— Ты почему в темноте сидишь? Дим? Ау! Я тут такое купила, ты упадешь! Просто отпад, девочки в бутике чуть от зависти не лопнули, когда я карту достала. Ну чего ты молчишь? Включи свет, я хочу тебе показать, это не просто вещь, это произведение искусства!
Алиса влетела в квартиру как тропический ураган, пахнущий дорогим парфюмом и морозной свежестью. Она щелкнула выключателем в прихожей, и яркий свет залил пространство, отражаясь в зеркальных дверях шкафа-купе. В руках она сжимала огромный, плотный бумажный пакет с тисненым золотым логотипом. Пакет был настолько объемным, что ей приходилось держать его обеими руками, прижимая к груди, как драгоценного первенца.
Дмитрий сидел в гостиной, на диване. Он не читал, не смотрел телевизор и даже не листал ленту новостей в телефоне. Он просто сидел, положив руки на колени, и смотрел в одну точку на стене. Когда свет из прихожей ударил ему в спину, он медленно, с какой-то пугающей механической точностью повернул голову. Его лицо было серым, словно вылепленным из несвежей глины, а губы сжаты в такую тонкую линию, что казалось, их у него никогда и не было.
— Я ждал тебя, — произнес он. Голос звучал ровно, без крика, но в этой ровности было что-то скрежещущее, как звук металла, который тащат по бетону. — Давно ждал.
— Ой, ну началось! — Алиса закатила глаза, скидывая туфли. Одна шпилька звонко ударилась о плитку, вторая откатилась к пуфику. — Ну задержалась, пробки, центр стоит. Ты же знаешь, там парковку найти сложнее, чем смысл жизни. Иди лучше посмотри! Это лимитированная коллекция, их всего три штуки на город завезли. Я буквально вырвала ее у какой-то перекачанной ботоксом мымры. Представляешь, она уже тянула свои когти, а я…
— Где конверт, Алиса? — перебил её Дмитрий. Он не встал, не подошел встретить жену. Он остался сидеть в той же позе, словно пригвожденный к дивану невидимыми скобами.
Алиса замерла, не успев снять пальто. Улыбка на её лице дрогнула, но тут же вернулась на место, став, правда, чуть более натянутой и искусственной. Она прекрасно знала, о каком конверте идет речь, но привычка играть в дурочку всегда выручала её в мелких бытовых стычках. Она решила, что и сейчас прокатит. Нужно просто включить обаяние и перевести тему.
— Какой конверт? Ты про тот, что с письмами из налоговой? Так они в ящике, я не брала, — она захихикала, пытаясь разрядить обстановку, и наконец стянула пальто, бросив его прямо на пуф. — Дим, ну не будь букой. Посмотри, какая кожа! Это теленок, особая выделка. Пахнет просто божественно.
Она шагнула в гостиную, неся перед собой пакет, как щит. Дмитрий наконец поднялся. Он был высоким, плечистым мужчиной, привыкшим решать вопросы жестко и быстро, но сейчас его движения были замедленными, будто он боялся сделать резкий жест и что-то сломать. Или кого-то.
— Я не про почту, — он подошел к ней вплотную. От него не пахло алкоголем, и это пугало Алису больше всего. Трезвая, холодная ярость была куда опаснее пьяного угара. — Я про серый крафтовый конверт. Который лежал в сейфе. На нижней полке. Под папкой с документами на квартиру. Я сегодня утром положил туда сто пятьдесят тысяч. А час назад я открыл сейф, чтобы забрать их. И знаешь, что я там увидел? Пустоту.
Алиса нахмурилась. Ей не нравился этот тон. Дмитрий никогда не разговаривал с ней так, словно она была его подчиненной, проштрафившейся с квартальным отчетом. Обычно он просто ворчал и доставал карту.
— Ну взяла и взяла, — фыркнула она, решив, что лучшая защита — это нападение. — Что ты трагедию устраиваешь? Я же не у соседа украла, а у собственного мужа. Мне не хватало. Там цена была такая… ну, скажем так, кусачая. А на моей карте лимит исчерпан, ты же сам поставил эти дурацкие ограничения. Что мне оставалось делать? Упустить такой шанс?
Она аккуратно поставила пакет на стеклянный журнальный столик и начала медленно, с наслаждением вытягивать оттуда коробку, перевязанную шелковой лентой.
