— Левый фланг! Держите левый, идиоты, хилер упал! Да куда ты лезешь под турели, ну кто так танкует?! Откат абилки десять секунд, живите! — донеслось из-за двери квартиры, едва Марина повернула ключ в замке.
Голос мужа был полон жизни, азарта и той невыносимой, звенящей энергии, которая бывает у человека, отлично выспавшегося и сытого. Марина прижалась лбом к холодной металлической поверхности двери, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. В пакете, врезавшемся ручками в онемевшие пальцы, звякнули банки с горошком. С зонта на грязный коврик в подъезде стекала мутная вода, смешанная с городской сажей. Она стояла и слушала, как за дверью её законный супруг «работает».
— Есть! Красавцы! Лутаем и на точку сбора! — торжествующий вопль Олега, казалось, пробил звукоизоляцию и ударил её прямо в солнечное сплетение.
Марина с силой толкнула дверь, вваливаясь в прихожую. Теплый воздух квартиры пах не уютом, а разогретым пластиком и, кажется, доставленной пиццей. Этот запах ударил в нос, смешавшись с ароматом мокрой шерсти от её пальто. Она не стала аккуратно разуваться, как делала обычно. Сбросила тяжелые, промокшие сапоги, ударив одним о другой так, что комья грязи отлетели на плинтус, и швырнула пакет с продуктами на пуфик. Банки снова звякнули, одна из них, кажется, треснула, но Марине было всё равно.
Она прошла в гостиную, не снимая пальто. В комнате царил полумрак, разрываемый яркими вспышками с огромной, во всю стену, плазменной панели. На экране творился хаос: какие-то футуристические солдаты бегали по кислотно-зеленым джунглям, всё взрывалось, сверкало и тряслось. Посреди этого великолепия, в глубоком анатомическом кресле, развалился Олег.
Он сидел, закинув ногу на ногу, в одних боксерах и растянутой футболке с логотипом какой-то рок-группы. На голове — массивная гарнитура с микрофоном, в руках — геймпад, по которому его пальцы порхали с виртуозной скоростью. Рядком на журнальном столике стояли открытая банка энергетика, коробка из-под пиццы и блокнот, в который он даже не смотрел.
— Марин, ты? — бросил он, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от экрана. — Сейчас, погоди, у меня тут рейд босса валят, пять минут, я логи пишу параллельно. Не отвлекай пока.
В этом «не отвлекай» было столько хозяйской уверенности, столько спокойного пренебрежения к её появлению, что у Марины перед глазами потемнело. Она вспомнила свой день. Вспомнила душную бухгалтерию, где кондиционер сломался еще в мае. Вспомнила лицо главного бухгалтера, красное от натуги, когда он орал на неё из-за ошибки в квартальном отчете, которую допустила даже не она, а стажерка. Вспомнила, как полчаса стояла на остановке под ледяным дождем, потому что автобус застрял в пробке. У неё болела спина, ныли ноги, а желудок сводило от голода, потому что на обед времени не хватило.
А Олег сидел в трусах. И ему было весело.
— Пять минут? — переспросила она. Голос был хриплым, чужим, словно она простудилась за одну секунду. — Ты хочешь еще пять минут посидеть?
Она шагнула к телевизору, заслоняя собой часть экрана. Свет от взрывов падал на её мокрое пальто, превращая капли воды в маленькие искры.
— Марин, отойди! Я не вижу хэллбар! — Олег дернулся, пытаясь заглянуть ей за спину, всё еще судорожно нажимая на кнопки. — Это финальная стадия, если вайпнемся, заново час проходить! Это же тестовый билд, мне краш поймать надо!
— Краш поймать? — медленно повторила она.
Внутри что-то щелкнуло. Не было больше усталости. Не было боли в ногах. Осталась только чистая, концентрированная ярость, горячая, как расплавленный свинец. Она смотрела на его расслабленное лицо, на крошки от пиццы в уголке рта, на дорогие игровые наушники. Он не выглядел как человек, который зарабатывает на жизнь. Он выглядел как паразит, присосавшийся к вене мироздания.
Марина резко наклонилась. Её рука, мокрая и холодная, нащупала толстый черный провод, идущий от странной, похожей на космический корабль приставки к сетевому фильтру.
