— Володя, нам нужно серьезно поговорить о пересмотре моего трудового договора, — голос Светланы звучал ровно, с легкой хрипотцой после долгого сна. Она сидела за кухонным столом, лениво помешивая ложечкой остывший чай, и даже не подняла глаз на мужа, который в панике рылся в холодильнике.
Владимир замер, держа в руке банку с остатками засохшего хрена. Это было единственное съедобное, что он нашел на полках, помимо пачки кетчупа и сморщенного лимона. Он медленно закрыл дверцу холодильника и обернулся. Светлана выглядела безупречно даже в полдень: шелковый халат цвета пыльной розы, патчи под глазами, идеально уложенные волосы. Она была похожа на дорогой предмет интерьера, который требовал постоянного ухода, но не нес никакой функциональной нагрузки.
— Трудового договора? — переспросил Владимир, чувствуя, как от голода начинает подсасывать под ложечкой. — Ты устроилась на работу, Света? Я что-то пропустил?
— Не паясничай, — она отставила чашку и наконец посмотрела на него. В её взгляде читалась снисходительность начальника к нерадивому подчиненному. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Рыночная ситуация изменилась. Инфляция за полгода скакнула, цены на услуги выросли. Мой маникюр подорожал на двадцать процентов, фитнес — на пятнадцать. А сумма, которую ты выделяешь мне ежемесячно, осталась прежней. Это экономически необоснованно.
Владимир усмехнулся, но улыбка вышла кривой и злой. Он подошел к столешнице, где стояла грязная сковородка, оставшаяся, судя по засохшему жиру, еще с позавчерашнего вечера, когда он сам жарил себе яичницу.
— Экономически необоснованно, говоришь? — он провел пальцем по слою пыли на микроволновке и показал грязный палец жене. — А вот это обоснованно? Света, я опаздываю на встречу. Я ищу завтрак. Или хотя бы чистую кружку, чтобы выпить кофе. Но в раковине гора посуды, а в холодильнике мышь повесилась. И в этот момент ты говоришь мне про инфляцию?
— Это бытовые мелочи, Володя, не переводи тему, — отмахнулась она, словно он сказал какую-то глупость. — Я говорю о моем статусе. Быть женой успешного мужчины — это работа. Я должна выглядеть соответствующе. Я твоя визитная карточка. Если я буду ходить с отросшими корнями и в дешевых вещах, что о тебе подумают партнеры? Ты платишь за имидж. И сейчас этот имидж стоит дороже. Мне нужна индексация. Минимум на тридцать процентов.
Владимир почувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, закипает тяжелая, горячая злость. Это было не просто раздражение. Это было прозрение. Он смотрел на женщину, с которой жил пять лет, и видел перед собой абсолютно чужого, расчетливого человека, который даже не пытался имитировать заботу.
Он медленно подошел к столу, выдвинул стул и сел напротив неё. Светлана слегка отодвинулась, поморщившись от запаха его дешевого одеколона — единственного, который он успел купить, потому что его любимый парфюм закончился неделю назад, а новый она так и не заказала, хотя обещала.
— Ты называешь это зарплатой, — тихо начал он, глядя ей прямо в глаза. — Ты считаешь, что я плачу тебе за присутствие. Хорошо. Давай разберем твой функционал. Во сколько ты сегодня встала?
— В одиннадцать, — дернула плечом Светлана. — Я плохо спала, у меня был стресс из-за новостей. Тебе не понять, у тебя нервная система как у носорога.
— В одиннадцать, — повторил он. — А я встал в семь. Сам погладил себе рубашку, потому что та, которую я просил подготовить с вечера, так и валяется в корзине для белья. Сам сварил себе отвратительный растворимый кофе, потому что зерновой ты забыла купить. И сейчас я поеду зарабатывать деньги, часть из которых ты требуешь.
— Я создаю атмосферу! — перебила она, начиная злиться. — Я вдохновляю тебя! Ты думаешь, домработница даст тебе ту энергию, которую даю я? Ты мелочный, Владимир. Ты считаешь каждую копейку, как базарная бабка. Я прошу всего лишь поднять ставку до приемлемого уровня!
