— Ты вообще время видела? — голос Максима прозвучал не громко, но с той сдавленной, шершавой хрипотцой, которая бывает у человека, проглотившего за день тонну чужой тупости, дорожной пыли и офисного кондиционированного воздуха.
Он стоял в прихожей, все еще в расстегнутой куртке, и смотрел на свои ботинки. Один из них упирался носком в глянцевый, плотный пакет с логотипом дорогого бутика. Пакет валялся прямо на проходе, словно кто-то швырнул его туда, перешагнул и забыл. Рядом громоздилась еще пара коробок, перевязанных ленточками. Максиму пришлось буквально перепрыгивать через эту баррикаду из «красивой жизни», чтобы просто закрыть входную дверь. Замок щелкнул с сухим металлическим звуком, отрезая гул подъезда, но не принося желанного облегчения.
— Максик, ну не начинай с порога, а? — донесся из гостиной ленивый, тягучий голос Кристины. — Я только что лак досушила, не сбивай мне дзен.
Максим скинул ботинки, чувствуя, как гудят ступни. Он мечтал об этом моменте с двух часов дня, когда на совещании ему выкручивали руки по срокам сдачи объекта. Он мечтал зайти в дом, где пахнет чем-то горячим, мясным, сытным. Где можно сесть, вытянуть ноги и просто поесть, не думая о сметах и подрядчиках. Но пахло в квартире иначе. Сладковатый, удушливый аромат дорогих духов Кристины смешивался с кислым запахом чего-то несвежего, тянущимся с кухни.
Он прошел по коридору, машинально отмечая слой пыли на тумбочке, где ключи оставили четкий след в сером налете. Заглянул в кухню.
Зрелище было привычным, но сегодня оно ударило по нервам, как оголенный провод. Столешница из искусственного камня, за которую он отвалил две свои месячные зарплаты, была заставлена кружками с недопитым кофе. На дне одной из них плавал окурок. В раковине, словно Пизанская башня, возвышалась гора тарелок. Жирный соус засох на краях, к вилкам прилипли остатки утреннего омлета, а поверх всего этого великолепия лежала мокрая губка, впитывающая в себя грязь.
Желудок Максима скрутило спазмом. Он открыл холодильник. Пустота. Одинокая банка энергетика, три яйца и засохший кусок сыра, завернутый в пленку так небрежно, что края его пожелтели и затвердели.
— Крис! — рявкнул он, захлопывая дверцу холодильника с такой силой, что магнитики жалобно звякнули. — У нас есть что-нибудь пожрать? Я с завтрака маковой росинки не видел.
Он вошел в гостиную. Кристина полулежала на диване, закинув ноги на спинку. На ней был шелковый халатик, который стоил как крыло от самолета, а в руках — телефон. Она что-то быстро печатала, периодически хихикая и поправляя идеально уложенные волосы. Телевизор фоном бубнил какой-то сериал про красивую жизнь, удивительно похожую на ту, которую Кристина пыталась изображать, и совсем не похожую на ту, которую оплачивал Максим.
— Там на столе, — она небрежно махнула наманикюренной рукой в сторону журнального столика, даже не оторвав взгляд от экрана. — Я пиццу заказала. Только она, наверное, остыла уже. Я пару кусочков съела, остальное тебе оставила. Не благодари.
Максим посмотрел на коробку. Жирные пятна пропитали картон насквозь. Он открыл крышку. Внутри лежали три сиротливых куска пепперони. Сыр застыл плотной, резиновой коркой, колбаса потемнела и свернулась чашечками, в которых скопился оранжевый жир. Это выглядело не как ужин любимого мужа, а как подачка бездомному псу.
Что-то внутри Максима оборвалось. Словно лопнула пружина, которую натягивали годами. Усталость, голод, раздражение от бесконечных счетов, которые приходили ему на почту каждое утро, вид этих грязных тарелок и её равнодушного лица — всё это слилось в один горячий ком в горле.
— Пицца… — тихо произнес он, глядя на остывшие куски. — Ты заказала пиццу.