— Марин, не вздумай! — Олег увидел её движение боковым зрением. Его глаза расширились. — Там автосейва нет! Это дебаг-версия!
Она рванула шнур на себя. Не просто выдернула, а дернула со всей силы, так, что сетевой фильтр подпрыгнул и ударился о паркет. Экран телевизора мигнул и погас, погрузив комнату в серую, унылую реальность. Гул вентиляторов стих, сменившись тяжелым, плотным звуком дыхания Марины.
Олег замер с поднятыми руками, словно пианист, у которого из-под пальцев выдернули рояль. Он медленно снял наушники и положил их на шею.
— Ты совсем больная? — тихо спросил он, глядя на черный экран. — Ты понимаешь, что я три часа этот уровень гонял? Мне отчет отправлять через двадцать минут.
— Отчет? — Марина выпрямилась. Её грудь вздымалась, пуговицы пальто натянулись. — Ты называешь это отчетом?
— Это моя работа, Марина! — рявкнул Олег, вскакивая с кресла. Его лицо начало наливаться краской. — Я за это деньги получаю, и побольше твоего!
— Ты называешь это работой? Тестировщик игр? Ты сидишь в трусах на диване и играешь в приставку, пока я горбачусь в офисе! Мне плевать, сколько тебе платят! Меня бесит, что ты получаешь удовольствие! Работа должна быть мучением! Иди разгружай вагоны, чтобы приходить домой уставшим, как нормальный мужик!
— Ты себя слышишь вообще? — Олег смотрел на неё как на сумасшедшую. — Какая разница, как я выгляжу, если я закрываю ипотеку? Я работаю головой и реакцией!
— Не ври мне! — Марина пнула брошенный на пол провод. — Ты не работаешь! Ты развлекаешься! Ты смеялся! Я слышала, как ты ржал! На работе не смеются, Олег! На работе терпят! На работе глотают унижения и ждут пятницу! А у тебя каждый день — воскресенье! Я прихожу домой, у меня ноги отваливаются, а ты сидишь тут, довольный, сытый, веселый!
Она начала расстегивать пальто, но пальцы не слушались, путались в петлях. От злости она просто рванула ткань, и одна пуговица с сухим щелчком отлетела в угол комнаты.
— Я ненавижу твою довольную рожу! — продолжала она, наступая на него. Олег попятился, упираясь бедрами в журнальный столик. — Я ненавижу, что ты не знаешь, что такое настоящая усталость. Ты не знаешь, что такое, когда глаза вытекают от цифр! Ты просто жмешь на кнопки и пьешь энергетики! Ты не мужик, ты подросток-переросток!
— Марина, успокойся, — Олег попытался выставить руки вперед, но в его жесте не было угрозы, только растерянность. — Я устаю не меньше. Это умственная нагрузка. Внимание, концентрация…
— Умственная нагрузка?! — она расхохоталась, и смех этот был страшным, лающим. — Бедный ты мой! Перенапрягся, бедненький! Стрелял в монстров и устал! А ты не хочешь попробовать постоять в метро в час пик? Ты не хочешь попробовать, каково это — отвечать за реальные деньги, а не за нарисованные жизни?
Она оглядела комнату диким взглядом, ища, на чем бы выместить ту черную, ядовитую обиду, что копилась годами. Её взгляд упал на консоль — черный, матовый корпус, мигающий тусклым красным индикатором остаточного заряда. Это была не просто вещь. Это был алтарь его легкой жизни. Символ того, что можно жить не страдая. И именно это Марине простить не могла.
Олег провел ладонью по лицу, стирая несуществующую паутину. Он всё еще пытался вернуть реальность в рациональное русло, не понимая, что поезд логики давно сошел с рельсов и летит в пропасть чистой, дистиллированной ненависти. Он посмотрел на выключенную консоль — массивный, угловатый брусок пластика, который отличался от обычных приставок, продаваемых в магазинах. Это был девкит — инженерный образец, собственность студии, выданный ему под расписку и строжайшие NDA.
— Марин, послушай меня, — начал он, стараясь говорить медленно, как говорят с буйными в приемном покое. — Ты сейчас на эмоциях. Ты устала. Я понимаю. Но то, что ты сделала… Это саботаж. Ты понимаешь, что мне платят в валюте? Что за этот месяц я принес в дом три твоих зарплаты? Мы же хотели менять машину. Мы откладывали на отпуск. Это не игрушки, это код, это сложный продукт.