Владимир резко встал. Стул с грохотом отъехал назад, но он даже не обратил на это внимания. Его лицо побагровело. Чаша терпения, которая наполнялась по капле последние полгода, переполнилась и треснула.
— Ты требуешь увеличить тебе «зарплату жены»? За что? За то, что ты спишь до обеда? У меня на работе за такие результаты увольняют по статье! Ни копейки больше не дам, пока не увижу горячий ужин и выглаженные рубашки! Я тебе не спонсор, я муж, и я требую уважения! — рявкнул он так, что ложечка в чашке Светланы звякнула.
Светлана опешила. Она привыкла к его ворчанию, к его усталым просьбам, но такого тона она не слышала никогда. Однако страха в её глазах не было — только холодное, надменное удивление.
— Не повышай на меня голос, — процедила она, сузив глаза. — Ты сейчас разговариваешь не со своими грузчиками. Если ты думаешь, что можешь шантажировать меня едой, ты ошибаешься. Я не кухарка и не прачка. Мы живем в двадцать первом веке. Если тебе нужен борщ — иди в столовую. А я женщина, а не обслуживающий персонал. И если ты отказываешься выполнять свои финансовые обязательства, у меня будет стресс. А мой стресс стоит очень дорого, Володя.
Владимир смотрел на неё и понимал, что слова здесь бессильны. Перед ним сидел профессиональный потребитель, уверенный в своей правоте. Он молча достал бумажник. Светлана победно улыбнулась, решив, что он, как обычно, сдался и сейчас отсчитает купюры, чтобы погасить конфликт.
Но Владимир раскрыл бумажник, достал оттуда банковскую карту, которой обычно расплачивалась Светлана, и, не говоря ни слова, убрал её во внутренний карман пиджака. Затем достал пару крупных купюр, которые обычно оставлял на тумбочке «на хозяйство», и вернул их обратно в отделение для наличных.
— Что ты делаешь? — улыбка сползла с лица Светланы. — Ты рехнулся? Мне сегодня нужно к косметологу! Запись за месяц!
— У тебя стресс? — спокойно спросил Владимир, застегивая пиджак. — Лечи его сном. Это бесплатно. Финансирование заморожено. Полностью. До тех пор, пока я не увижу, за что я плачу. Хочешь денег? Заработай. Или здесь, у плиты с тряпкой, или на стороне. Выбор за тобой.
Он развернулся и пошел в прихожую. Светлана вскочила, опрокинув стул.
— Ты не посмеешь уйти вот так! — крикнула она ему в спину. — Володя, верни карту! Это экономическое насилие! Я ничего не буду делать в этом доме под давлением! Ты пожалеешь!
Владимир не ответил. Он надел туфли, проверил ключи и вышел из квартиры. Замок щелкнул сухо и категорично, отсекая его от истерики, назревающей за дверью. Впервые за долгое время он уходил на работу не с чувством вины, что мало уделяет внимания жене, а с мрачным удовлетворением человека, который наконец-то начал наводить порядок в собственном бизнесе. Только на этот раз бизнесом была его семья.
Весь день на работе Владимир ловил себя на мысли, что ждет вечера с какой-то мазохистской тревогой. Надежда — чувство живучее, но глупое. Где-то в глубине души, под слоями обиды и усталости, теплилась вера в то, что утренний скандал стал для Светланы холодным душем. Что он придет, а дома пахнет хотя бы жареной картошкой, а в прихожей не валяются её кроссовки, словно их сбросили в полете.
Но когда ключ повернулся в замке, его встретила тишина и спертый воздух непроветриваемого помещения. Чуда не произошло. Кроссовки валялись на том же месте, образуя баррикаду у порога, а поверх них теперь громоздилась еще и курьерская коробка из интернет-магазина, которую Светлана, видимо, забрала у курьера, но поленилась разобрать или хотя бы убрать в шкаф.
