— Спит она, значит…
Щелчок выключателя прозвучал в абсолютной тишине спальни, как выстрел стартового пистолета. Через мгновение веки Инны прожгло нестерпимо ярким белым светом. Это был не мягкий свет прикроватного бра, который включают, если кому-то стало плохо, и не тусклый луч уличного фонаря. Это вспыхнула центральная люстра, в которую Валерий на прошлой неделе вкрутил мощные светодиодные лампы «холодного дневного спектра», утверждая, что теплый свет расслабляет и скрывает пыль.
Инна судорожно зажмурилась, пытаясь закрыть лицо руками, но спасительная тьма под одеялом исчезла рывком. Резкое, точное движение содрало с неё теплое пуховое укрытие, оставив незащищенное, разгоряченное сном тело на растерзание прохладному воздуху комнаты. Она инстинктивно сжалась в комок, подтягивая колени к груди, и, щурясь от рези в глазах, попыталась сфокусировать взгляд.
Валерий стоял в изножье кровати. Он не выглядел человеком, который только что проснулся. На нем была идеально отглаженная пижама в мелкую клетку, застегнутая на все пуговицы, вплоть до самой верхней, у горла. Ни единой складки, ни единого торчащего волоска в прическе. Он стоял прямо, как часовой у мавзолея, и смотрел на жену сверху вниз с выражением брезгливой жалости, с какой энтомолог смотрит на жука, ползущего не в ту сторону.
— Вставай, — произнес он. Голос был ровным, тихим, лишенным сонных интонаций. Это был голос металла, трущегося о металл.
Инна, все еще плохо соображая, бросила взгляд на электронные часы, светящиеся ядовито-зеленым на тумбочке. Цифры 03:14 пульсировали в сознании, отказываясь складываться в осмысленное время суток.
— Валера? — прохрипела она, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле от испуга. — Что случилось? Пожар? Кто-то умер?
— Хуже, — отрезал он. — Хаос. Ты породила хаос, Инна. И ты пойдешь его устранять. Прямо сейчас.
Он шагнул к ней, обогнув кровать, и его тень упала на её лицо, на секунду заслонив слепящую люстру. До Инны начало доходить. Не было никакой катастрофы, не было звонка от родителей. Был только Валерий и его безумие. Она вспомнила вчерашний вечер. Смену, затянувшуюся до десяти, гудящие ноги, наскоро проглоченный бутерброд и чай, который она даже не допила, провалившись в сон прямо в одежде, и лишь потом кое-как переодевшись.
— Ты разбудил меня в три часа ночи, чтобы ткнуть носом в немытую чашку? Ты больной! Я пришла с работы в десять вечера и просто забыла её помыть! Ты специально издеваешься надо мной, не даешь спать, чтобы я ходила как зомби и подчинялась тебе? Хватит этого террора! Я не в казарме и не в тюрьме!
Она попыталась натянуть на себя край простыни, чтобы хоть как-то прикрыться от его пронизывающего взгляда, но Валерий перехватил ткань. Его лицо не дрогнуло. Ни одна мышца не дернулась от её крика. Он был непробиваем, как бетонная стена.
— Истерика — это признак слабости и неорганизованности, — монотонно произнес он, словно читал инструкцию к огнетушителю. — Ты нарушила регламент. Кухня — это зона стерильности. Оставляя грязную посуду, ты провоцируешь гниение. Ты разводишь антисанитарию. Я проснулся попить воды и увидел это. Ты думаешь, я могу спать, зная, что в моем доме, в трех метрах от меня, в раковине киснет заварка?
— Ты мог просто помыть её сам! — заорала Инна, чувствуя, как по щекам текут злые, горячие слезы бессилия. — У тебя есть руки! Это занимает десять секунд!
— Это не моя грязь, — Валерий наклонился и жестко, до синяков, сжал её запястье. Его пальцы были сухими и холодными. — И это не вопрос десяти секунд. Это вопрос дисциплины. Если я помою за тебя, ты никогда не усвоишь урок. Ты будешь думать, что так можно. Что можно бросать вещи где попало, что можно игнорировать правила общежития. Нет, дорогая. Вставай.