— Деньги? — перебила она. Слово вылетело из её рта как плевок. — Ты опять тычешь мне своими деньгами? Да подавись ты ими!
Она сделала шаг к журнальному столику. Её взгляд метался по предметам, выхватывая детали его «сладкой жизни». Вот недоеденный кусок пиццы «Пепперони» — жирный, маслянистый, с подсохшим краем. Вот банка энергетика — ядовито-зеленая, обещающая бодрость, которой у неё не было уже лет пять. А вот большая керамическая кружка с остатками кофе. Кофе был холодным, на поверхности плавала белесая плёнка.
— Ты думаешь, деньги пахнут? — тихо спросила она, и в этом вопросе была угроза страшнее крика. — Мои деньги пахнут потом. Они пахнут дешевым офисным растворимым кофе и пылью от бумаг. А твои деньги пахнут ничем. Пустотой. Ты сидишь здесь, в тепле, пока я мокну и унижаюсь. Ты не заслужил эти деньги, Олег. Ты их украл у жизни. Ты обманул систему.
— Я никого не обманывал! — Олег начал терять терпение. Его голос стал жестче. — Я учился этому! Я знаю английский, я знаю баг-трекинг, я понимаю механику движка! Это навык, Марина! Почему ты обесцениваешь всё, что не связано с тасканием кирпичей?
— Потому что мужик должен пахнуть усталостью! — выкрикнула она. — А ты пахнешь кондиционером для белья! Посмотри на свои руки!
Она схватила его за запястье. Её пальцы, грубые от холода и ветра, впились в его мягкую кожу. Она сунула его руку ему под нос.
— Смотри! Ни одной мозоли! Ни одной ссадины! Пальчики мягкие, как у пианиста! Ты этими пальчиками только кнопки давишь! Ты не работаешь, ты имитируешь жизнь! Меня тошнит от того, как легко тебе всё дается. Ты даже не потеешь!
Олег вырвал руку. Ему стало противно. Не от её слов, а от той черной, липкой зависти, которая исходила от неё волнами. Это была зависть не к деньгам, а к отсутствию страдания. Её бесило не то, что у него есть, а то, чего у него нет — боли.
— Ты завидуешь, — констатировал он холодно. — Ты просто хочешь, чтобы мне было так же хреново, как тебе. Это называется «ведро с крабами», Марина. Если один выбирается, остальные тянут его назад.
— Я хочу справедливости! — отрезала она.
Марина схватила со стола кружку с холодным кофе. Жидкость внутри плеснулась, выплескиваясь на её дрожащие пальцы, но она даже не поморщилась. Её взгляд прикипел к вентиляционной решетке девкита. Крупные, широкие щели для забора воздуха, за которыми виднелись лопасти кулера и зеленоватый отблеск микросхем.
Олег проследил за её взглядом. Его зрачки сузились.
— Нет, — сказал он. — Марина, нет. Это оборудование стоит пять тысяч долларов. Это собственность компании.
— Пять тысяч долларов за игрушку? — переспросила она с садистской улыбкой. — Значит, дорогая вещь. Значит, тебе будет больно.
— Не смей! — Олег бросился к ней, но стол между ними стал непреодолимой преградой. Он споткнулся о ножку кресла, теряя драгоценные секунды.
Марина не стала швырять кружку. Это было бы слишком просто, слишком истерично. Она действовала с пугающей, методичной жестокостью. Она перевернула кружку ровно над вентиляционной решеткой консоли.
Густая, коричневая жидкость, смешанная с осадком кофейной гущи, полилась внутрь. Она лилась медленно, тягуче. Сначала ничего не происходило. Жидкость просто исчезала в недрах сложной электроники.
— Что ты делаешь?! — заорал Олег, пытаясь дотянуться до приставки, но Марина оттолкнула его свободной рукой, продолжая лить. — Ты уничтожаешь казенное имущество! Ты в своем уме?!
И тут началось.