— Ты хоть понимаешь, что это за деньги были? — Дмитрий смотрел на коробку с таким отвращением, будто там лежала отрубленная голова, а не модный аксессуар. — Я же тебе говорил, Алиса. Я русским языком тебе говорил в воскресенье за ужином. У меня срок оплаты страховки на машину — завтра. И за квартиру за три месяца долг висит, потому что мы в прошлом месяце на твои спа-процедуры спустили всё под ноль.
— Ой, да ладно тебе! — Алиса дернула за конец ленты, и бант распался. — Придумаешь что-нибудь. Ты же у нас умный, ты бизнесмен. Перезаймешь, возьмешь аванс, я не знаю… Ну не могла я ждать! Ты посмотри на этот цвет! Это «пыльная роза», Дим! Под мои новые сапоги — идеально.
Дмитрий провел ладонью по лицу, стирая несуществующую паутину. Его начинало трясти. Мелкая дрожь зарождалась где-то в солнечном сплетении и расходилась по венам горячим током. Она не слышала. Она абсолютно, тотально его не слышала. Для неё мир состоял из витрин, примерочных и восторженных лайков в соцсетях. Реальность с её счетами, обязательствами и сроками существовала где-то в параллельной вселенной, куда вход Алисе был воспрещен её собственным инфантилизмом.
— Я не могу перезанять, — медленно, чеканя каждое слово, произнес он. — У меня кассовый разрыв на фирме, я еле выдернул эти деньги из оборота, чтобы закрыть наши личные дыры. Это были целевые средства, Алиса. Не на развлечения. Не на шмотки. Это на безопасность. Ты понимаешь слово «безопасность»? Если я завтра разобью машину, нам не на что будет её чинить. Если нам отрубят свет, ты не сможешь сушить свои волосы феном за пятьдесят тысяч.
Алиса наконец открыла коробку. Внутри, в ворохе шуршащей бумаги, лежала сумка. Небольшая, изысканная, безупречно сшитая. Она достала её, повесила на сгиб локтя и повернулась к зеркалу, висящему над комодом.
— Ты такой нудный, когда начинаешь считать копейки, — бросила она своему отражению, любуясь тем, как сумка смотрится на фоне её платья. — Просто невыносимый. «Безопасность», «кассовый разрыв»… Скука смертная. Мы живем один раз, Дим! Надо радовать себя. Я вот радую. И тебя, кстати, тоже радую. Ты же хочешь, чтобы рядом с тобой была шикарная женщина, а не замухрышка в пуховике с рынка? За красоту надо платить. Считай, что это инвестиция в мой имидж. А мой имидж — это твой статус.
Дмитрий смотрел на её профиль, на то, как она кокетливо поправляет волосы, как улыбается сама себе, полностью игнорируя факт кражи. Да, именно кражи. Взять без спроса из сейфа, код от которого он дал ей на случай экстренной ситуации — болезни, пожара, войны, — это было предательством. Она использовала аварийный запас как карманные расходы.
— Положи сумку на стол, — сказал он. Голос его стал тише, но в нем появилась угрожающая хрипотца.
— Зачем? — Алиса обернулась, прижимая обновку к боку. — Я еще даже бирки не срезала, хочу фото сделать для сторис.
— Положи. Сумку. На. Стол.
В воздухе запахло озоном, как перед грозой. Алиса, наконец, почувствовала, что перегнула палку, но гордость и уверенность в своей власти над мужем не позволяли ей отступить. Она демонстративно цокнула языком и небрежно бросила сумку на стеклянную поверхность стола, рядом с растерзанной упаковкой.
— На, подавись. Посмотришь и успокоишься. Только руками не трогай, у тебя они потные, наверное, от злости. Кожа деликатная, пятна останутся.
Дмитрий шагнул к столу. Его взгляд был прикован к куску бежевой кожи, который стоил как два месяца аренды их квартиры. В его голове что-то щелкнуло. Предохранитель, который годами сдерживал его раздражение от её бесконечных трат, перегорел, оставив после себя только черный дым ярости.
Дмитрий смотрел на сумку, лежащую на стеклянном столике. В свете люстры золотая фурнитура блестела издевательски ярко, словно подмигивала ему. Сто пятьдесят тысяч рублей. Это были не просто бумажки, это были его нервы, его бессонные ночи над проектами, его унижения перед заказчиками, когда приходилось выбивать оплату. Это была гарантия того, что завтра он сядет за руль, а не пойдет пешком, и что вечером в квартире будет гореть свет. И теперь эта гарантия превратилась в кусок бежевой кожи, который даже хлеба не заменит.
