— Положи на место, Олеся. Это теперь документ!
Нина Викторовна аккуратно, кончиками пальцев, пододвинула к себе старый, потрепанный журнал.
— Документ? — Олеся нервно хохотнула. — Вы серьезно, Нина Викторовна? Мы же просто сидели, обсуждали, куда Пашку летом везти…
— У вас, оказывается, есть лишние триста тысяч на Мальдивы, — рявкнула Нина Викторовна. — А раз они лишние, значит, пришло время закрывать старые счета!
Олеся опешила.
— Какие счета? Мы вам что-то должны? Дима брал у вас в долг и не сказал мне? — Олеся лихорадочно соображала, на что муж мог занять такую сумму.
Машина? Нет, брали в кредит. Ремонт? Вроде своими силами справлялись.
— Дима — мой сын, он по определению не может быть мне должен, — свекровь открыла тетрадь на первой странице. — А вот ты должна понимать: бесплатный сыр бывает только в мышеловке.
Ты, дорогая моя, всё это время жила на всём готовом, принимая мою помощь как должное. За спиной моего сына, за счёт моих ресурсов.
Олеся всё еще не понимала, куда клонит свекровь.
— Вы про те случаи, когда забирали Павлушу из сада? Или про кабачки с дачи? Вы хотите, чтобы я оплатила овощи по рыночной цене?
— Не паясничай, — Нина Викторовна поправила очки в тонкой золотистой оправе. — Смотри сюда.
Сентябрь две тысячи восемнадцатого года. Конверт на выписку. Шелковый, с кружевом. Семь тысяч четыреста рублей. Чека не осталось, но я записала цену сразу в магазине.
Дальше. Коляска-трансформер. Я давала Диме наличными сорок две тысячи. Ты тогда сказала «ой, спасибо, мама», и на этом всё закончилось.
А благодарность, Олеся, должна иметь материальное выражение.
Олеся смотрела на ровные столбики цифр, выведенные каллиграфическим, почти чертежным почерком. В глазах начало рябить.
— Вы записывали всё? — поразилась она. — Каждую погремушку? Каждый чепчик?
— Да, записывала, — отрезала Нина Викторовна. — Шесть лет я вкладывала в вашего ребенка не только душу, но и деньги.
Мои личные деньги, которые я могла бы потратить на санатории или золото.
Итоговая сумма в конце тетради, можешь ознакомиться. Там всё честно, с учётом скидок, если они были.
Олеся послушно потянулась за тетрадью.
— Вы посчитали даже памперсы? — Олеся перелистнула страницу, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — «Двенадцатое ноября, две пачки по акции — тысяча девятьсот рублей».
Нина Викторовна, Павлуше тогда было три месяца! Вы же сами их принесли, сказали, что мимо магазина проходили! Мы ведь не просили! Дима тогда еще сказал, что у нас полная кладовка запасов.
— Проходила. И купила. На свои деньги, между прочим, — свекровь сложила руки на груди. — Ты тогда жаловалась, что Диме задержали премию.
Я вошла в положение. Я проявила милосердие. Но это не значит, что я об этих деньгах забыла!
— Но это же внук! Ваш единственный внук! Погодите, вы и подарки записали?
— Подарок, о котором можно забыть — это шоколадка. А всё, что обеспечивает жизнедеятельность и развитие — это инвестиция.
И я хочу, чтобы эти деньги пошли на его же образование, когда он подрастет.
Но лежать они должны у меня! Чтобы вы их не профукали на свои отели и совершенно не нужные каникулы.
Олеся вскочила.
— Дима знает? Он видел вот это?
— Дима взрослый мальчик, он поймет маму. И я уверена, что он меня не осудит. Вы брали и не считали, а я считала.
— Да что мы брали?! — закричала Олеся, теряя самообладание. — Вы же сами навязывали эту помощь! Каждый божий раз!
«Олесенька, я куплю Паше комбинезон, я видела такой чудесный в бутике». «Олесенька, давайте я оплачу ему кружок по робототехнике, это так важно для развития мальчика».
Мы же говорили вам — не надо! Мы могли сами! Одежду купить попроще, пусть не в бутике, но сами!
— Могли, но не покупали, — парировала Нина Викторовна, её голос оставался ледяным. — Если бы я не вмешалась, ребенок бы у вас в обносках ходил.
Посмотри на свои сапоги — они стоят как три моих пенсии. Ты на себя денег не жалеешь, а на ребенке экономишь.