Изнутри корпуса раздался мерзкий, трескучий звук, похожий на звук разрываемой ткани. Электричество, встретившись с жидкостью, вышло из-под контроля. Раздался громкий хлопок, сухой и резкий, как выстрел мелкокалиберного пистолета. Из щелей вентиляции вырвалось облачко едкого, сизого дыма. Запахло горелым пластиком, плавленым металлом и той специфической вонью, которую издает умирающая сложная техника — запах озона и смерти кремния.
Марина вытряхнула последние капли гущи прямо на логотип компании-разработчика и с громким стуком поставила пустую кружку на крышку дымящейся консоли.
— Вот теперь, — сказала она, глядя на тонкую струйку дыма, поднимающуюся к потолку, — ты почувствуешь, что такое проблемы. Теперь тебе придется объясняться. Теперь тебе будет не до смеха.
Олег стоял неподвижно. Он смотрел на черный ящик, который еще минуту назад был его окном в мир высокооплачиваемого труда, а теперь превратился в бесполезный, вонючий кирпич. Он слышал, как внутри что-то продолжает тихо шипеть, доедая конденсаторы.
В его голове не было мыслей о разводе, о скандале или о том, как успокоить жену. В его голове крутилась только одна мысль: это конец. Не игры. Это конец той жизни, которую он пытался построить для них обоих.
— Ты довольна? — спросил он. Голос его звучал глухо, как из-под воды. — Тебе стало легче? Твоя спина перестала болеть? Начальник стал добрее?
Марина вытерла мокрые от кофе руки о свое дорогое пальто, оставляя на бежевой ткани грязные разводы.
— Мне стало легче, — твердо ответила она. — Потому что теперь ты спустишься с небес на землю. Завтра ты пойдешь искать нормальную работу. Руками, Олег. Руками. И когда ты придешь домой с сорванной спиной, мы сядем, поедим картошки и поговорим как нормальные люди. Без этих твоих… эльфов и бластеров.
Она пнула ногой подставку для геймпадов, и те с грохотом посыпались на пол.
— А эту дрянь, — она кивнула на дымящийся девкит, — выкинешь на помойку. Место освободим. Поставим туда фикус. Или гладильную доску. Хоть какая-то польза будет.
Едкий, химический запах горелой проводки быстро заполнял комнату, вытесняя аромат пиццы. Он был тошнотворным, этот запах — смесь плавящегося пластика, паленой пыли и чего-то кислого, словно сама смерть техники обрела физическое воплощение. Тонкая струйка сизого дыма продолжала подниматься над вентиляционной решеткой, рисуя в воздухе причудливые узоры, похожие на вопросительные знаки.
Олег стоял и смотрел на умирающий девкит. Он не кричал, не махал руками. Внутри у него образовалась странная, звенящая пустота, похожая на кратер после взрыва. Он видел, как красный индикатор питания мигнул последний раз и погас навсегда. Вместе с ним погасла и какая-то важная часть его жизни — вера в то, что в этом доме есть здравый смысл.
— Открой окно, — скомандовала Марина, морщась и помахивая рукой перед носом. — Воняет жутко. Вот видишь? Даже ломается эта дрянь с вонью. Никакой пользы, один смрад.
Она сбросила пальто прямо на пол, поверх растоптанных проводов, и прошла на кухню. Послышался звук льющейся воды — она мыла руки, смывая с себя липкие остатки кофе и преступления. Вернулась она уже другой. Истерика ушла, уступив место пугающему, ледяному спокойствию женщины, которая уверена в своей правоте. Она села на диван, прямо напротив Олега, и скрестила руки на груди.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — тихо спросил Олег, не отрывая взгляда от черного ящика. — Дело не в деньгах, Марина. Хотя и в них тоже. Ты понимаешь, что ты сейчас уничтожила чужую собственность? Что я подписывал документы? Что меня могут уволить с волчьим билетом за халатность?
— Тебя уволят? — её глаза блеснули торжеством. — Отлично. Это именно то, что нужно. Значит, я всё сделала правильно. Я ускорила процесс.
— Ты нормальная? — он наконец посмотрел на неё. В её глазах не было ни капли раскаяния. Там была лишь фанатичная уверенность инквизитора, сжигающего еретика ради спасения его души.