Владимир перешагнул через завал, снял ботинки и прошел в гостиную. Светлана лежала на диване в позе умирающего лебедя. На лице у неё была тканевая маска с принтом мордочки панды, что в данной ситуации выглядело не мило, а зловеще. В руках она держала смартфон, но, увидев мужа, демонстративно отложила его и скрестила руки на груди, не меняя горизонтального положения.
— Я ждала извинений в обед, — произнесла она глухим из-за маски голосом. — Но ты решил играть в молчанку. Что ж, твой выбор. У нас итальянская забастовка, Володя.
— Забастовка? — Владимир расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чувствуя, как шею сдавливает невидимый обруч. — И в чем она заключается? В том, что ты продолжаешь лежать, как и последние два года? По-моему, это не забастовка, это стабильность.
— Не язви. Забастовка заключается в полном отказе от выполнения любых функций до восстановления финансирования и принесения официальных извинений за моральный ущерб, — отчеканила она заученную фразу, явно вычитанную в каком-то паблике по психологии отношений. — Я сегодня пальцем не пошевелила. Ни уборки, ни заказа продуктов, ни-че-го. Посмотри вокруг. Нравится? Это демо-версия твоей жизни без меня.
Владимир медленно обвел взглядом комнату. Пыль на телевизоре, брошенный на кресле плед, фантики от конфет на журнальном столике.
— Демо-версия ничем не отличается от полной версии, Света, — сухо констатировал он. — Разница только в том, что сегодня я сэкономил пять тысяч рублей, которые обычно улетали тебе на карту «на булавки».
Он развернулся и пошел на кухню, не дожидаясь её ответа. Желудок сводило от голода. В пакете, который он принес с собой, лежал хороший кусок мраморной говядины, пучок розмарина и бутылка красного сухого. Он купил это в дорогом супермаркете у офиса, повинуясь внезапному порыву.
На кухне царил хаос. Утренняя грязная чашка Светланы так и стояла на столе, прилипнув сладким ободком к скатерти. В раковине гора посуды стала, кажется, еще выше. Владимир, не говоря ни слова, сдвинул грязные тарелки в сторону, освобождая себе пятачок чистого пространства. Он достал тяжелую чугунную сковородку, которую когда-то подарила ему мама и которую Светлана ненавидела за «неэстетичный вид».
Щелкнул пьезоподжиг, вспыхнуло голубое пламя. Владимир действовал методично и спокойно, полностью игнорируя бардак вокруг. Он вымыл мясо, обсушил его бумажным полотенцем, щедро посыпал крупной солью и перцем.
Через пять минут по квартире поплыл умопомрачительный запах жареного мяса, чеснока и трав. Это был запах сытой, уверенной жизни, запах, от которого у любого нормального человека начинают течь слюнки.
Светлана появилась в дверях кухни, когда Владимир уже переворачивал стейк. Маску она сняла, лицо было слегка припухшим и недовольным. Она явно проголодалась — её «забастовка» включала в себя и отказ от заказа еды, так как карты были у мужа, а свои накопления она тратить принципиально не собиралась.
Она села за стол, отодвинув свою грязную чашку, и выжидающе посмотрела на шипящую сковороду.
— Ты решил загладить вину ужином? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал безразлично, хотя глаза жадно следили за куском мяса. — Ну что ж, это хорошее начало. Я люблю medium rare, надеюсь, ты не пересушил.
Владимир молча достал из шкафа одну большую тарелку. Одну вилку. Один нож. И один бокал.
— Я готовлю себе, Света, — спокойно ответил он, выкладывая золотистый, истекающий соком стейк на тарелку. — У нас же забастовка. А во время забастовки предприятие не кормит бастующих сотрудников. Это закон рынка.
— Ты что, серьезно? — её брови поползли вверх. — Ты будешь жрать у меня на глазах, а я должна смотреть?
— Почему же «жрать»? Я буду ужинать. После тяжелого рабочего дня, — Владимир сел за стол, налил себе вина и отрезал первый кусок. Мясо было идеальным — розовым внутри, с хрустящей корочкой. Он отправил кусок в рот и медленно, с наслаждением прожевал. — А ты, раз уж объявила блокаду, должна соответствовать. Революционеры, насколько я помню, голодали за идею.