— Ну да, — Кристина наконец соизволила оторвать взгляд от телефона. Она нахмурила идеально выщипанные брови. — А что такого? Мне лень было готовить, я сегодня весь день на ногах. Сначала косметолог, потом этот новый шоурум на набережной… Ты представляешь, там парковка платная, пришлось три круга нарезать. Я так вымоталась.
— Вымоталась? — переспросил Максим. Его голос начал набирать децибелы, но Кристина, кажется, этого еще не замечала. — Ты вымоталась?
Он схватил коробку с пиццей. Картон прогнулся под его пальцами.
— Ты целый день дома, а в раковине гора грязной посуды! Я пашу как проклятый по двенадцать часов, чтобы ты ходила по салонам, а ты не можешь даже макароны сварить к моему приходу! Я тебе не банкомат и не слуга! С меня хватит!
Максим резким движением швырнул коробку в сторону. Она ударилась о край мусорного ведра, перевернулась, и куски засохшей пиццы разлетелись по полу, шлепнувшись на дорогой ламинат. Жирные пятна тут же расплылись по полу.
— Ты больной?! — взвизгнула Кристина, вскакивая с дивана. Её лицо пошло красными пятнами, но не от стыда, а от возмущения. — Ты что творишь? Это итальянская пицца!
— Плевать мне, чья она! — Максим подошел к ней вплотную. От него пахло потом и яростью. —Ты превратила квартиру в свинарник, а меня держишь за ишака, который должен приносить деньги и молча жевать объедки!
— Не смей на меня орать! — Кристина топнула ногой, и её пушистые тапочки глухо ударились о пол. — Я создана не для того, чтобы стоять у плиты в засаленном фартуке! Я женщина, Максим, а не кухарка! Ты знал, кого брал в жены. Моя задача — вдохновлять тебя, быть красивой, создавать атмосферу! А ты… ты просто мелочный жмот, который устроил истерику из-за еды! Закажи себе стейк, если такой голодный, в чем проблема?
— Проблема? — Максим истерически хохотнул. — Проблема в том, что ты охренела, Кристина. Ты берега потеряла окончательно. Вдохновлять? Чем? Горой грязных тарелок? Пакетами, о которые я спотыкаюсь? Счетами за твои «процедуры», которые превышают бюджет небольшой африканской страны?
Он развернулся и пошел в спальню, на ходу расстегивая ремень. Его трясло. Кристина семенила за ним, продолжая сыпать обвинениями.
— Ты просто завидуешь, что я умею жить в кайф, а ты — нет! — кричала она ему в спину. — Ты скучный, Максим! Скучный и жадный! Пришел, наорал, испортил мне вечер. Я, между прочим, платье новое купила, хотела показать, а теперь…
Максим резко остановился в дверях спальни.
— Снимай свои цацки, отдавай ключи от машины и иди ищи работу, посмотрим, как ты проживешь на свою зарплату! — орал муж, глядя ей прямо в глаза, в которых не было ни грамма понимания ситуации. — С завтрашнего дня лавочка закрыта!
— Ты не посмеешь, — прошипела Кристина, скрестив руки на груди. — Это манипуляция. Абьюз. Я подругам расскажу, какой ты тиран.
— Рассказывай, — Максим грубо оттолкнул её плечом, проходя к шкафу. — Только рассказывай это, стоя на кассе в супермаркете. Потому что деньги кончились, Кристина. Финита ля комедия.
Он схватил пульт от кондиционера и швырнул его на кровать, словно ставя точку в этом раунде. Но это было только начало. Максим чувствовал, как злость, вместо того чтобы утихнуть после крика, наоборот, становится холодной и расчетливой. Он смотрел на жену, и вместо любимой женщины видел перед собой паразита, который присосался к его шее. И сегодня он собирался его оторвать. С мясом.
Спальня встретила Максима спертым воздухом и хаосом, который в модных журналах, наверное, назвали бы «творческим беспорядком», но на деле это был обыкновенный срач. Кровать, широкая, двуспальная, за которую они до сих пор выплачивали кредит, была погребена под ворохом одежды. Блузки, джинсы, какие-то яркие тряпки с бирками, кружевное белье — всё это валялось вперемешку, словно здесь взорвался чемодан.