— Я — единственная нормальная в этом доме, — отчеканила она. — Посмотри на себя, Олег. Ты превратился в амебу. Ты не мужчина. Мужчина — это преодоление. Мужчина — это когда тяжело. Это когда ты приходишь домой, и у тебя нет сил даже язык повернуть, не то что джойстик тискать.
— То есть, по-твоему, счастье — это когда мы оба сдыхаем от усталости? — горько усмехнулся он. — Если тебе плохо, то и мне должно быть плохо? Это твоя логика?
— Это не логика, это жизнь! — Марина подалась вперед, её лицо исказилось. — Ты думаешь, мне нравится моя работа? Думаешь, я люблю эти отчеты, эту налоговую, эти вечные крики? Нет! Я ненавижу это! Каждый день я иду туда как на каторгу. Но я иду! Потому что так надо. Потому что деньги достаются потом и кровью. А ты… ты взломал систему. Ты нашел лазейку. Ты сидишь в тепле, пьешь кофе и получаешь больше меня. Это несправедливо, Олег. Это аморально.
Олег смотрел на неё и вдруг отчетливо понял: она не шутит. Она действительно верит в этот культ страдания. Для неё мир делится на тех, кто мучается и имеет право на жизнь, и тех, кто радуется — и потому достоин презрения. Её бесило не отсутствие денег, её бесило отсутствие его боли. Его улыбка была для неё личным оскорблением. Его комфорт был плевком в её уставшую душу.
— Значит, ты хочешь, чтобы я страдал? — медленно произнес он, прощупывая почву. — Чтобы я приходил домой злой, потный и ненавидящий весь мир? Тебе нужен такой муж?
— Мне нужен муж, которого я буду уважать! — рявкнула она. — А уважать можно только за труд. Настоящий труд. Когда мышцы ноют. Когда спину ломит. Завтра же откроешь газету. Или сайт, где там сейчас ищут… Грузчики нужны всегда. На стройку иди, разнорабочим. В такси, в конце концов, но не на своей машине, а в парк, чтобы смены по двенадцать часов.
Она начала загибать пальцы, перечисляя варианты его будущего, которое она для него распланировала.
— Вагоны разгружать — отлично. Там платят сразу, наличкой. Придешь, положишь грязные, мятые купюры на стол — вот это деньги. Я их потрогаю и пойму: мой мужик пахал. Склады маркетплейсов — там вообще ад, говорят, люди в обмороки падают. Вот туда тебе надо. На месяц, на два. Чтобы спесь сбить. Чтобы ты понял цену копейке.
Олег слушал её бред и чувствовал, как внутри него умирает последние остатки привязанности. Он смотрел на женщину, с которой прожил пять лет, и видел перед собой чужого человека. Чудовище, которое питается чужой энергией. Она была похожа на черную дыру: сколько бы света и тепла он ни приносил в дом, всё исчезало в её бездонной потребности быть жертвой и тащить других на свой жертвенный алтарь.
— А если я не пойду? — спросил он спокойно. — Если я куплю новую приставку и продолжу работать?
— Не купишь, — усмехнулась Марина. Улыбка у неё была страшная, кривая. — Карточка у нас общая, помнишь? Я её заблокировала пять минут назад через приложение. Пока ты тут нюхал гарь. А наличку я из твоей заначки забрала утром. Так что у тебя, милый мой, сейчас в кармане ноль. И долг за эту твою сгоревшую коробку.
Олег инстинктивно хлопнул себя по карману джинсов. Пусто. Он вспомнил, что телефон привязан к общему счету, который они открыли год назад «для удобства накоплений».
— Ты подготовилась, — констатировал он. — Ты всё продумала.
— Конечно, — кивнула она, откидываясь на спинку дивана с видом победительницы. — Я бухгалтер, Олег. Я умею считать и планировать. Я не позволю тебе деградировать дальше. Ты пойдешь работать туда, куда я скажу. И будешь отдавать мне зарплату, чтобы я видела, что ты не тратишь её на игрушки. Ты будешь приходить домой, есть суп, молча смотреть новости и ложиться спать. Как все нормальные люди. Как мой отец жил. Как все живут.
— Как твой отец, который спился в пятьдесят и умер от инсульта? — уточнил Олег.