— Ты садист, — прошептала Светлана, глядя на то, как он макает кусок мяса в мясной сок. В её животе предательски заурчало, громко, на всю кухню. — Ты унижаешь меня едой. Это низко, Владимир. Это недостойно мужчины.
— Недостойно мужчины — это приходить в хлев, который ты называешь домом, и выслушивать претензии от женщины, которая считает себя призом, — парировал он, не поднимая глаз от тарелки. — Ты хотела равноправия? Ты хотела деловых отношений? Пожалуйста. Ты не выполнила свою часть договора — не обеспечила быт. Я не выполнил свою — не обеспечил тебя ресурсами. Мы квиты.
— Я не ела с утра! — вдруг сорвалась она на визг, стукнув ладонью по столу. — Ты заблокировал карты! Я не смогла заказать даже салат! Ты хочешь, чтобы я умерла от голода?
— В шкафу есть гречка, — Владимир указал ножом на верхнюю полку. — Есть макароны. Вода в кране бесплатная. Газ я оплатил. Можешь сварить себе кашу. Ах да, для этого же нужно встать, взять кастрюлю, помыть её… Проблема.
Светлана вскочила. Её трясло от бешенства и унижения. Она привыкла, что Владимир всегда уступал, всегда сглаживал углы, всегда бежал с подношением, стоило ей надуть губы. А сейчас перед ней сидел чужой человек, который спокойно пережевывал ужин, глядя сквозь неё.
— Подавись своим мясом! — выплюнула она. — Я не притронусь к твоей подачке, даже если ты на коленях будешь умолять! Завтра ты приползешь, Володя. Когда поймешь, что потерял меня. Но ценник вырастет вдвое! Слышишь? Вдвое!
Она вылетела из кухни, громко шаркая тапками. Через секунду хлопнула дверь спальни. Владимир остался один в компании грязной посуды и остывающего, но всё еще вкусного стейка. Он сделал глоток вина. Вкус был терпким, вяжущим. Странно, но совести он не чувствовал. Только холодную, звенящую пустоту и понимание, что перемирия не будет. Война только началась, и пленных в ней брать никто не собирался.
Субботнее утро началось не с запаха кофе и даже не с привычного жужжания кофемашины, а с нервного стука наманикюренных ногтей по экрану смартфона. Светлана стояла в прихожей, уже полностью одетая: бежевый тренч, сумка через плечо, идеальная укладка. Она собиралась в салон — единственное место, где её еще воспринимали как королеву, а не как нахлебницу. Мастер маникюра ждала её к двенадцати, но приложение такси предательски выдавало ошибку оплаты.
— «Недостаточно средств», — вслух прочитала она, чувствуя, как внутри разливается холодная волна паники. — Да вы издеваетесь!
Она попробовала другую карту. Снова отказ. Попробовала оплатить с общего счета, к которому у неё был доступ последние три года. «Операция отклонена банком». Светлана сжала телефон так, что побелели костяшки. Это была не техническая ошибка. Это была война.
Она ворвалась в гостиную, не разуваясь. Владимир сидел за столом, обложенный какими-то бумагами, и что-то сосредоточенно считал на калькуляторе в смартфоне. Вид у него был спокойный, даже умиротворенный, что взбесило Светлану еще больше.
— Ты что творишь? — закричала она, бросая сумку на диван. — Почему на картах ноль? Я не могу вызвать такси! Меня ждут в салоне, я записана за две недели! Ты хочешь, чтобы я опозорилась перед мастером?
Владимир медленно поднял голову. В его взгляде не было ни вины, ни раздражения. Только сухой, почти медицинский интерес.
— В салоне? — переспросил он, словно речь шла о полете на Марс. — А на какие средства ты планировала там расплачиваться?
— На наши! — выплюнула она. — Это общий бюджет! Ты обязан обеспечивать мои потребности! Я женщина, я должна ухаживать за собой, чтобы ты, козел, мог мной гордиться! Разблокируй карты немедленно!