Максим пнул ногой коробку из-под обуви, преграждавшую путь.
— Ты хоть раз в жизни пробовала убирать вещи в шкаф? — спросил он, глядя на жену, которая застыла в дверях, сжимая в руке телефон как щит. — Или у принцесс руки отвалятся, если они вешалку возьмут?
— Не трогай! — взвизгнула Кристина, видя, как он сгребает с края кровати охапку её платьев. — Это шелк! Его нельзя мять! Ты своими грубыми лапами только зацепки оставишь!
— Шелк? — Максим усмехнулся, и усмешка эта вышла страшной. Он разжал пальцы, и дорогой ворох ткани бесформенной кучей плюхнулся на пол, прямо на ворс ковра. — А мне плевать. Пусть хоть парча с золотом. Я хочу лечь на свою кровать, а не в гнездо сороки-барахольщицы.
Он прошел вглубь комнаты, к окну, где стоял её туалетный столик. Это было святилище Кристины. Место, где она проводила часы, «создавая красоту». Столешница ломилась от обилия баночек, флаконов, кисточек и тюбиков. Зеркало с подсветкой сияло, отражая десятки логотипов люксовых брендов. Здесь пахло пудрой, спиртом и деньгами. Огромными деньгами, которые Максим зарабатывал потом и кровью, выслушивая ор заказчиков и ругань прорабов.
Максим взял в руки увесистую банку с кремом. Стекло было холодным, тяжелым. На крышке золотом выбито название бренда. Он знал, сколько это стоит. Он видел смс-оповещение из банка на прошлой неделе. Пятнадцать тысяч. Пятнадцать тысяч за пятьдесят миллилитров белой жижи, которую она мажет на лицо перед сном, чтобы утром проснуться всё той же недовольной, ленивой стервой.
— Положи на место! — голос Кристины дрогнул, переходя на ультразвук. Она метнулась к нему, но остановилась в шаге, наткнувшись на его взгляд. — Это для лица! Ты ничего не понимаешь! Я должна выглядеть ухоженной! Это статус, Максим! Моя красота — это работа!
— Работа? — переспросил он тихо, вертя банку в руках. — Твоя работа — тратить то, что я зарабатываю? Хорошо устроилась. «Инвестиции в фасад», да? А что за фасадом, Кристина? Гниль? Пустота?
— Ты ничтожество! — выплюнула она, вцепившись пальцами в спинку стула. — Ты мелочный, завистливый неудачник! Да любой нормальный мужик гордился бы такой женой, как я! А ты считаешь копейки! Жалкий жмот! Я трачу это на себя, чтобы ты, козел, рядом с королевой шел, а не с мымрой!
Слова ударили Максима, как пощечина. «Жалкий жмот». Он вспомнил, как ходил прошлую зиму в старой куртке, потому что ей нужна была шуба. Как отказался от замены машины, потому что ей захотелось на Мальдивы. Он отдавал всё, оставляя себе лишь прожиточный минимум, а теперь его назвали ничтожеством.
Внутри что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно.
— Королева, значит? — протянул он. — Ну, смотри, Ваше Величество, как рушится ваше королевство.
Максим размахнулся и с силой швырнул банку с кремом об пол. Тяжелое стекло с глухим, сочным хрустом разлетелось на осколки. Белая густая субстанция брызнула во все стороны, заляпав ковер и ножки стола.
— А-а-а! — Кристина зажала рот руками, её глаза расширились от ужаса. — Ты что делаешь, психопат?! Это же «La Mer»!
Но Максима было уже не остановить. Он словно сорвался с цепи. Он не видел перед собой косметику — он видел врагов. Он видел часы своей жизни, переплавленные в эти бессмысленные цветные порошки и вонючие жидкости.
Он провел рукой по столу, сгребая всё, что попадалось под руку.
— Вот тебе твои румяна! — рычал он, смахивая коллекцию палеток. Пластиковые коробочки с треском ударялись о пол, рассыпаясь цветной пылью. Розовая, бежевая, персиковая пудра облаком поднялась в воздух.