Он потянул её на себя. Инна упиралась пятками в матрас, но силы были неравны. Валерий, несмотря на свою худобу и внешнюю интеллигентность, обладал жилистой, неприятной силой. Он стащил её с кровати, как мешок с картошкой. Босые ноги Инны коснулись ламината, и холод пола пронзил её до костей.
Она стояла перед ним в мятой ночной сорочке, с растрепанными волосами, дрожащая от озноба и унижения. А он стоял напротив — застегнутый на все пуговицы, аккуратный, правильный до тошноты. В его глазах не было ярости, там светилась фанатичная убежденность инквизитора, который верит, что пытка спасает душу грешника.
— Мне завтра… то есть сегодня… вставать в шесть тридцать, — попыталась она воззвать к его разуму, хотя понимала, что это бесполезно. — Валера, у меня отчетный период. Мне нужно выспаться. Пожалуйста. Я помою её утром. Клянусь. Сразу как встану.
— Утром микробы уже размножатся в геометрической прогрессии, — парировал он, не выпуская её руки. — К тому же, отложенное наказание теряет воспитательный эффект. Ты идешь сейчас.
Он развернулся и потащил её к двери. Инна споткнулась о край ковра, едва не упав, но муж удержал её, не давая упасть, но и не позволяя остановиться. Это было похоже на конвоирование. Он вел её не как муж ведет жену, а как санитар ведет буйного пациента в процедурную.
— Пусти, мне больно! — выкрикнула она, пытаясь вырвать руку.
— Боль помогает запоминать, — спокойно ответил Валерий, открывая дверь в коридор. — Если тебе неприятно, в следующий раз ты подумаешь дважды, прежде чем бросить кружку. Ты скажешь мне спасибо. Порядок в быту — порядок в голове. А у тебя в голове бардак, Инна. Сплошной бардак.
Они вышли в коридор. Здесь тоже вспыхнул свет — яркий, безжалостный. Валерий не терпел полумрака. В его квартире не было темных углов, где можно было бы спрятаться. Всё просматривалось, всё контролировалось. Идеально ровный ряд обуви на полке, куртки, висящие по росту и цвету. И Инна, которую тащили босиком по этому музею перфекционизма к месту её ночного позора.
Впереди, в конце коридора, чернел проем кухонной двери. Валерий уверенно шагал туда, не сбавляя темпа, и Инне приходилось семенить следом, чтобы не вывихнуть руку. В этот момент она ненавидела его спину, его аккуратную стрижку, его запах дорогого кондиционера для белья. Ей хотелось вцепиться ему в шею зубами, но тело, скованное сонным параличом и страхом перед его ледяным спокойствием, послушно шло на заклание.
— Сейчас мы всё исправим, — бормотал он, толкая кухонную дверь. — Мы вернем гармонию. Ты увидишь, как станет легче дышать, когда источник заразы будет устранен.
Они шагнули на кухню, и Валерий щелкнул очередным выключателем.
Свет на кухне был еще более агрессивным, чем в спальне. Здесь, среди белого глянца фасадов и хромированной стали бытовой техники, он, казалось, отражался от каждой поверхности, превращая помещение в стерильный бокс для особо опасных экспериментов. Тут не пахло едой, уютом или теплом. Тут пахло озоном, дорогим средством для мытья стекол и едва уловимым, медицинским запахом хлорки. Валерий гордился этим запахом — для него это был аромат чистоты, для Инны же он давно стал запахом тревоги.
Валерий подвел её к раковине. Его пальцы на её плече сжались чуть сильнее, заставляя остановиться ровно по центру, напротив «места преступления». Инна пошатнулась, босая нога скользнула по ледяной плитке, от которой холод поднимался вверх, заставляя тело бить мелкая дрожь. Она обхватила себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла, украденного из-под одеяла, и опустила взгляд.
