— Собери свои вещи, Соня. Чтобы к вечеру духу твоего здесь не было. Поняла?
Олег стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Он медленно прихлебывал кофе из любимой папиной кружки — той самой, с надписью «Лучшему геологу».
На нем был шелковый халат, подпоясанный слишком туго, и в этом холеном, самовлюбленном жесте было столько пренебрежения, что у Сони перехватило дыхание.
— Это и мой дом тоже, — голос девятнадцатилетней Сони дрогнул. — Здесь половина папина была. Мам, скажи ему!
Мария сидела за столом, старательно разглядывая узор на скатерти. Её пальцы нервно теребили край салфетки.
— Сонечка, ну зачем ты так… — пролепетала она, не поднимая глаз. — Олег прав, нам всем тесно. Тебе пора начинать взрослую жизнь. Мы поможем… на первое время.
— Взрослую жизнь? — Соня горько усмехнулась. — Ты выставляешь меня за дверь через полгода после того, как привела его сюда? Папа еще остыть не успел, а ты уже… ты уже всё забыла?
— Не смей так говорить с матерью! — Олег резко выпрямился. — Ты здесь никто. Ты — балласт, который мешает нам строить нормальную семью. Квартира принадлежит Марии. И раз она молчит, значит, согласна со мной. Вон.
Мария Андреевна так и не подняла головы. Она только плотнее сжала губы, когда Соня, захлебываясь беззвучными слезами, бросилась в свою комнату швырять вещи в старую спортивную сумку.
Прошло двадцать лет. Соня стояла у окна своей просторной квартиры на пятнадцатом этаже и смотрела на вечерние огни города.
В духовке томилось мясо с розмарином, на диване в гостиной четырнадцатилетняя Катя — копия своего деда — сосредоточенно тыкала в планшет.
Телефон на подоконнике завибрировал — звонила мать. София заставила себя взять трубку.
— Да, мам.
— Сонечка, здравствуй. Ты как? Как Катя? Я вот пирожков напекла, тех самых, с вишней… Думала, может, заскочите завтра?
— Завтра не получится. У Кати английский, а у меня отчет.
— Опять работа… — Мария Андреевна вздохнула. — А я вот сижу совсем одна. Спина что-то разболелась, погода, наверное. Вчера весь день лежала. Хоть бы словом с кем перекинуться.
— Мазью натри, которую я привозила. Она помогает.
— Мазью… — мать помолчала. — Соня, почему ты так ко мне относишься? Я же чувствую. Ты даже не спрашиваешь, как я.
Раньше ты другая была. Помнишь, как мы с тобой в парке гуляли, когда ты маленькая была? Ты всё обниматься лезла, за руку меня держала…
Соня замерла. В памяти всплыл тот день, когда через пять месяцев после похорон отца мать пришла домой с каким-то мужчиной и объявила:
— Познакомься, это Олег. Он теперь будет жить с нами.
— Память — странная штука, мама, — ответила Соня. — У меня она избирательная.
— Опять ты за старое! — в голосе Марии Андреевны послышались слезы. — Олега нет уже пять лет. Он был сложным человеком, да. Но я любила его! Я просто хотела быть счастливой, Соня. Неужели это такое преступление?
— Быть счастливой за счет своего ребенка? Наверное, нет. Просто у каждого счастья есть своя цена.
— Я хочу всё исправить, — горячо заговорила мать. — Послушай меня. Я тут подумала… Квартира большая, три комнаты. Зачем мне одной столько? Давай её продадим.
Я куплю себе маленькую однушку в твоем районе, а остальные деньги отдам тебе. Ты же говорила, Кате на учебу надо будет, да и ипотеку вашу закроете. Это будет справедливо. Считай, наследство от отца получила…
Соня хмыкнула:
— Мне не нужны эти деньги, мама.
— Как это не нужны? Деньги лишними не бывают! Это же миллионы, Соня! Ты сможешь…
— Мам, остановись, — перебила Соня. — Нам с мужем не нужны твои миллионы. Мы сами заработали на свою квартиру. Кате на учебу мы уже отложили.
Более того, мы почти выплатили за маленькую студию в центре — это будет стартом для дочки, когда она вырастет. Мы справились сами. Без твоего участия и без твоих подачек.
— Подачек? — ахнула Мария Андреевна. — Я же от чистого сердца! Я хочу помочь!
— Ты хочешь купить себе спокойную старость, — Соня присела на стул. — Тебе страшно, что когда ты совсем сляжешь, к тебе никто не придет. Тебя не совесть мучит, мама, тебя страх тревожит.
— Как ты можешь так говорить? — мать уже открыто плакала. — Я тебя родила, я ночей не спала!
— А потом ты смотрела, как чужой мужик вышвыривает меня из дома, и не сказала ни слова.
Ты помнишь, где я жила первый год? В комнате в коммуналке, где обои отваливались от сырости, а по ночам в коридоре дрались соседи-ал..каши.
Ты хоть раз позвонила спросить, есть ли у меня на хлеб? Нет. Ты была занята. Ты готовила Олегу изысканные ужины и следила, чтобы его ничто не раздражало. Включая меня.
— Он требовал внимания! — оправдывалась Мария Андреевна. — Он был ревнив, он хотел, чтобы вся я принадлежала ему. Я боялась его потерять!