— Вот тебе твои духи! — Флаконы, изящные, как произведения искусства, летели следом. Звон бьющегося стекла наполнил комнату. Приторный, концентрированный запах парфюма ударил в нос, смешиваясь с запахом разрушения. — Нюхай! Дыши полной грудью! Это же статус пахнет!
Кристина визжала, пытаясь перехватить его руки, но он оттолкнул её, даже не глядя.
— Не трогай мои вещи! Урод! Я тебя ненавижу! — орала она, глядя на то, как её «сокровища» превращаются в мусор. Она кинулась спасать какую-то помаду, упавшую под ноги, но Максим, не заметив, наступил на неё тяжелым ботинком. Тюбик хрустнул, и по паркету размазался ярко-красный жирный след, похожий на кровь.
— Вещи? — Максим остановился, тяжело дыша. Грудь его ходила ходуном. — Это не вещи, Кристина. Это мои нервы. Это мои выходные, которых не было три года. Это моя жизнь, которую ты спустила в унитаз ради того, чтобы пустить пыль в глаза своим таким же тупым подружкам.
Он увидел на краю стола её сумочку. Крошечная, брендовая, стоившая как подержанная иномарка. Кристина носила её с гордостью ордена. Максим схватил сумку, перевернул её и вытряхнул содержимое прямо в кучу из битого стекла и раздавленной косметики.
На пол посыпались карточки, помады, ключи, пачка влажных салфеток и тот самый телефон, в который она пялилась весь вечер.
— Нет! — Кристина рухнула на колени, пытаясь собрать хоть что-то. Её руки дрожали, дорогой маникюр впивался в ворс ковра, собирая осколки. — Ты всё испортил! Ты всё сломал! Как я теперь?!
Она подняла на него лицо, искаженное ненавистью и слезами. Тушь потекла, превращая «королеву» в персонажа фильма ужасов.
— Ты заплатишь за всё! Каждую копейку мне вернешь! Я тебе такую жизнь устрою! — шипела она, сжимая в руке уцелевший карандаш для глаз.
— Заплачу? — Максим посмотрел на неё сверху вниз с ледяным спокойствием, которое было страшнее его крика. — О нет, дорогая. Платить теперь будешь ты. Касса закрыта. Инкассация приехала.
Он наступил на рассыпанную пудру, оставляя четкий отпечаток протектора, и направился к кровати, где лежал его смартфон. В комнате стояла невыносимая вонь смеси духов, а на полу, среди блестящих осколков и цветных пятен, сидела женщина, которая когда-то была его женой, а теперь казалась просто капризным, злобным существом, лишенным своей игрушки.
— Вставай, — бросил он, разблокируя экран телефона. — Хватит ползать. Шоу продолжается. Сейчас мы будем заниматься арифметикой. Тебе понравится. Вычитание — очень занимательная наука.
В комнате повисла вязкая, звенящая пауза, нарушаемая лишь тяжелым дыханием двух людей, ставших друг другу абсолютно чужими. Аромат дорогущих духов, смешанный с запахом битого стекла, драл горло. Максим стоял посреди разгрома, подсвеченный холодным голубоватым свечением экрана смартфона. Его лицо в этом мертвенном свете казалось высеченным из камня — ни жалости, ни сомнений, только сухая, расчетливая решимость хирурга, ампутирующего гангренозную конечность.
Кристина всё еще сидела на полу, сжимая в руке уцелевший флакончик лака, словно оберег. Она смотрела на мужа снизу вверх, и в её глазах, размазанных тушью, страх боролся с недоверием. Она всё еще думала, что это просто вспышка, обычный семейный шторм, который уляжется к утру, стоит ей только поплакать или устроить ответную сцену. Но Максим уже не был в этой комнате. Он был в приложении банка.
— Ну что, Кристина, приступим к секвестру бюджета, — произнес он ровным голосом, не отрывая взгляда от экрана. — Видишь эту строчку? «Кредитная карта Platinum». Лимит триста тысяч. Ты его почти выбрала за две недели. На что? На тряпки? На воздух?
— Не смей! — взвизгнула она, пытаясь подняться, но каблук зацепился за ворс ковра, и она неловко плюхнулась обратно. — Это мои деньги! На хозяйство!