Приходится бабушке вмешиваться, чтобы мальчик не чувствовал себя обделенным.
Олеся задыхалась от возмущения. Перед глазами всплыли те самые сапоги — подарок мужа на тридцатилетие.
Она помнила, как долго Дима копил на них, как прятал коробку. И как Нина Викторовна тогда, на празднике, придирчиво осматривала кожу, цокала яз..ыком и говорила:
— Хорошая вещь! Носи, девочка, ты заслужила. Хоть раз в жизни обуешься как человек.
Олеся снова опустила взгляд в тетрадь.
— Тут почти миллион, — прошептала она. — Семьсот восемьдесят четыре тысячи семьсот пятьдесят рублей. За шесть лет.
Вы с ума сошли? Вы считали даже проезд в автобусе, когда везли его из поликлиники?
— Тридцать два рубля туда, тридцать два обратно, — кивнула Нина Викторовна. — Я в здравом уме и твердой памяти.
И я требую возврата. Хотя бы половины. Сейчас же! Остальное — в течение года.
— Я не дам вам ни копейки! — Олеся хлопнула ладонью по столу. — И Дима не даст. Это бред. Это просто… за гранью!
Вы понимаете, что вы сейчас делаете? Вы делаете все, чтобы о вашем существовании мы забыли!
— Ну-ну, — свекровь начала неспешно собирать свои вещи в сумочку. — Посмотрим, что скажет Дима, когда узнает, сколько его мать потратила за все эти годы, пока ты порхала как бабочка.
Я, между прочим, сделала всё, чтобы он мог спокойно работать, не отвлекаясь на бытовые проблемы. А ты в это время по салонам бегала…
— По каким салонам?! Я вышла из декрета, когда Паше было полтора года! Я пахала наравне с ним, ночами отчеты дописывала, пока ребенок спал!
— Не кричи. У меня от твоего визга мигрень начинается. Деньги жду до конца недели. Иначе я буду вынуждена поговорить с твоими родителями. Пусть знают, кого они воспитали.
Свекровь развернулась и ушла.
Дима, вернувшись домой, очень удивился — жена сидела в темноте в гостиной. На журнальном столике что-то тускло поблескивало.
— Лесь, ты чего? — Дима щелкнул выключателем. — Ого, на тебе лица нет… Что случилось? Пашка в порядке?
Олеся молча схватила со столика журнал и протянула ему.
— Что это? Опять мамины кулинарные рецепты? — Дима попытался улыбнуться, но, поймав взгляд жены, осекся.
— Почитай, Дим. Последние страницы. С сентября восемнадцатого года. Там вся наша семейная жизнь…
Дима начал листать. Сначала на его лице было недоумение, потом — легкая усмешка, которая быстро сменилась выражением недоумения.
— Велосипед трехколесный с ручкой — восемь тысяч пятьсот. Сборка — триста рублей… — Дима прочитал вслух и запнулся. — Сборка? Триста рублей? Она что, и за сборку с нас решила взять? Я же сам его собирал! Она только ключи подавала!
— Оказывается, это тоже «помощь» Дима, — глухо отозвалась Олеся. — Почитай дальше. Там есть графа «амортизация дачного инвентаря», когда Пашка в песочнице играл.
Дима сел на корточки перед женой, тетрадь дрожала в его руках.
— Лесь, это шутка какая-то? Розыгрыш? Может, это она для какой-то театральной постановки написала? У неё же в совете ветеранов вечно какие-то сценки…
— Она требует деньги, Дим. Прямо сейчас. Сказала, что раз у нас есть деньги на Мальдивы, значит, мы должны ей вернуть хотя бы половину суммы. Семьсот восемьдесят четыре тысячи, Дима. Мы должны ей за нашего сына.
— Путевки на Мальдивы — это твоя премия за год! — Дима вскочил. — Ты на неё пахала без выходных! Мы же три года никуда не ездили!
— А матери твоей всё равно. Она считает, что мы её обобрали. Она уверена, что содержала нас всех все эти шесть лет.
Дима закрыл тетрадь и с силой ударил ею по журнальному столику.
— Я сейчас ей позвоню. Это какой-то маразм! Она всегда экономила, но чтобы так?! Чтобы на внука долги записывать? Да я ей сам… я ей больше, чем она нам…
— Не звони, — Олеся обняла себя за плечи. — Поедем к ней завтра. Вместе. Я хочу посмотреть ей в глаза, когда она будет это всё объяснять тебе. Я хочу понять — она всегда нас так ненавидела или это пришло с возрастом?