— Ты считаешь это нормальным? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, будто из бочки. — Ты залезла в мой сейф, взяла деньги, которые я отложил на обязательные платежи, и купила… вот это?
Алиса, заметив, что муж перестал кричать, расслабилась. Она снова подошла к зеркалу и начала поправлять прическу, всем своим видом показывая, что буря миновала и можно возвращаться к привычному ритму жизни.
— Дим, ну не начинай, а? — протянула она капризно. — Ты говоришь так, будто я эти деньги в казино проиграла или наркотиков купила. Это вещь! Она останется. Это вложение. Ты знаешь, как сейчас дорожают бренды? Через год я смогу продать её дороже, если приспичит. Ты должен гордиться, что у твоей жены есть вкус, а не пилить меня за каждую копейку.
— Копейку? — Дмитрий сделал шаг к ней. Его руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. — Это была страховка, Алиса! Страховка! Если завтра в меня влетит какой-нибудь идиот, кто будет платить? Ты своей сумкой расплатишься? Или, может, предложишь мастеру в автосервисе понюхать, как вкусно пахнет этот «особый теленок»?
Алиса резко развернулась. Её красивые, ухоженные брови сошлись на переносице. Ей надоело. Ей надоело, что её праздник портят занудством. В её мире, где правили глянцевые журналы, мужчина не имел права ныть. Мужчина должен был решать проблемы, а не создавать их из-за «каких-то бумажек».
— Да что ты заладил: страховка, страховка! — взорвалась она, топнув ногой. — Ты мужик или кто? Реши проблему! Займи, укради, заработай! Почему я должна думать о твоих железках? Я женщина, Дим! Мне нужны эмоции, мне нужна красота! Я вяну в этой квартире, я задыхаюсь от твоей экономии!
— Экономии? — переспросил он, чувствуя, как пульс начинает бить в виски тяжелым молотом. — Мы в прошлом месяце летали в Дубай. На твой день рождения я подарил тебе браслет, который стоит как моя почка. Ты ни дня в своей жизни не работала, Алиса. Ты даже не знаешь, сколько стоит пакет молока, потому что продукты заказываю я. И ты смеешь говорить мне об экономии?
— Это было в прошлом месяце! — парировала она, словно это всё объясняло. — А жить надо сейчас! Ты посмотри на меня! Я молодая, красивая. На меня мужики шеи сворачивают. А ты хочешь, чтобы я ходила с авоськой? Ленке муж на годовщину «Порше» подарил, а ты мне из-за сумки скандал закатываешь? Жмот! Ты просто мелочный жмот, который не ценит то сокровище, что ему досталось!
Слово «жмот» ударило его сильнее пощечины. Дмитрий работал по двенадцать часов в сутки. Он тянул ипотеку, содержание её мамы, их поездки, её бесконечные курсы «личностного роста», которые она бросала через неделю. Он отказывал себе во всем. Он ходил в одной куртке третий сезон, чтобы она могла красоваться в новой шубе. И теперь он — жмот.
— Значит, Ленке муж подарил «Порше»? — тихо проговорил он, подходя к столу. — А Ленка, наверное, уважает своего мужа? Ленка, наверное, не ворует у него деньги из заначки, пока он в душе?
— Я не воровала! — взвизгнула Алиса, чувствуя, что разговор заходит в опасное русло. — Мы семья! У нас всё общее! Твои деньги — это наши деньги! А мои потребности — это твоя обязанность! Так в нормальных семьях заведено!
— В нормальных семьях, Алиса, жены советуются с мужьями перед тем, как потратить сто пятьдесят тысяч, — отрезал Дмитрий. — В нормальных семьях люди понимают слово «нет». В нормальных семьях есть уважение к труду. А ты… ты просто паразит. Красивый, ухоженный, дорогой паразит.
Алиса задохнулась от возмущения. Её лицо пошло красными пятнами, разрушая идеальную маску безразличия.
— Как ты смеешь?! — закричала она, подлетая к нему и хватая сумку со стола, прижимая её к себе, словно защищая ребенка от монстра. — Да я уйду от тебя! Найду того, кто будет носить меня на руках! Кто не будет считать каждую копейку! Ты мне всю жизнь испортил своим занудством!