— На хозяйство? — Максим горько усмехнулся, и палец его завис над красной кнопкой. — Хозяйство — это борщ на плите и чистые рубашки. А это — спонсорская помощь паразиту. Заблокировать.
Он нажал на экран. Тут же, словно эхо, ожил телефон Кристины, валявшийся в куче вытряхнутого из сумки хлама. Короткий, сухой «дзынь» уведомления прозвучал как выстрел.
— Ой, смотри-ка, — с издевательским удивлением продолжил Максим. — А вот и дебетовая, с которой ты оплачиваешь свой фитнес, куда ходишь раз в месяц пофоткаться в зеркале. Блокировка.
Снова «дзынь». Кристина метнулась к своему телефону, схватила его грязными от пудры руками. На экране всплывали пуш-уведомления: «Карта заблокирована по инициативе владельца счета». «Операции по карте приостановлены».
— Ты что делаешь, урод?! — заорала она, тыча пальцем в экран. — Как я завтра на маникюр пойду?! Я уже записана! Ты меня перед мастером позоришь! Разблокируй немедленно!
— Маникюр отменяется, — отрезал Максим. — И педикюр тоже. И массаж. И вот эта подписка на онлайн-кинотеатр, который ты смотришь целыми днями, пока я горбачусь. Всё в топку.
Он методично, одну за другой, отключал карты, привязанные к его основному счету. Каждый «дзынь» телефона Кристины был словно удар молотка, забивающего гвозди в крышку гроба её беззаботной жизни. Она смотрела на экран с ужасом, видя, как серыми становятся иконки Apple Pay, как исчезает доступ к деньгам, которые она искренне считала своими по праву существования.
— Ты меня голодом заморить хочешь?! — она перешла на истеричный визг, вскакивая на ноги. — Это экономическое насилие! Я на тебя заявление напишу!
— Пиши, — спокойно кивнул Максим, убирая телефон в карман. — Только ручку свою возьми, я тебе канцелярию больше не оплачиваю. А насчет голода… В шкафу есть гречка. Сваришь. Вспомнишь, как плита включается.
Он сделал шаг к ней, и Кристина инстинктивно отшатнулась, уперевшись спиной в дверцу шкафа. Но Максим не собирался её бить. Он протянул руку ладонью вверх.
— Ключи от машины. Сюда. Быстро.
— Что? — она вытаращила глаза. — Даже не думай! Это моя машина! Ты мне её подарил!
— Я подарил её жене, которая меня уважает. А не наглой бабе, которая считает меня обслугой, — голос Максима стал жестким, лязгающим. — Машина оформлена на меня. Кредит плачу я. Бензин заливаю я. ТО прохожу я. Ты только катаешься и фоткаешь руль в соцсети. Ключи. На. Стол.
— Нет! — она прижала руки к груди. — Ты не заберешь у меня «Мерс»! Как я буду перед подругами выглядеть? На метро ездить?!
— Именно. На метро, — Максим наклонился и выхватил из кучи мусора на полу связку ключей с блестящим брелоком. Кристина попыталась вцепиться ему в руку, царапая ногтями, но он легко стряхнул её, как назойливое насекомое. — Очень полезно для расширения кругозора. Узнаешь, как живут люди, которые работают.
Он сунул ключи в карман джинсов. Кристина стояла, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на лед. Её мир рушился с такой скоростью, что она не успевала фиксировать потери.
— И последнее, — Максим окинул её холодным взглядом, задержавшись на её ушах и шее. — Снимай.
— Что снимать? — прошептала она, побелев.
— Всё снимай. Серьги. Кулон. Браслет этот с шармами, каждый из которых стоит как моя недельная работа. Снимай, я сказал!
— Это подарки! — взвизгнула она, закрывая уши ладонями. — Ты не имеешь права! Это низость! Подарки не отдарки!
— Подарки? — Максим шагнул к ней вплотную, нависая скалой. От него веяло такой яростью, что Кристина сжалась. — Подарки дарят любимым людям, Кристина. А это были инвестиции в твое хорошее настроение, чтобы ты мне мозг не выносила. Но инвестиция прогорела. Проект закрыт. Снимай, иначе я сдам их в ломбард вместе с твоей шубой, чтобы закрыть дыры в бюджете, которые ты наделала за этот месяц.