— Не смей трогать отца! — взвизгнула она. — Он был настоящим мужиком! Он пахал на заводе! У него руки были как наждак! Он уставал так, что за столом засыпал! Вот это была жизнь! Достойная жизнь! А ты… ты клоун с джойстиком. Но ничего. Я это исправлю. Я выбью из тебя эту дурь. Ты у меня научишься уважать труд. Завтра в семь подъем. Поедешь на овощебазу, там всегда руки нужны.
В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего пластика. Запах гари въелся в шторы, в обои, в одежду. Казалось, сама атмосфера в квартире стала ядовитой. Олег посмотрел на свои руки — чистые, ухоженные, с длинными тонкими пальцами. Потом перевел взгляд на Марину, которая сидела с торжествующим видом, уверенная, что загнала его в угол. Она думала, что победила. Она думала, что лишила его выбора. Но она ошиблась в одном: она уничтожила инструмент, но не мастера. И она уничтожила нечто большее, чем консоль — она уничтожила фундамент, на котором стоял их брак.
— Овощебаза, значит… — протянул Олег, словно пробуя слово на вкус. — Чтобы руки как наждак. Чтобы за столом засыпать.
— Да, — твердо сказала Марина. — И не спорь. Это для твоего же блага. Потом спасибо скажешь, когда человеком станешь.
Олег медленно поднялся с кресла. Его движения были плавными, но в них появилась какая-то новая, пугающая резкость. Он перешагнул через лужу кофе, натекшую с журнального столика на ковер, и направился не в сторону спальни, и не на кухню. Он пошел в коридор, к шкафу-купе.
Звук открываемой дверцы шкафа-купе прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Ролики скрипнули, и этот скрип, казалось, провел черту между прошлым и настоящим. Олег достал с верхней полки объемную спортивную сумку, с которой обычно ходил в зал — в тот самый дорогой фитнес-клуб, абонемент в который Марина называла «блажью для богатеев». Он швырнул сумку на пол. Глухой удар ткани о ламинат заставил Марину вздрогнуть, но она тут же взяла себя в руки.
— Правильно, — кивнула она, не вставая с дивана. — К маме поедешь? Хорошо. Поживи пару дней, подумай. Мать тебе мозги вправит, она женщина старой закалки, знает, что хлеб не на деревьях растет. Только учти: назад пущу только со справкой о трудоустройстве. Без штампа отдела кадров даже не звони.
Олег не ответил. Он методично, с пугающей скоростью открывал ящики комода и сгребал вещи. Не всё подряд, а только самое необходимое. Джинсы, несколько толстовок, белье, носки. Он действовал как робот: схватил, свернул, бросил в сумку. Никаких лишних движений, никакого перебирания памятных футболок.
— Ты чего зимнюю куртку берешь? — нахмурилась Марина, заметив, как он снимает с вешалки пуховик. — На улице плюс пять. Или ты думаешь, я тебя месяц мариновать буду? Не надейся. Найдешь работу — вернешься. Я не зверь.
Олег застегнул молнию на сумке. Вжик — и его жизнь в этой квартире оказалась упакована в черный полиэстер. Он прошел в прихожую, сел на пуфик, с которого полчаса назад Марина скинула продукты, и начал шнуровать кроссовки.
— Ты меня вообще слышишь? — голос Марины стал выше, в нем появились визгливые нотки. Ей не нравилось его молчание. Оно было неправильным. Он должен был спорить, оправдываться, обещать исправиться или, на худой конец, хлопнуть дверью в истерике. Но он молчал. — Олег! Я с тобой разговариваю! Ты карточку зарплатную оставил? Я не дам тебе денег на проезд, пешком дойдешь, полезно для здоровья!
Олег встал, закинул сумку на плечо. Тяжесть привычно легла на ключицу. Он посмотрел на жену. В её глазах, под слоем торжества и злости, начал проступать страх. Животный страх человека, который дергает за рычаг, а механизм вместо привычного щелчка издает угрожающий гул.
— Карточку? — переспросил он спокойно. — Карточка у тебя. Ты же её заблокировала. И счет общий у тебя. Оставляй всё себе.
— В смысле? — Марина поднялась с дивана и сделала неуверенный шаг в коридор. — Ты это сейчас о чем? Ты меня пугать вздумал? Думаешь, я без твоих подачек не проживу? Я бухгалтер!