Нина Викторовна встретила гостей неприветливо.
— А, явились… Проходите. Чай? Кофе? Только учтите, зерна нынче дорогие, я записываю расходы.
— Мам, какой чай? — Дима бросил тетрадь на стол в гостиной, прямо на кружевную салфетку. — Ты что устроила? Что это за список? Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
— Дима, не хами, — Нина Викторовна нахмурилась. — Я каждое свое слово подкрепила фактами. Я вела этот учет, чтобы вы видели: родительство — это ответственность и расходы. Вы привыкли, что блага падают с неба. А они падали из моего кармана.
— Мам, ты записала туда погремушку за двести рублей! Которую ты принесла, когда Пашке было пять дней от роду! Мы тогда только из роддома приехали, ты плакала от счастья, на руках его держала!
— А почему я должна дарить что-то людям, которые не ценят мой труд? — Нина Викторовна подняла бровь. — Олеся на прошлой неделе заявила, что Паша будет проводить лето в языковом лагере, а не у меня на даче.
Сказала, что «бабушкины методы воспитания устарели». Помнишь, Олеся? Так вот, раз мои методы устарели, значит, и мои подарки были излишними. Верните за них деньги, и делайте что хотите.
Олеся кивнула, глядя свекрови прямо в глаза.
— Я сказала это, потому что вы кормите его одними блинами и запрещаете бегать, чтобы он не вспотел!
Ребенок в шесть лет должен двигаться, а не сидеть в душной комнате под вашим надзором!
— Вот! — свекровь торжествующе подняла палец. — Методы устарели, бабушка не нужна. А деньги бабушкины, значит, были нужны?
Когда комбинезон за десять тысяч покупали, ничего нигде не свербило? Когда я за массаж платила, потому что у вас «временные трудности» были — бабушка была хорошая? Бабушка была золотая!
— Мам, это называется семья! — Дима почти кричал. — В семье помогают друг другу просто так! Мы тебе помогали? Когда ты ремонт в ванной делала, кто плитку возил? Кто рабочих искал? Кто три недели у тебя на полу спал, чтобы за ними следить?
Я за это тоже должен был счет выставить? Доставка кафеля — две тысячи, контроль затирки швов — три тысячи, моральный ущерб за сон на полу — пять тысяч? Так, что ли?
— Ты — сын, — отрезала Нина Викторовна. — Это твой долг. А Олеся мне чужой человек. И она пользуется моими ресурсами через тебя и через внука.
Она манипулирует тобой, тратит наши общие деньги на роскошь, пока я считаю копейки!
Олеся сделала шаг вперед.
— Нина Викторовна, вы сейчас разрушаете всё. Вы понимаете это? Одно дело — деньги. Мы их отдадим.
Я завтра же сниму с карты всё, что мы отложили, и привезу вам. Всё до копейки, и даже округлю. Но вы понимаете, что после этого Паша больше не увидит бабушку? Ни бесплатно, ни за деньги! Вы больше не войдете в наш дом.
Нина Викторовна на мгновение замерла.
— Пугаешь? Плохой прием, Олеся. Ребенок меня любит. Он сам к бабушке прибежит, когда вы его своими лагерями замучаете.
Олеся вдруг успокоилась. Весь гнев выветрился, осталось только… равнодушие.
— Мы отдадим вам всё. Дима, пошли. Нам здесь больше нечего делать.
— Стой, — Дима посмотрел на мать. — Мам, ты это серьезно? Ты и правда готова взять эти деньги? Ты сможешь потом спать спокойно, зная, что обчистила своего сына?
— Это мои деньги, — упрямо повторила она. — Я их заработала. Я лишала себя чего-то, чтобы у Павлика было всё самое лучшее. А вы… Вы неблагодарные! Вы воспринимаете доброту как слабость!
— Знаешь, я всегда думал, что ты просто строгая, что у тебя такая форма любви — через контроль. А ты на самом деле…
Дима не договорил — он просто махнул рукой и, подхватив супругу под локоть, вышел из квартиры.
Через два часа на счет Нины Викторовны упала сумма в семьсот восемьдесят пять тысяч рублей. Олеся округлила её в большую сторону — чтобы уж точно не быть должной ни копейки.