— И ты потеряла меня. Это был твой выбор. Равноценный обмен, разве нет?
— Соня… — мать заговорила тише, почти шепотом. — Мне правда очень плохо. Я больная женщина. Неужели в тебе нет ни капли жалости?
— Жалость есть. Любви нет. Я буду привозить тебе продукты, буду оплачивать врачей, если понадобится.
Я не брошу тебя у.мир.ать с голоду — папа бы этого не одобрил. Но не надо лезть ко мне обниматься. И не надо предлагать мне деньги.
— Ты жестокая… Вся в отца, — горько бросила Мария Андреевна.
— Нет, мама. Я такая, какой ты меня сделала.
Соня положила трубку. В комнату заглянула Катя.
— Мам, а мясо скоро будет?
Соня улыбнулась.
— Скоро, котенок. Иди мой руки.
Катя удивленно хмыкнула, но прижалась к матери в ответ.
— Ты какая-то странная сегодня. Бабушка звонила? Опять про свои суставы рассказывала?
— Про суставы, — эхом отозвалась Соня. — И про пирожки.
***
На следующий день Соня всё же поехала к матери. Она не могла иначе — воспитание и какой-то внутренний кодекс чести, заложенный еще отцом, не позволяли просто вычеркнуть человека из жизни.
Дверь открыла родительница. Она выглядела еще меньше и суше, чем месяц назад. На ней был старый выцветший халат, а в квартире стоял тот специфический запах, который бывает только в домах одиноких стариков.
— Проходи, — мать суетливо засеменила в сторону кухни. — Я чайник поставила. Сейчас пирожки разогрею.
Соня поставила на стол пакет с продуктами: фермерский творог, фрукты, хороший кофе, любимый матерью зефир.
— Вот, возьми. Здесь всё свежее.
— Спасибо, Сонечка, спасибо… — Мария Андреевна дрожащими руками начала разбирать пакет. — А чего Катю не привезла? Я ей шоколадку купила, ту, с орехами.
— У Кати занятия, я же говорила.
Они сели друг против друга. Та самая кухня, тот же стол, только скатерть новая, какая-то безвкусно-пестрая.
На стене висел большой портрет Олега в массивной раме. Он смотрел со стены всё так же самодовольно и властно.
Соня невольно отвела взгляд.
— Убрала бы ты его, мам. Глаза мозолит. Почему он вообще висит на кухне?
Мария Андреевна вздрогнула и посмотрела на портрет с какой-то странной смесью обожания и страха.
— Его портреты в каждой комнате висят. Не могу я их снять, он как будто он всё еще здесь. Следит за порядком. Он ведь порядок любил…
— Он себя любил, — жестко вставила Соня. — А тобой пользовался просто.
Мать тяжело вздохнула и пододвинула к Соне тарелку с пирожками.
— Ешь. Ты совсем исхудала на своей работе. Всё бегаешь, всё суетишься. Знаешь, Олег всегда говорил, что женщина должна домом заниматься, а не карьеру строить…
— Именно поэтому я и строю карьеру, мам. Чтобы никогда не зависеть от того, что скажет какой-нибудь «Олег». Чтобы иметь возможность самой решать, где мне жить и с кем.
Мария Андреевна опустила голову.
— Ты всё еще злишься из-за той квартиры? Ну, когда мы тебя… попросили?
— Мам, «попросили» — это когда предлагают варианты. А когда выставляют с чемоданом в никуда — это называется по-другому. И нет, я не злюсь. Я просто сделала выводы.
— Мы тогда ремонт хотели делать! — вдруг начала оправдываться мать. — А ты вечно мусор раскидывала, музыку свою громко слушала. Олег нервничал, у него давление поднималось. Я разрывалась между вами!
— Ты не разрывалась, — Соня спокойно отпила чай. — Ты выбрала штаны.
Мария Андреевна вытерла глаза углом платка.
— Никакого в тебе сочувствия… Привезешь продукты, посидишь десять минут и бежишь. А мне, может, поговорить хочется! Вспомнить, как папа твой…
— Папу не трогай, — Соня резко поставила чашку. — Ты не имеешь права его вспоминать после того, как через полгода притащила сюда этого типа.
Ты даже памятник ему поставить не помогла, сказала, что у Олега сейчас «трудный период» с деньгами.
Я на него с зарплаты откладывала почти полгода, помнишь?
— Соня, — тихо сказала Мария Андреевна. — Я ведь помру скоро. Врачи говорят, сердце совсем никудышное. Ты хоть на похороны придешь?
Соня посмотрела на мать. Перед ней сидела чужая женщина. Да, у них была общая ДНК, общее прошлое, но между ними пролегала пропасть длиной в двадцать лет.
— Приду, мама. Всё сделаю как положено. Не переживай.
Соня поднялась и вышла в прихожую.
— Я в среду пришлю курьера с лекарствами, — сказала она, уже открывая дверь. — И в четверг заеду, отвезу тебя в клинику на анализы. Будь готова к десяти.
— Хорошо, — глухо ответила мать из кухни.
Соня вышла на лестницу. Спускаясь вниз, она думала о том, какая все-таки интересная штука жизнь. За что мать боролась, за то и напоролась.
Конечно, помогать пожилому родителю — обязанность любого взрослого человека, но… Любить предательницу ее никто не заставит.
А долг свой, как дочери, Соня матери вернет сполна.