Кристина задрожала. Она поняла, что он не шутит. В его глазах не было привычной мягкости, которую она так удачно эксплуатировала годами. Там была пустота. С дрожащими руками, всхлипывая и размазывая по лицу остатки косметики, она потянулась к мочке уха. Золотая застежка с бриллиантом щелкнула.
— Ненавижу тебя, — шептала она, бросая серьги на кровать. — Жмот. Урод. Чтоб ты сдох со своими деньгами.
Она стянула браслет, чуть не порвав цепочку, и швырнула его в мужа. Серебро звякнуло о пряжку его ремня и упало на пол.
— Взаимно, дорогая, — Максим наклонился, подбирая украшения. Он сгреб их в кулак, чувствуя холод металла, который когда-то покупал с любовью, выбирая, желая порадовать. Теперь это был просто лом. Ликвидный актив.
Он выпрямился, глядя на жену, которая стояла перед ним босая, растрепанная, лишенная своих доспехов, своего транспорта и своих денег.
— Вот теперь ты выглядишь на ту сумму, которую реально стоишь, — бросил он, разворачиваясь к выходу из спальни. — Добро пожаловать в реальный мир, Кристина. Завтра подъем в семь утра. Будем искать тебе вакансии. Говорят, в «Пятерочке» всегда нужны кассиры.
Он вышел в коридор, оставив её одну посреди руин её глянцевой жизни. Но финал был еще впереди. Ночь только начиналась, и Максим знал, что спать ему сегодня не придется.
Максим вышел на кухню, чувствуя, как адреналин, бурливший в крови последние полчаса, начинает уступать место холодной, свинцовой усталости. Руки всё еще подрагивали — не от страха, а от того перенапряжения, когда организм работает на пределе, сжигая ресурсы. Он посмотрел на перевернутое мусорное ведро и размазанную по полу пиццу. Убирать он не стал. Это теперь был памятник их прошлой жизни.
Желудок снова свело голодной судорогой. Организм требовал топлива, несмотря на то, что мозг был занят войной. Максим подошел к плите. В холодильнике, как он помнил, оставалось три яйца. Он достал их, разбил на сковородку, даже не добавляя масла. Скворчание яичницы в тишине квартиры прозвучало неестественно громко, как выстрелы.
В дверном проеме показалась Кристина. Она выглядела жалко: размазанная тушь превратила её глаза в черные провалы, волосы спутались, а шелковый халат, который она так берегла, теперь казался просто мятой тряпкой. Она шмыгнула носом, глядя на то, как Максим солит желтки. Запах еды, простой и горячей, ударил ей в нос, пробуждая примитивный инстинкт.
— Ты готовишь? — спросила она сиплым голосом, в котором всё еще сквозила надежда на то, что буря миновала. Она сделала шаг к шкафчику с тарелками. — Я тоже есть хочу. С утра только салат ела.
Максим медленно повернулся к ней, не выпуская лопатку из рук. В его взгляде не было ни тепла, ни злорадства — только глухая стена.
— Положи тарелку на место, — сказал он тихо, но так, что Кристина замерла с протянутой рукой.
— В смысле? — она моргнула, не понимая. — Там же три яйца. Макс, не будь идиотом. Я голодная.
— Это мои яйца. Я их купил, — Максим ловко перекинул яичницу прямо со сковороды в свою тарелку. — И газ, на котором они жарились, оплатил я. И свет, который сейчас горит, тоже оплачиваю я. А ты, Кристина, сегодня не заработала даже на корочку хлеба.
Он сел за стол, пододвинул к себе тарелку и начал есть, жадно отламывая куски хлеба. Кристина смотрела на него, открыв рот. Её мир, в котором еда появлялась в холодильнике сама собой, а ужин был обязательным ритуалом служения мужа, рухнул окончательно.
— Ты серьезно будешь жрать у меня на глазах, пока я голодаю? — прошипела она, чувствуя, как к горлу подкатывает новый ком истерики. — Это уже садизм, Максим! Это пытка!