В центре глубокой, сияющей раковины из нержавеющей стали стояла обычная керамическая кружка. Белая, с дурацким рисунком кота, который Инна купила сама себе год назад. На дне темнел засохший ободок от чая, а на стенке остался едва заметный след от губной помады — бледный, розоватый отпечаток её вчерашней усталости. В масштабах вселенной это была пылинка. В масштабах кухни Валерия это была гниющая язва на теле совершенства.
— Посмотри, — сказал он. Голос звучал над самым ухом, тихий и вкрадчивый, отчего волосы на затылке встали дыбом. — Посмотри внимательно, Инна. Что ты видишь?
— Кружку, — выдохнула она, стуча зубами. — Просто грязную кружку, Валера. Господи, дай мне её помыть и уйти.
— Нет, ты не видишь, — он нажал ей на шею ладонью, заставляя наклониться ниже, почти касаясь лицом холодного металла смесителя. Это было унизительно, как тыкать щенка носом в лужу на ковре. — Ты видишь предмет. А я вижу инкубатор. Прошло пять часов, Инна. Пять часов при комнатной температуре. Знаешь, что происходит с органикой во влажной среде за это время?
Инна зажмурилась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Не от вида чая, а от близости мужа, от его ровного дыхания, от его маниакальной уверенности в собственной правоте.
— Бактерии, — продолжал он, и в его голосе появились лекторские нотки, которые она ненавидела больше всего. — Плесневые грибки. Они уже начали свою работу. Ты оставила здесь питательную среду. Ты пошла спать, укуталась в одеяло, а здесь, в моем доме, в моей кухне, началась биологическая активность. Ты понимаешь, что это антисанитария? Ты понимаешь, что из-за твоей лени мы дышим спорами?
— Это просто чай… — прошептала она, пытаясь выпрямиться, но рука мужа держала крепко. — Там нет никакой плесени за пять часов… Ты бредишь…
— Не смей мне возражать, когда ты стоишь в грязи, — резко оборвал он её, и пальцы больно впились в трапециевидную мышцу. — Грязь — это не просто пятно. Это состояние ума. Это расхлябанность. Сегодня ты забыла кружку, завтра ты забудешь смыть в унитазе, а послезавтра мы зарастем тараканами? Ты этого добиваешься? Ты хочешь превратить нашу квартиру в помойку, из которой ты вылезла?
Это был запрещенный прием. Валерий прекрасно знал, что Инна выросла в тесной, захламленной «двушке» с родителями и бабушкой, и всегда стеснялась этого беспорядка. Он бил по самому больному, методично, с садистским удовольствием ковыряя старые комплексы.
Он наконец убрал руку с её шеи, но не отошел. Он потянулся к смесителю и рывком поднял рычаг. Вода ударила в дно раковины мощной струей, разбиваясь о металл и обдавая лицо Инны мелкими холодными брызгами. Она дернулась, но отступать было некуда — сзади стеной стоял Валерий.
— Мой, — приказал он.
Инна протянула дрожащую руку к губке, лежащей в специальном держателе. Губка была сухой и идеально чистой. Валерий менял их раз в три дня, считая старые рассадником инфекции.
— Не так, — остановил он её, когда она потянулась к кружке. — Ты что, собираешься просто ополоснуть её?
— А что еще с ней делать? — Инна обернулась к нему. В её глазах стояли слезы бессилия, но он смотрел сквозь них, как сквозь стекло.
— Раковина, — произнес он, чеканя каждое слово. — Кружка стояла в раковине. Чай стекал на нержавейку. Брызги попали на крыло мойки. Теперь вся зона заражена. Ты не просто помоешь кружку, Инна. Ты продезинфицируешь всё.
Он открыл шкафчик под мойкой — там царил такой же идеальный порядок, как и везде: ряды разноцветных бутылок с бытовой химией стояли по росту, повернутые этикетками вперед. Валерий достал флакон с агрессивным чистящим средством, на котором был нарисован череп с костями и значок «опасно», и с громким стуком поставил его перед ней.
