков…