Владимир отложил телефон и взял листок бумаги, исписанный мелким почерком.
— Присядь, Света. Нам нужно сверить бухгалтерию.
— Я никуда не сяду! Я опаздываю!
— Ты уже никуда не едешь, — жестко оборвал он её, и в его голосе звякнул металл. — Сядь.
Светлана, сама от себя не ожидая, опустилась на край кресла. Ноги вдруг стали ватными. Владимир подвинул к ней листок.
— Смотри внимательно. Я тут на досуге посчитал рыночную стоимость твоего нахождения в этой квартире. Давай по пунктам. Домработница, приходящая два раза в неделю, стоит около пяти тысяч за выход. В месяц — сорок тысяч. Ты убираешься? Нет. Значит, вычеркиваем. Повар. Закупка продуктов, готовка разнообразного меню. Еще тысяч тридцать-сорок. Ты готовишь? Нет. Вчера я ел стейк, который пожарил сам, а ты грызла сухие хлебцы. Вычеркиваем.
— Ты меряешь отношения деньгами? — прошептала она, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Ты жалок. Это низость!
— Я меряю вклад, Света, — продолжал он, игнорируя её выпад. — Идем дальше. Секс. Эмоциональная поддержка. Тут сложнее оценить, но учитывая, что последние полгода у тебя «голова болит», «Меркурий ретроградный» или просто «нет настроения», этот пункт тоже стремится к нулю. Итого: твой КПД в этой семье — отрицательный. Ты потребляешь ресурсов на сто пятьдесят тысяч в месяц, а отдачи — ноль. Любой бизнес-проект с такими показателями закрывается.
— Я тебе не бизнес-проект! — взвизгнула она. — Я живой человек! Я твоя жена! Где твоя мужская щедрость? Где твое «быть опорой»? Ты превратился в скупого рыцаря, который трясется над каждой копейкой! Настоящий мужчина никогда бы так не поступил! Настоящий мужчина делает так, чтобы его женщина была счастлива, а не тычет ей в нос калькулятором!
Владимир усмехнулся. Это была не добрая усмешка, а гримаса разочарования.
— Настоящий мужчина, Света, это очень удобная манипуляция. Как только тебе что-то нужно, я должен быть «настоящим мужчиной». А когда мне нужно чистую рубашку или элементарное «спасибо» вместо претензий — ты сразу «современная женщина», которая никому ничего не должна. Так не работает. Двойные стандарты закончились.
Он встал, подошел к окну и посмотрел на улицу, где кипела жизнь, в которой люди работали, чтобы что-то иметь.
— Ты говорила про инфляцию? — он обернулся к ней спиной к окну, и его лицо оказалось в тени. — Так вот, инфляция коснулась и моего терпения. Оно обесценилось. Ты хотела повышения зарплаты жены? Я тебя услышал. Но я провел аудит и понял, что переплачиваю. С сегодняшнего дня мы переходим на хозрасчет.
— Что это значит? — Светлана смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас. Она вдруг осознала, что у неё нет наличных даже на метро. В кошельке лежала только скидочная карта Рив Гош и пара старых чеков.
— Это значит, что я оплачиваю квартиру, коммунальные услуги и базовый набор продуктов: крупы, картошка, курица, сезонные овощи. Всё остальное — косметика, такси, фитнес, кафе, твои бесконечные курсы по дыханию маткой — за твой счет.
— Но у меня нет денег! — голос её сорвался на хрип. — Я не работала три года! Ты сам сказал: «Занимайся домом, создавай уют». Я и занималась… собой! Чтобы радовать твой глаз!
— Глаз уже не радуется, Света. Глаз видит наглую иждивенку. Устройся на работу. Вон, в «Пятерочку» через дорогу требуются кассиры. Или администратором в твой любимый салон, может, скидку дадут.
— Ты унижаешь меня… — слезы всё-таки брызнули из глаз, размазывая тушь, но это были слезы ярости, а не раскаяния. — Ты специально это делаешь, чтобы сломать меня! Чтобы я ползала перед тобой!