Дмитрий смотрел на неё, и пелена спала с глаз. Он увидел не любимую женщину, ради которой готов был горы свернуть. Он увидел чужого, жадного человека, для которого он был просто функцией. Просто банкоматом, который вдруг посмел выдать ошибку «недостаточно средств». И этот банкомат сейчас собирался навсегда закрыть выдачу наличных.
Взгляд его упал на швейный набор, который Алиса оставила на тумбочке пару дней назад, когда пыталась (безуспешно) пришить пуговицу к пальто. Из открытой коробки торчали большие, тяжелые портновские ножницы с черными ручками. Остро заточенная сталь блеснула в полумраке комнаты.
— Отдай сумку, — сказал Дмитрий. Его голос был абсолютно спокойным, и от этого спокойствия у Алисы по спине пробежал холодок. Это не было просьбой. Это был приказ.
— Нет! — она вцепилась в ручки мертвой хваткой, отступая назад к окну. — Ты ненормальный! Ты псих! Не подходи ко мне! Это моя вещь! Я её купила!
— Ты её купила на мои деньги. На деньги, которые должны были пойти на оплату света, чтобы ты не сидела в темноте. На деньги за квартиру, чтобы нас не вышвырнули на улицу. Так что технически, Алиса, это моя сумка. И я вправе распоряжаться ей так, как считаю нужным.
Он сделал шаг вперед. Еще один. Алиса уперлась спиной в подоконник. Бежать было некуда.
— Не смей! — визжала она, и в её глазах впервые появился настоящий страх. Не за себя, не за отношения. За вещь. Она боялась, что он её отнимет и вернет в магазин. — Я не отдам! Только попробуй тронуть!
— Я сказал: отдай сумку сюда! — рявкнул Дмитрий, и этот крик заставил стекла в рамах задребезжать. — Или я вышвырну её в окно вместе с твоими остальными тряпками!
Он протянул руку и схватил кожаную ручку. Алиса вцепилась в сумку обеими руками, её ногти впились в мягкую кожу, оставляя на ней следы. Началась уродливая, постыдная борьба. Они дергали дорогую вещь из стороны в сторону, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза с неприкрытой ненавистью.
— Пусти! Больно! — кричала Алиса, хотя он даже не касался её рук, он тянул только сумку. — Ты порвешь её, идиот! Она стоит бешеных денег!
— Плевать я хотел, сколько она стоит! — прорычал Дмитрий. Рывок был такой силы, что Алиса не удержалась на ногах и, отпустив добычу, пошатнулась, едва не упав на пол.
Дмитрий остался стоять посреди комнаты с трофеем в руках. Сумка, потерявшая форму, висела в его руке. Он тяжело дышал, грудная клетка ходила ходуном. Адреналин бил в голову, требуя выхода. Просто вернуть её в магазин? Нет. Этого было мало. Она не поймет. Она решит, что он просто временно обиделся. Она не запомнит этот урок. Ему нужно было уничтожить сам символ её власти над ним.
Он бросил сумку на пол, прямо на паркет. Затем, не отрывая взгляда от испуганного лица жены, подошел к тумбочке и взял тяжелые портновские ножницы. Металлические кольца холодили пальцы.
— Что ты делаешь? — прошептала Алиса, и её голос дрогнул. — Дим, не надо… Пожалуйста…
— Ты хотела эмоций? — спросил он, проверяя лезвия большим пальцем. — Ты хотела, чтобы я вел себя как мужик и решал проблемы? Я решаю. Я удаляю источник проблемы.
Он шагнул к лежащей на полу сумке и опустился на одно колено.
Лезвия ножниц хищно клацнули, пробуя воздух на вкус. Алиса застыла, не в силах поверить, что этот кошмар происходит наяву. Она видела, как сталь коснулась безупречной, гладкой поверхности кожи цвета «пыльной розы», но разум отказывался принимать картинку. Этого не могло быть. Никто в здравом уме не станет уничтожать вещь, цена которой равна нескольким средним зарплатам по стране.
— Нет! Стой! Ты не посмеешь! — взвизгнула она, бросаясь к мужу, когда первое движение его руки сомкнуло лезвия.
Раздался тошнотворный, влажный хруст. Толстая телячья кожа, пропитанная маслами и дубильными веществами, поддалась неохотно, с жалобным скрипом, но острая портновская сталь была неумолима. Дмитрий с силой сжал кольца ножниц, и на боку сумки, там, где только что была идеальная форма, зияла уродливая, рваная рана. Из разреза вывалилась ярко-красная шелковая подкладка, словно внутренности распоротого живота.