— Надевай перчатки, — скомандовал он. — И драй. Я хочу видеть свое отражение в этом металле. И пока я не увижу идеального блеска, спать ты не пойдешь.
— Валера, пожалуйста… — взмолилась она, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости. — Я не могу. У меня руки трясутся. Я все разобью. Давай завтра… Я вызову клининг, я сама все сделаю, но дай мне поспать хоть два часа…
— Нет, — он скрестил руки на груди, опираясь бедром о столешницу. — Ты сделаешь это сейчас. Сама. Это воспитательный момент, дорогая. Труд облагораживает. И лечит от забывчивости. Бери губку.
Инна смотрела на него и не узнавала человека, которого когда-то любила. Перед ней стоял не муж, а надзиратель, робот, запрограммированный на уничтожение любой формы жизни, не вписывающейся в его алгоритмы. Его лицо было спокойно, почти безмятежно, но в глубине зрачков плясали отблески какого-то темного, древнего удовольствия от власти над другим человеком.
Она медленно, словно во сне, натянула резиновые хозяйственные перчатки. Они были холодными и неприятными на ощупь. Взяла в руки тяжелую бутылку с химией. Едкий запах хлора ударил в нос, вышибая слезы.
— Лей, не жалей, — прокомментировал Валерий. — Чтобы убить всё живое.
Инна выдавила густую едкую жижу на губку. Пена начала медленно стекать по желтому поролону. Валерий стоял над душой, контролируя каждое её движение, следя, чтобы она не пропустила ни миллиметра поверхности. Ему было плевать на её состояние, на её работу, на её чувства. Ему была важна лишь стерильная чистота металла, в котором он видел свое искаженное, самодовольное отражение.
Она потянулась к кружке. Пальцы в скользких перчатках с трудом ухватили керамическую ручку. Кружка показалась ей невероятно тяжелой, словно налитой свинцом. Это была не просто посуда. Это был символ её рабства. Символ того, что она — всего лишь функция, механизм по обслуживанию его неврозов.
— Тщательнее, — подгонял голос над ухом. — Внутри ободок. Тот самый. Потри как следует. Ты должна чувствовать, как грязь уходит.
Инна замерла. Шум воды, бьющей о дно раковины, превратился в оглушительный рев в ушах. Она смотрела на пену, пожирающую остатки чая, и вдруг поняла, что больше не может. Не физически — морально. Что-то внутри неё, натянутое как струна последние месяцы, начало опасно вибрировать, готовое лопнуть в любую секунду.
Губка в руке Инны сжалась, исторгая из себя каскад ядовито-пахнущей пены. Это было похоже на то, как сжималось её сердце все эти два года брака — под давлением, молча, выпуская наружу лишь тихую покорность. Но сейчас покорность закончилась. Она смотрела на белую керамику с нарисованным котом, и этот невинный рисунок вдруг показался ей самой отвратительной вещью в мире. Валерий ждал. Он стоял чуть позади, дыша ей в затылок, наслаждаясь моментом своей абсолютной педагогической власти. Он ждал звука трения абразивной стороны губки о фаянс — звука, означающего его победу.
Вместо этого Инна медленно, нарочито медленно, вытащила кружку из раковины. Вода продолжала хлестать, разбиваясь о металлическое дно, но Инна больше не обращала на неё внимания. Она повернулась к мужу всем корпусом. Её движения были плавными и тяжелыми, как у человека, идущего под водой.
Валерий слегка приподнял бровь. На его губах играла та самая едва заметная, снисходительная улыбка, которой он обычно награждал её за правильно сложенные полотенца.
— Что, решила протереть снаружи? — одобрительно кивнул он. — Правильно. Дно тоже нужно…
Договорить он не успел.
Инна подняла руку с зажатой в ней кружкой на уровень плеча и резко, с коротким, свистящим выдохом, швырнула её вниз. Не в раковину. Не на стол. Она швырнула её прямо под ноги своему мучителю, на идеально чистый, выдраенный до скрипа керамогранит.