— Это не пытка. Это демоверсия твоей новой жизни, — Максим прожевал, глотнул воды прямо из графина и вытер рот тыльной стороной ладони. — Привыкай. С сегодняшнего дня мы живем по новым правилам. Коммунизм закончился. Наступает жесткий капитализм.
Он встал, подошел к кухонному столу, где валялась куча неоплаченных счетов, вытащил из ящика блокнот и ручку. Быстрыми, резкими движениями он набросал что-то на листе бумаги, вырвал его с треском и с размаху прилепил на магнит к дверце холодильника.
— Читать умеешь? Ознакомься.
Кристина подошла ближе, щурясь от яркого света. На листке крупными, угловатыми цифрами было выведено: «Аренда комнаты (твоя доля) — 25 000 руб. Коммунальные услуги (свет, вода, интернет) — 5 000 руб. Питание — раздельное. Уборка мест общего пользования — по графику. Срок оплаты — 1-е число каждого месяца».
— Ты спятил? — прошептала она, глядя на цифры как на приговор. — Какая аренда? Это наша квартира! Мы в браке!
— Квартира куплена мной до брака, дорогая. Ты здесь прописана, но жить бесплатно я тебе больше не позволю. Не нравится — съезжай. К маме, к подругам, на вокзал — мне плевать. Хочешь жить здесь? Плати.
— Чем?! — заорала она, срываясь на визг. — Ты заблокировал все карты! Ты забрал машину! У меня нет ни копейки!
— А вот это уже твои проблемы, — Максим убрал грязную тарелку в раковину, но мыть не стал. Теперь каждый сам за себя. — Руки есть? Ноги есть? Голова, хоть и пустая, на месте. Завтра утром берешь ноги в руки и идешь искать работу.
Он подошел к ней вплотную. Кристина вжалась в холодильник, чувствуя холод металла спиной.
— Хочешь есть — иди работай кассиром, — рявкнул он ей в лицо, повторяя фразу, которая стала девизом этого вечера. — В «Макдоналдс», говорят, берут без опыта. Полы мыть в подъездах тоже можно, там образование не нужно. Заработаешь — купишь себе еды. А пока — приятного аппетита воздухом.
Максим развернулся и вышел из кухни, оставив её наедине с гудящим холодильником и списком долгов. Он прошел в гостиную, достал из шкафа подушку и плед. Демонстративно кинул их на диван.
— Спальню можешь оставить себе. Пока что. Это входит в стоимость аренды, — бросил он через плечо. — Но в мою комнату не входить. И к моим вещам не прикасаться. Увижу, что взяла хоть кусок моего сыра или мой шампунь — вылетишь за дверь в чем мать родила.
Кристина стояла в кухне, обхватив себя руками. Холод пробирал до костей. Она слышала, как Максим в гостиной устраивается на диване, как щелкнул выключатель, погружая квартиру в полумрак. Из спальни тянуло удушливым запахом разлитых духов, в коридоре валялись осколки её прошлой жизни, а в животе урчало от голода.
Она попыталась открыть холодильник, надеясь найти хоть что-то, что Максим проглядел. Но полки были девственно чисты, если не считать его банки с энергетиком и одинокой пачки масла. Вся еда теперь принадлежала ему. Он не стал запирать дверцу на замок, он сделал хуже — он запер её страхом. Она знала, что если возьмет хоть крошку, он выполнит угрозу.
— Ненавижу… — всхлипнула она, сползая по стенке на пол, прямо рядом с мусорным ведром, где лежала её пицца. — Тварь… Какая же ты тварь…
Но Максима это уже не волновало. Лежа на жестком диване и глядя в темный потолок, он впервые за много лет чувствовал странное, пугающее, но такое желанное спокойствие. Паразит был отделен от тела. Больно, с кровью, но операция прошла успешно.
В квартире повисла тяжелая, гнетущая тишина, в которой слышались только тихие всхлипывания с кухни и размеренное дыхание человека, который наконец-то перестал быть банкоматом и снова стал собой. Завтра будет новый день. И для кого-то он начнется с кофе, а для кого-то — с поиска вакансий в разделе «разнорабочие»…