— Ты больной! Ты псих! — Алиса вцепилась ему в плечо, пытаясь оттащить, её ногти впились в ткань его футболки. Она рыдала, но это были слёзы не горя, а истеричной паники. — Прекрати сейчас же! Мы можем её продать! Мы можем вернуть деньги!
Дмитрий дернул плечом, сбрасывая её руку с такой силой, что Алиса отлетела к дивану, ударившись бедром о подлокотник. Он даже не посмотрел на неё. Его взгляд был прикован к уничтожаемому предмету. В этом действе было что-то ритуальное. С каждым разрезом он чувствовал, как внутри разжимается пружина, сдавленная годами терпения и молчаливого согласия.
— Продать? — хрипло рассмеялся он, вонзая ножницы в дно сумки. — Нет, дорогая. Продать — это значит снова выкрутиться. Это значит, что ты снова победила. Ты не усвоишь урок, если мы просто вернем деньги. Ты должна видеть, как твои капризы превращаются в мусор.
— Это были деньги на страховку машины и квартплату, а ты спустила их на брендовую сумку! Ты нормальная?! Чем мы будем платить за свет?! Тебе плевать на всё, кроме шмоток!
Алиса сползла на пол, закрывая лицо руками. Она не могла на это смотреть. Каждый звук разрезаемой ткани отдавался в ней физической болью. Для неё эта сумка была не просто аксессуаром, она была символом принадлежности к высшему кругу, пропуском в мир избранных, доказательством того, что она чего-то стоит. И теперь этот символ расчленяли кухонными ножницами на грязном паркете.
— Я порежу её на куски, чтобы ты запомнила этот день на всю жизнь! — визжал муж, хватая ножницы поудобнее, потому что пальцы скользили от пота. Жена без спроса взяла отложенные на обязательные платежи деньги и потратила их на очередную безделушку, и теперь эта безделушка умирала.
Дмитрий добрался до ручек. Они были плотными, прошитыми суровой ниткой. Он навалился всем весом, нажимая на кольца ножниц обеими руками. Металл скрипел, сопротивляясь. С громким щелчком одна ручка отлетела, за ней вторая. Золотистая пряжка с логотипом бренда звякнула о пол и покатилась под шкаф.
— Ненавижу тебя! — выла Алиса, раскачиваясь из стороны в сторону. — Ты мелочное ничтожество! Ты завидуешь мне! Ты просто хочешь, чтобы я была такой же серой мышью, как ты! Я никогда тебе этого не прощу! Это стоит сто пятьдесят тысяч! Сто пятьдесят! Ты сжег их!
— Я сжег не деньги, я сжег твою наглость! — тяжело дыша, ответил Дмитрий.
Он перестал резать. На полу лежала бесформенная куча обрезков. Кожа, шелк, картонные уплотнители, нитки — всё смешалось в кучу мусора, который больше не имел никакой ценности. От былого лоска не осталось и следа. Только запах дорогой кожи всё еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом пота и наэлектризованной ярости.
Дмитрий медленно поднялся с колен. Ноги затекли, спина ныла. Он бросил ножницы поверх кучи. Они упали с глухим стуком, поставив точку в казни. Он посмотрел на свои руки — на пальцах остались красные следы от колец.
Алиса затихла. Она сидела на полу, глядя на останки своей мечты пустым, остекленевшим взглядом. Её тушь потекла, превратив лицо в маску трагического клоуна. Она потянулась рукой к одному из лоскутов, взяла его, сжала в кулаке и прижала к груди.
— Ты уничтожил всё, — прошептала она. — Не сумку. Ты нас уничтожил. Как я теперь буду на тебя смотреть? Ты для меня умер.
Дмитрий подошел к окну и распахнул форточку. Ему нужно было глотнуть свежего воздуха, иначе он бы просто задохнулся в этой концентрации женского эгоизма и собственной жестокости. Холодный ночной ветер ударил в лицо, немного остужая пылающие щеки.
— Ты на меня смотреть не будешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты будешь смотреть в чеки из «Пятерочки». Раз ты не уважаешь мой труд, я не буду уважать твои игрушки. Сказка закончилась, Алиса. Золушка превратилась в тыкву, только фея больше не прилетит.
Он повернулся к ней. В его глазах больше не было ни любви, ни жалости, ни даже злости. Была только ледяная пустота и решимость человека, которому нечего терять.