Звук удара в тесной кухне прозвучал подобно разрыву гранаты. Керамика не просто разбилась — она аннигилировала. Осколки брызнули во все стороны смертоносным веером, ударяясь о ножки стульев, о плинтуса, о глянцевые фасады нижних шкафов. Один крупный, острый осколок с мордой того самого нарисованного кота отскочил от пола и царапнул Валерия по лодыжке, оставив тонкую красную полосу.
В кухне повисла звенящая, оглушительная тишина, нарушаемая только шумом льющейся воды.
Валерий замер. Его лицо, секунду назад выражавшее самодовольное спокойствие, вытянулось и побледнело. Он смотрел вниз, на белые черепки, рассыпанные по его священному полу, и его глаза расширялись от неподдельного ужаса. Это был не страх перед женой. Это был ужас жреца, увидевшего, как варвар оскверняет алтарь.
— Ты… — просипел он, и голос его дрогнул, впервые потеряв металлические нотки. — Ты разбила… Это же итальянская плитка… Ты понимаешь, что ты наделала?! Ты устроила свинарник!
Инна медленно стянула с рук мокрые резиновые перчатки. Сначала правую, потом левую. Бросила их прямо в раковину, перекрывая сток. Вода начала быстро набираться, смешиваясь с грязной пеной, но ей было всё равно.
— Свинарник? — переспросила она. Её голос был пугающе спокойным, гораздо тише, чем его визг, но в этом спокойствии таилась такая угроза, что Валерий невольно сделал шаг назад, наступив пяткой на хрустящее крошево. — Нет, Валера. Это не свинарник. Это свобода.
Она перешагнула через лужу на полу и подошла к нему вплотную. Теперь, когда он ссутулился от шока, глядя на разрушения, они были почти одного роста. Инна смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде больше не было ни сна, ни страха. Там горел холодный, расчетливый огонь ненависти.
— Ты думаешь, это воспитание? — прошипела она ему в лицо. — Ты думаешь, ты учишь меня порядку? Нет, ты просто больной ублюдок, который питается чужим унижением. Ты не педант, Валера. Ты обыкновенный садист, который прикрывает свою жажду власти красивыми словами о чистоте.
— Замолчи! — взвизгнул Валерий, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Ты истеричка! Посмотри на пол! Кто это будет убирать?!
— Мне плевать, кто это будет убирать, — отчеканила Инна, и каждое слово падало, как камень. — Хоть языком вылизывай. Я больше не буду играть в твои игры. Я не солдат в твоей казарме, и я не заключенная в твоей стерильной тюрьме. Ты будишь меня ночью из-за чашки? Серьезно? Ты рушишь мой сон, моё здоровье, мою психику ради куска керамики за двести рублей?
— Порядок — это основа семьи! — заорал он, его лицо пошло красными пятнами. — Если нет порядка, нет ничего! Ты неряха! Ты грязнуля! Ты не способна поддерживать элементарный быт!
— Быт? — Инна рассмеялась, и этот смех был страшным, сухим, лающим. — Это не быт, Валера. Это операционная. Ты живешь в музее имени себя. Ты не любишь меня. Ты любишь только свои ровные стопочки белья и свои отражения в кранах. Ты женился не на женщине, а на функции уборки. Но знаешь что? Функция сломалась. Робот вышел из строя.
Она пнула ногой крупный осколок, и тот со звоном отлетел в сторону холодильника. Валерий дернулся, словно ударили его самого.
— Не смей! — он схватился за голову. — Ты царапаешь ламинат! Прекрати это безумие немедленно! Возьми веник! Сейчас же!
— А то что? — Инна склонила голову набок, глядя на него с издевательским любопытством. — Что ты мне сделаешь? Заставишь перемывать плинтуса зубной щеткой? Лишишь сладкого? Поставишь в угол? Ты жалок, Валера. Ты просто маленький, закомплексованный тиран, который боится пылинки больше, чем ядерной войны. Я лучше буду жить на помойке, среди крыс и объедков, чем проведу еще хоть одну минуту в этом мавзолее с таким психопатом, как ты.