— Нет, — Владимир устало потер переносицу. — Я просто закрываю кран. Ты объявила забастовку? Отлично. Я объявляю локаут. Ресурсы заблокированы. Блокада, Света. Полная экономическая блокада до тех пор, пока не начнется конструктивный диалог или пока ты не съедешь.
— Я никуда не поеду! Это и мой дом!
— Живи, — пожал плечами он. — Но интернет я через час отключу. Пароль сменю. Подписку на онлайн-кинотеатр я уже отменил. Твой телефон — на моем корпоративном тарифе, завтра я его заблокирую. Будешь пользоваться голубиной почтой. Добро пожаловать в реальный мир, дорогая. В мир, где за всё надо платить.
Светлана сидела в кресле, сжавшись в комок. Её красивый, ухоженный мир рушился, как карточный домик. Она смотрела на мужа и не узнавала его. Этот спокойный, расчетливый циник был страшнее любого скандалиста с битьем посуды. Он не кричал, он просто выключал её жизнь, рубильник за рубильником. И самое страшное — она понимала, что ей нечем крыть. В её руке был только бесполезный айфон и ноль рублей на счету.
Прошло три дня. Квартира, некогда напоминавшая глянцевую картинку из журнала про дизайн, превратилась в поле позиционной войны. Мусорное ведро переполнилось настолько, что пакеты с отходами стояли рядом, источая кисловатый запах гниющих фруктов. Пыль на черном лаке тумбы под телевизором лежала плотным серым войлоком, на котором можно было рисовать пальцем.
Светлана сидела на кухне в темноте. Она не включала свет, словно стараясь слиться с мраком, который теперь царил не только в углах, но и в её жизни. За эти дни она прошла все стадии: от ярости до торга, пытаясь манипулировать мужем через соцсети (пока был мобильный интернет), выкладывая статусы о «тиранстве» и «абьюзе». Но трафик закончился, вай-фай был запаролен, а Владимир оставался глух к её цифровым истерикам, так как просто отписался от неё везде.
Замок входной двери щелкнул. Владимир вошел в квартиру, неся в руках тяжелый пакет и небольшую картонную коробку. Он даже не посмотрел в сторону кухни, где в темноте угадывался силуэт жены. Он прошел в спальню, но Светлана, словно хищник, почуявший добычу, метнулась за ним.
— Ты долго будешь продолжать этот цирк? — её голос был сухим и колючим, как наждачная бумага. — У меня закончилась мицеллярная вода. Мне нечем смыть остатки косметики. В холодильнике пусто. Ты добиваешься, чтобы я начала воровать еду?
Владимир поставил коробку на пол. В ней звякнул металл. Он медленно снял пиджак, аккуратно повесил его в шкаф и только потом повернулся к ней.
— Воровать у кого? — спокойно спросил он. — У себя? Это глупо. А у меня воровать не получится.
Он достал из коробки врезной замок с ключами и дрель. Светлана отступила на шаг, её глаза округлились.
— Что ты делаешь?
— Зонирую пространство, — буднично ответил Владимир, вставляя сверло в патрон. — Раз мы теперь не семья, а вынужденные соседи, нужно соблюдать правила общежития. Эта комната теперь моя. Я врезаю замок. Твоя территория — гостиная. Диван там раскладывается, спать можно. Вещи свои заберешь сейчас, я дам тебе десять минут.
— Ты выгоняешь меня из спальни? — она задохнулась от возмущения. — Это моя кровать! Я выбирала этот матрас! Ты не имеешь права!
— Имею. Я собственник квартиры, ты здесь прописана. Право пользования жилым помещением у тебя есть, но право пользования моей кроватью и моим личным пространством ты утратила вместе с потерей квалификации жены. Время пошло, Света. Через десять минут я начинаю сверлить, и пыль полетит на твои платья.