— Вставай, — скомандовал он. — И убери этот мусор.
— Я не буду это трогать, — прошипела она, поднимая на него глаза полные яда. — Сам убирай результаты своего психоза.
— Будешь, — спокойно ответил Дмитрий. — Или эти обрезки завтра окажутся в твоей постели. Я не шучу, Алиса. Я больше не шучу.
Он перешагнул через кучу нарезанной кожи и направился в кухню. Ему нужна была вода. Много ледяной воды. Руки всё еще дрожали — не от страха, а от выплеска адреналина. Он чувствовал себя опустошенным, как выжженное поле после битвы. Но где-то в глубине души, под слоями пепла, зарождалось странное, давно забытое чувство — чувство собственного достоинства, которое он так долго менял на её фальшивые улыбки и спокойствие в доме.
Алиса осталась сидеть в гостиной. Она смотрела на блестящий золотой замочек, который чудом уцелел на одном из лоскутов, и понимала, что только что произошло нечто непоправимое. Он не просто разрезал сумку. Он перерезал пуповину, через которую качал в неё ресурсы все эти годы. И самое страшное было то, что она совершенно не представляла, как жить дальше без этой подпитки.
Дмитрий стоял на кухне, опираясь поясницей о холодную столешницу. В одной руке он сжимал стакан с водой, в другой — смартфон. Экран светился голубоватым светом, выхватывая из полумрака его осунувшееся лицо. Палец уверенно скользил по иконкам банковского приложения. «Заблокировать карту». Подтвердить. «Сменить пин-код». Подтвердить. «Установить лимит: 0 рублей». Готово.
Он делал это с холодной методичностью хирурга, ампутирующего гангренозную конечность. Жалости не было. Было лишь четкое понимание: если не отрезать сейчас, инфекция пойдет дальше и убьет весь организм. Организм под названием «семейный бюджет» и так уже бился в агонии.
Допив воду залпом, он с грохотом поставил стакан в мойку и вернулся в гостиную. Алиса так и сидела на полу среди ошметков кожи, но теперь в её позе не было той картинной трагичности. Она сидела, подобрав ноги под себя, и смотрела на мужа взглядом затравленного, но всё еще способного укусить зверька.
— Вставай, — сухо бросил Дмитрий, проходя мимо неё к комоду, где обычно лежала её сумочка — старая, повседневная, не такая «элитная», как та, что теперь валялась мусором на паркете.
— Не указывай мне, — огрызнулась она, но голос звучал сипло. — Ты мне больше не муж. Ты вандал. Я завтра же подам на…
— На что ты подашь? — перебил он, доставая из её сумки пухлый розовый кошелек. — На алименты? Мы не в разводе, детей у нас нет. На раздел имущества? Квартира добрачная, машина в лизинге на фирму. Ты получишь ровно половину от долгов по кредиткам, которые ты же и набрала. Хочешь? Я организую.
Он вытряхнул содержимое кошелька на комод. Пластиковые карты посыпались веером: золотые, платиновые, скидочные карты бутиков и спа-салонов. Вся её жизнь, упакованная в кусочки цветного пластика.
— Не трогай! Это личное! — Алиса вскочила, пытаясь выхватить свои сокровища, но Дмитрий перехватил её руку. Не больно, но жестко, фиксируя запястье.
— Здесь нет ничего твоего, Алиса. Здесь всё — моё. Мой труд, мое время, мое здоровье. И с этой секунды лавочка закрыта.
Он собрал банковские карты в стопку.
— Они заблокированы, — сообщил он будничным тоном, словно говорил о погоде. — Все до единой. Привязка к телефону тоже аннулирована. Apple Pay не сработает. Ты теперь в финансовом вакууме.
Алиса смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых неверие смешивалось с ужасом. Она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Ты не можешь… Ты не имеешь права! Мне нужно заправлять машину, мне нужно покупать продукты, у меня запись на маникюр в четверг!
— Маникюр отменяется, — отрезал Дмитрий, засовывая карты в задний карман джинсов. — Машина постоит на приколе, бензин нынче дорог. А продукты… Продукты есть в холодильнике. Крупа в шкафу. Курица в морозилке. Вспомнишь, как включается плита. Не вспомнишь — гугл в помощь.
— Ты садист! — выплюнула она ему в лицо. — Ты хочешь меня унизить? Хочешь, чтобы я ползала перед тобой на коленях?