— Ты никуда не пойдешь, пока не уберешь! — он попытался схватить её за плечо, но Инна с силой отшвырнула его руку.
— Не прикасайся ко мне, — сказала она тихо, но так, что он отшатнулся. — Никогда больше не смей ко мне прикасаться своими стерильными руками. Ты хотел чистоты? Ты хотел избавиться от грязи? Поздравляю. Я и есть та самая «грязь», которая мешает твоему идеальному миру. И я ухожу.
— Ты не посмеешь, — пролепетал он, глядя на осколки, словно это были обломки его собственной жизни. — Ночь на дворе… У тебя нет права… Ты должна…
— Я ничего тебе не должна, — оборвала она его. — Я должна была только помыть чашку. Но чашки больше нет. А значит, и проблемы нет.
Инна развернулась, чтобы выйти с кухни, но её взгляд упал на мусорное ведро — хромированный цилиндр с педалью, сияющий в свете ламп. Последний бастион его порядка. В её голове созрела мысль, такая дикая и разрушительная, что она даже улыбнулась. Если уходить, то так, чтобы он запомнил эту ночь навсегда. Чтобы каждый раз, заходя на кухню, он видел не блеск стали, а этот момент.
Она шагнула к ведру. Валерий, проследив за её взглядом, кажется, перестал дышать.
— Нет… — прошептал он, понимая, что сейчас произойдет. — Инна, нет… Только не это…
Но она уже положила руку на крышку.
Валерий метнулся к ней, забыв о собственном достоинстве и сдержанности. Его лицо перекосило, рот открылся в беззвучном крике, руки тянулись, чтобы перехватить её запястья. Но он опоздал. В движениях Инны больше не было сонной вялости — только холодная, злая решимость хирурга, вскрывающего гнойник. Она резко нажала на педаль, крышка ведра с мягким щелчком откинулась назад, обнажая черное пластиковое нутро, полное вчерашних отходов.
— Не смей! — взвизгнул Валерий, его голос сорвался на фальцет. — Это биологическая угроза! Ты не понимаешь, что творишь!
Инна не слушала. Она рывком выдернула внутреннее пластиковое ведро. Оно было тяжелым, набитым плотно — Валерий всегда трамбовал мусор, чтобы экономить пакеты. Одним широким, размашистым движением, словно сеятель, разбрасывающий зерно, она перевернула ведро прямо над центром кухни.
Раздался влажный, чавкающий звук, от которого Валерия передернуло, как от удара током. Содержимое ведра рухнуло на пол, накрывая собой осколки разбитой кружки и растекаясь по идеальной итальянской плитке. Картофельные очистки, мокрая кофейная гуща, жирная фольга от запеченной курицы, склизкие чайные пакетики и пустые упаковки из-под йогурта — всё это бесформенной, дурно пахнущей кучей легло у босых ног Валерия.
Запах прокисших овощей и старого кофе мгновенно смешался с ароматом дорогой хлорки, создавая тошнотворный коктейль.
Валерий застыл. Он стоял, поджав одну ногу, как цапля, боясь опустить ступню в эту «скверну». Его глаза, казалось, сейчас вылезут из орбит. Он смотрел на жирное пятно соуса, медленно ползущее к его мизинцу, с таким ужасом, с каким нормальные люди смотрят на заряженный пистолет у виска. Его мир, выстроенный по линейке, рухнул за одну секунду.
— Ты… ты… — он хватал ртом воздух, не в силах подобрать слова. — Ты животное. Ты грязное, неблагодарное животное. Посмотри, что ты наделала! Это же бактерии! Миллиарды бактерий! Они теперь везде! В швах плитки! В воздухе!
— Дыши глубже, Валера, — усмехнулась Инна, бросая пустое пластиковое ведро прямо поверх кучи мусора. Пластик гулко стукнул о пол, разбрызгивая капли какой-то мутной жидкости на пижамные брюки мужа. — Это запах жизни. Той самой, которую ты пытался вытравить из этой квартиры. Нравится?