Светлана стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она хотела броситься на него, разцарапать это спокойное, равнодушное лицо, но понимала, что физическая сила не на её стороне. А главное — она видела в его глазах абсолютную пустоту. Там не было ни любви, ни ненависти, ни даже жалости. Он смотрел на неё как на предмет мебели, который мешает ремонту.
— Ты мразь, Володя, — прошипела она, хватая охапку одежды из шкафа. — Ты мелочная, злобная мразь. Ты думаешь, ты победил? Ты просто показал, что ты не мужик. Ты жалок со своей дрелью и замками!
— Пять минут, — Владимир демонстративно посмотрел на часы. — И, кстати, насчет еды. Я купил себе мини-холодильник. Он будет стоять у меня в комнате под замком. Большой на кухне можешь использовать для своих нужд. Если, конечно, найдешь, чем его заполнить.
Светлана швырнула вещи на пол в коридоре. Она металась между спальней и гостиной, перетаскивая свои многочисленные баночки, коробки с обувью, вешалки. Она создавала хаос, пытаясь хоть как-то задеть его, но Владимир стоял у окна и листал ленту новостей, полностью игнорируя её суету.
Когда дверь спальни наконец закрылась перед её носом и зажужжала дрель, вгрызаясь в дорогое дерево, Светлана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это был не просто звук ремонта. Это был звук окончательного разрыва.
Через полчаса Владимир вышел из комнаты. Дверь теперь украшал новенький, блестящий хромом замок. Он запер его на ключ, положил связку в карман джинсов и прошел на кухню. Светлана сидела на диване в гостиной, окруженная горами тряпья, похожая на беженку в собственном доме.
— Я подам на алименты! — крикнула она ему вслед. — Я докажу, что я нетрудоспособна из-за депрессии, которую ты мне устроил! Ты будешь платить мне до конца жизни!
Владимир остановился в дверном проеме кухни. Он достал из пакета контейнер с едой из ресторана — сегодня он даже не стал готовить, чтобы не пересекаться с ней у плиты.
— Нетрудоспособность надо доказывать врачам, Света, — он говорил тихо, но каждое слово падало тяжело, как камень. — А у тебя здоровье, как у космонавта. Ты просто обленилась и потеряла берега. Ты требовала увеличить зарплату жены? Так вот, я подписываю приказ о твоем сокращении. Штатная единица упразднена. Выплаты прекращены.
— Я никуда не уйду! — завизжала она, вскакивая с дивана. — Я буду жить здесь назло тебе! Я буду водить мужиков! Я устрою тебе ад! Ты пожалеешь, что связался со мной!
Владимир открыл контейнер. Запах тайского карри наполнил затхлый воздух квартиры.
— Води кого хочешь, — он пожал плечами, отправляя в рот кусок курицы. — Только предупреди их, что вход платный. Тебе же нужны деньги на маникюр? Вот и начни монетизировать свои таланты. А мне плевать. Для меня ты теперь просто неприятный шумовой фон. Как ремонт у соседей или лай собаки за окном. Бесит, но жить можно.
Он вернулся в свою комнату, где теперь был его личный бункер: кровать, рабочий стол, мини-бар и тишина. Дверь захлопнулась, и два оборота ключа отрезали его от женщины, которую он когда-то любил.
Светлана осталась одна в полутемной гостиной, среди разбросанных вещей. Она схватила тяжелую хрустальную вазу — подарок его матери — и со всей силы швырнула её в закрытую дверь спальни. Ваза разлетелась на тысячи осколков, усеяв пол сверкающей крошкой. Грохот был страшный.
Но из-за двери не донеслось ни звука. Владимир даже не перестал жевать. Он просто надел наушники, включил музыку и вычеркнул её из своей реальности.
В квартире повисла не тишина, а плотная, вязкая ненависть. Светлана поняла, что её «зарплата» закончилась навсегда. Она осталась в пустой квартире, без денег, без еды, с кучей бесполезных тряпок и с мужем, который стал для неё чужим и опасным, как айсберг. Сказка о красивой жизни разбилась, как та ваза, и собрать её было уже невозможно. Начиналась долгая, холодная зима совместного проживания двух врагов…