— Нет, я хочу, чтобы ты повзрослела. Но поскольку по-хорошему ты не понимаешь, будем учить через желудок и отсутствие комфорта.
Дмитрий подошел к письменному столу, взял чистый блокнот и ручку, и швырнул их на диван рядом с Алисой.
— С завтрашнего дня ни копейки просто так не получишь. Будешь выпрашивать у меня на прокладки и хлеб, отчитываясь чеками. Захочешь купить тампоны — пишешь заявку в этот блокнот. Утром я рассматриваю, утверждаю бюджет, выдаю наличные под расчет. Вечером — чек и сдача. Нет чека — нет финансирования на следующий день. Потеряла чек — голодаешь.
Алиса смотрела на блокнот как на ядовитую змею. Её лицо перекосило от отвращения.
— Я не буду этого делать. Я не рабыня.
— У рабынь есть крыша над головой и еда, — парировал Дмитрий, скрестив руки на груди. — Ты можешь не делать. Ты свободный человек. Дверь там. Можешь прямо сейчас собрать вещи и идти. К маме, к подругам, к тому, кто подарит тебе новую сумку. Но учти: из этой квартиры ты выйдешь только с тем, что на тебе надето. Все вещи, купленные на мои деньги, остаются здесь.
Она молчала. Дмитрий видел, как в её голове крутятся шестеренки, просчитывая варианты. К маме нельзя — там тесно, и мама будет пилить её с утра до ночи. Подруги? Ленка с «Порше» рассмеется ей в лицо, если она придет проситься на ночлег с пустыми руками. Любовника у неё не было — она была слишком ленива для интриг, да и любила она только себя. Идти было некуда.
— Ты мразь, — прошипела она, и в этом шепоте было столько концентрированной ненависти, что можно было травить тараканов. — Я тебя ненавижу. Я сделаю твою жизнь адом.
— Ты уже сделала, дорогая. Ты уже сделала, — устало усмехнулся Дмитрий. — Добро пожаловать в мой ад. Только теперь здесь я — главный черт с вилами, а ты — грешница на сковородке.
Он подошел к куче на полу, поддел носком ботинка обрезок кожи с золотым тиснением бренда.
— Убери это. Чтобы через пять минут здесь было чисто. Иначе я вычту стоимость клининга из твоего будущего пособия на еду. А расценки у меня драконовские.
Дмитрий развернулся и пошел в спальню. Он чувствовал спиной её испепеляющий взгляд, чувствовал, как воздух в квартире сгустился от злобы, став вязким и тяжелым. Они переступили черту. Обратной дороги не было. Семья, если она вообще была, умерла в тот момент, когда ножницы коснулись бежевой кожи. Теперь это было просто сожительство двух врагов на одной территории. Коммунальная война.
Зайдя в спальню, он достал из шкафа подушку и одеяло. Спать в одной постели с женщиной, которая смотрит на тебя как на классового врага, было невозможно. Он пойдет в кабинет, на раскладной диван.
Из гостиной донесся звук. Алиса швырнула что-то тяжелое в стену, затем послышался шелест — она сгребала останки сумки. Потом звук рвущегося мусорного пакета. Она выполняла приказ. Не из послушания, а от безысходности.
Дмитрий лег на жесткий диван в кабинете, укрылся с головой, пытаясь отгородиться от всего мира. Он понимал, что завтра начнется настоящая война. Будут истерики, будут попытки манипуляций, возможно, она попробует украсть что-то из дома и продать. Ему придется поставить замок на дверь кабинета, прятать ключи от машины под подушку, жить как в осажденной крепости.
Но впервые за много месяцев он чувствовал странное, мрачное удовлетворение. Он перестал быть жертвой. Он перестал быть ресурсом. Он вернул себе право голоса, пусть и ценой разрушения всего, что они строили.
В коридоре хлопнула дверь ванной. Зашумела вода. Алиса смывала с себя этот день, готовясь к новой реальности, где ей придется просить деньги на зубную пасту. Скандал закончился, но тишина, наступившая после него, была страшнее любых криков. Это была тишина пепелища, на котором уже никогда ничего не вырастет.
Дмитрий закрыл глаза. Перед внутренним взором всё еще стояла картина: блестящие лезвия ножниц, врезающиеся в дорогую кожу. Это было жестоко. Да. Но это было справедливо. И если ему суждено быть чудовищем в её рассказах подругам — пусть будет так. Зато платежеспособным чудовищем…