— Убирай! — заорал он, топая ногой, но тут же отдернул её, поскользнувшись на банановой кожуре. Он едва удержал равновесие, схватившись за край столешницы. — Немедленно вставай на колени и убирай всё это руками! Я не выпущу тебя отсюда! Ты вылижешь этот пол языком, слышишь меня? Я уничтожу тебя, если здесь останется хоть пятно!
Инна посмотрела на него с брезгливым любопытством. Перед ней стоял не мужчина, не муж, не глава семьи. Перед ней, посреди кухонного великолепия, трясся от ярости и страха маленький, жалкий человечек, для которого пятно жира на полу было страшнее потери близкого человека. Она вдруг поняла, что никогда его не любила. Она любила образ надежности, который он создал, но за этим фасадом скрывалась лишь пустота и бесконечный, всепоглощающий страх перед хаосом.
— Я больше ничего здесь не трону, — тихо, но твердо сказала она. — Это твое царство, Валера. Твой храм. И теперь здесь твои правила. Наслаждайся.
Она развернулась и пошла к выходу. Валерий дернулся было за ней, но путь ему преграждало «минное поле» из мусора и острых осколков. Он не мог заставить себя наступить босой ногой в эту грязь. Психический барьер оказался сильнее желания остановить жену.
— Стой! — ревел он ей в спину, оставаясь заложником собственной кухни. — Куда ты пошла? Три часа ночи! Ты вернешься! Ты приползешь ко мне, когда поймешь, что ты никто без меня! Ты зарастешь грязью и сдохнешь в нищете!
Инна не оборачивалась. Она прошла в спальню, где все еще горел тот самый, ненавистный яркий свет. Её движения были быстрыми и точными. Она не стала собирать чемоданы. Не стала искать косметичку или выбирать блузки. Она просто сдернула с вешалки джинсы, натянула их прямо на голое тело, набросила свитер и схватила с тумбочки телефон. Паспорт лежал в сумке в прихожей. Этого было достаточно.
Из кухни доносились звуки какой-то возни и причитания. Валерий, похоже, пытался собрать мусор совком, бормоча проклятия и чуть ли не плача от омерзения. Он даже не пытался её догнать. Порядок для него был важнее, чем уходящая жена. Он спасал плитку, а не брак.
Инна вышла в прихожую. Здесь было тихо и темно, лишь полоска света из кухни падала на пол. Она обула кроссовки, не завязывая шнурков, накинула плащ. Руки слегка дрожали, но внутри, в груди, разливалась невероятная, звенящая легкость. Словно с плеч сняли бетонную плиту.
— Инна! — донеслось с кухни. Голос Валерия звучал уже не властно, а истерично-жалобно. — Где перчатки?! Куда ты дела резиновые перчатки?! Я не могу трогать это голыми руками!
Она замерла у двери, взявшись за холодную ручку. На секунду ей захотелось вернуться и сказать ему что-то на прощание. Высказать всю боль за два года унижений, за проверку пыли белым платком, за скандалы из-за неровно висящих полотенец. Но потом она поняла: слова не нужны. Он их не услышит. Он слышит только голос своих демонов чистоты.
— Ищи в мусоре, Валера, — прошептала она в пустоту коридора. — Там тебе и место.
Она открыла замок. Щелчок показался ей самым громким звуком в мире. Инна толкнула дверь и шагнула на лестничную площадку, в прохладную, пахнущую пылью и табаком темноту подъезда. Этот запах показался ей слаще самых дорогих французских духов.
За спиной она услышала звон — кажется, Валерий в очередной попытке спасти пол разбил что-то еще. Возможно, сахарницу. Или свою жизнь.
Инна с силой захлопнула за собой тяжелую металлическую дверь. Грохот эхом разнесся по этажам, ставя жирную, окончательную точку. Она не стала вызывать лифт. Она побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, прочь от стерильного ада, прочь от света бестеневых ламп, прочь от человека, который любил порядок больше, чем людей. Впереди была ночь, неизвестность и грязная, неправильная, но такая живая свобода…