— Проживешь, конечно, — кивнул Олег. — Тебе придется. Потому что эти деньги тебе очень понадобятся.
Он кивнул в сторону гостиной, где на полу, в луже остывающего кофе, стоял мертвый девкит, продолжая источать ядовитый запах гари.
— Ты уничтожила прототип, Марина. Это не просто приставка из магазина. Это оборудование, которое стоит на балансе американской компании. Я подписывал документы о материальной ответственности. Там штраф за порчу имущества прописан такой, что тебе придется продать не только свою шубу, но и, возможно, почку.
Марина побледнела. Краска схлынула с её лица мгновенно, оставив его серым, как пепел.
— Ты врешь, — прошептала она. — Ты меня пугаешь. Это просто пластиковая коробка!
— Это интеллектуальная собственность и уникальное «железо», — жестко отрезал Олег. — И поскольку мы в законном браке, а имущество ты уничтожила умышленно, и свидетелей тому — вся наша переписка в мессенджере, где ты угрожала это сделать, платить будем мы. Точнее, ты. Потому что я ухожу.
— Куда ты уходишь? — она вцепилась в дверной косяк, пальцы побелели. — На овощебазу? Завтра в семь?
— Я ухожу в свою жизнь, Марина. В ту жизнь, где работу ценят за результат, а не за количество пролитого пота. В жизнь, где люди радуются успеху друг друга, а не пытаются утащить партнера в болото, лишь бы не чувствовать себя ущербными. Я найду жилье. Я восстановлюсь на проекте. Меня ценят как специалиста. А ты…
Он окинул её взглядом с ног до головы. В этом взгляде не было ненависти, только холодная брезгливость, как будто он смотрел на грязное пятно на скатерти.
— А ты оставайся со своим страданием. Ты же этого хотела? Чтобы было тяжело? Чтобы денег не хватало? Чтобы каждый день как бой? Поздравляю, ты победила. Теперь у тебя будет очень тяжелая жизнь. Кредиты, долги за технику, и никакого мужа с «легкими деньгами», который закрывает дыры в бюджете. Наслаждайся. Разгружай свои вагоны.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула она, бросаясь к нему. — Ты не бросишь меня с долгами! Ты муж! Ты обязан! Стой! Я запрещаю тебе выходить!
Она попыталась схватить его за лямку сумки, но Олег легко, почти небрежно перехватил её руку. Его ладонь, которую она называла «мягкой и женской», оказалась железной. Он сжал её запястье — не больно, но так, что она замерла, парализованная его силой. Силой, которую она отказывалась замечать.
— Я никому ничего не обязан, кроме банка и работодателя, — тихо сказал он ей в лицо. — А с тобой у нас всё. Финита. Гейм овер, Марина. Ты хотела убить мою работу? Ты убила наш брак.
Он отпустил её руку. Марина отшатнулась, ударившись плечом о вешалку. Её пальто, валявшееся на полу в гостиной, казалось теперь символом её полного поражения.
Олег повернулся к двери, щелкнул замком. В квартиру ворвался холодный воздух с лестничной клетки, пахнущий сыростью и чужими сигаретами. Этот воздух был свежим. Он был чистым.
— Уходишь?! — заорала она ему в спину, и голос её сорвался на визг. — Ну и вали! Вали к своим игрушкам! Только приползешь потом! Приползешь, когда поймешь, что ты никто без нормальной бабы! Ты сдохнешь там один! Неженка!
Олег переступил порог. Он даже не обернулся. Он просто закрыл за собой дверь. Сначала внешнюю металлическую, потом внутреннюю деревянную.
Звук захлопнувшейся двери отрезал вопли Марины, как ножом.
Марина осталась стоять в прихожей. Одна. В тишине, о которой она так мечтала, когда шла с работы. Но теперь эта тишина была мертвой. Она давила на уши. Из гостиной тянуло гарью. Запах сожженных пяти тысяч долларов и разрушенной жизни медленно заполнял квартиру, проникая в каждый угол, в каждую щель, оседая горечью на языке. Она посмотрела на свои руки — грубые, красные, уставшие. Теперь этими руками ей предстояло разгребать завалы, которые она устроила сама, в погоне за призраком «настоящей» тяжелой жизни. И эта жизнь, тяжелая и беспросветная, начиналась прямо сейчас…
