— А где мясо? Я же утром видел, лоток свинины на столе лежал размораживался. Запах на весь подъезд стоит, слюной можно подавиться.
Павел бросил тяжелую сумку с рабочей робой в угол прихожей и прошел на кухню, даже не разуваясь. Ноги гудели так, будто вместо берцев на них были надеты бетонные блоки. Двенадцать часов в автосервисе, три сложных «капиталки» двигателей и вечно недовольные клиенты вымотали его до состояния, когда единственным желанием было набить желудок и провалиться в сон.
Галина Петровна стояла у раковины, методично намыливая губкой жирную, блестящую от масла сковороду. Она даже не обернулась на вопрос зятя, продолжая скрести тефлон с таким усердием, словно пыталась стереть с него не остатки еды, а саму память о прошедшем ужине.
— Мясо съели, — буднично, без тени извинения в голосе произнесла она, смывая пену. — Отец пришел голодный, ему силы восстанавливать надо. Он, в отличие от некоторых, не штаны протирает, а делом занимается.
Павел замер. Желудок предательски сжался, реагируя на густой, пряный аромат жареного лука и чеснока, который всё еще висел в кухне плотным облаком. На столе, застеленном клеенкой в цветочек, стояла грязная тарелка тестя — Виктора Анатольевича. На ней, как насмешка, белели обглоданные до зеркального блеска свиные ребра и сиротливо лежал кусочек недоеденного соленого огурца. Рядом громоздилась пустая салатница, на стенках которой подсыхали остатки майонеза.
— Галина Петровна, вы шутите? — Павел шагнул к холодильнику, дернул дверцу. — Я пахал как проклятый. Я домой деньги приношу. Я что, не имею права на нормальный ужин?
Внутри холодильника было тоскливо. Кастрюля с супом, крышка которой была сдвинута, являла миру мутноватую жидкость на самом дне. На средней полке лежал батон колбасы, но стоило Павлу потянуться к нему, как теща, наконец, выключила воду и вытерла руки о полотенце.
— Колбасу не трожь, — её голос хлестнул, как мокрая тряпка. — Это Виктору на завтрак. Ему на дачу с утра ехать, за руль. А ты, если голодный, вон, кашу бери.
Она кивнула на маленькую эмалированную кастрюльку, стоящую на плите. Павел поднял крышку. Внутри, слипшись в единый серый ком, остывала перловка. Пустая, без масла, без поджарки. Просто вареное зерно, которое обычно дают собакам, да и то, если хозяин не слишком любит питомца.
— Перловка? — Павел медленно опустил крышку. Звук удара металла об металл прозвучал в тишине кухни неестественно громко. — Серьезно? Пустая перловка? Я вам что, зэк на передержке?
Галина Петровна развернулась к нему всем корпусом. В её глазах не было ни злости, ни раздражения — только холодный, бухгалтерский расчет. Она смотрела на зятя так, как смотрят на неисправный бытовой прибор, который жрёт слишком много электричества, а пользы не приносит.
— А ты, Паша, на разносолы не заработал, — спокойно отчеканила она, опираясь поясницей о столешницу. — Ты когда последний раз на даче был? Неделю назад. И что ты там сделал? Грядки вскопал? Нет. Теплицу поправил, которую ветром покосило? Нет. Ты приехал, лег в гамак и сказал, что у тебя спина болит.
— У меня правда спина болела! Я целыми днями под капотами в три погибели стою! — Павел почувствовал, как к горлу подкатывает горячая волна обиды. — Я же не робот!
— Болит у того, кто работает, — парировала теща, скрестив руки на груди. — А у тебя она от лени ноет. Виктор, между прочим, на пять лет тебя старше, а пашет за двоих. И крышу кроет, и воду носит. Вот он мясо и ест. А кто работать не хочет — тот ест то, что дешевле. У нас тут не ресторан и не благотворительная столовая. Продукты нынче дорогие, Паша. Свинина — шестьсот рублей килограмм. Ты мне эти шестьсот рублей дал? Нет. Ты Кристине дал, а она на свои побрякушки спустила. А мы с отцом на пенсию живем и вас, здоровых лбов, кормить деликатесами просто так не обязаны.
Павел сел на табурет, чувствуя, как дрожат колени. Ему хотелось встать, перевернуть этот стол с грязными тарелками, высказать всё, что накипело за два года жизни в этой квартире. Но усталость давила на плечи бетонной плитой. Он просто хотел есть. Физиологический голод заглушал гордость.
— Налейте хоть супа, — глухо сказал он, глядя в пол, на потертый линолеум. — Там же осталось немного.
— Там одна вода, гущу отец выловил, — Галина Петровна взяла половник, но не спешила наливать. — И вообще, Паша, ты бы тон сменил. Пришел на всё готовое, живешь в нашей квартире, коммуналку платишь копейки, а требований — как у барина. Мы с Виктором посовещались и решили: хватит. Хочешь нормально питаться — вкладывайся. Не деньгами, так трудом. А то хорошо устроился: пришел, пожрал, поспал и снова ушел. Квартиранты и то больше пользы приносят.
Она всё-таки зачерпнула из кастрюли остатки супа и плеснула их в глубокую тарелку. Жидкость была чуть теплой, в ней плавал одинокий кусок разваренной картошки и лавровый лист. Тарелка со стуком опустилась перед Павлом. Рядом лег ломоть черствого хлеба.
— Ешь, — приказала она. — И скажи спасибо, что вообще оставили. Другие бы на твоем месте сами готовили, а не ждали, пока теща подаст.
Павел взял ложку. Рука была грязной — он так и не помыл её, въевшееся в кожу машинное масло черными траурными полосами очерчивало ногти. Он зачерпнул мутную жижу, поднес ко рту. Вкус был пресным, водянистым. Это была не еда. Это было топливо самого низкого качества, просто чтобы механизм не заглох окончательно.
Он жевал хлеб, чувствуя на себе внимательный, оценивающий взгляд Галины Петровны. Она не уходила. Она стояла над ним, как надзиратель в тюремной столовой, проверяя, усвоил ли заключенный урок.
— Завтра суббота, — проговорила она, когда Павел проглотил первую ложку. — Виктору помощь нужна будет. Список он составил. Так что наедайся своей кашей и спать ложись. Подъем в шесть утра. Если думаешь, что опять отлежишься, то в воскресенье и перловки не получишь.
Павел сжал ложку так, что дешевый алюминий слегка погнулся. Он молчал, глотая унижение вместе с остывшим бульоном. Внутри него, где-то под слоем усталости и голода, начинал разгораться холодный, злой огонь. Он еще не знал, во что это выльется, но отчетливо понимал: это была последняя тарелка пустой перловки в его жизни.
Тяжелые шаги в коридоре заставили Павла вздрогнуть. Он узнавал эту походку из тысячи: шаркающую, но уверенную, хозяйскую. В дверном проеме кухни возник Виктор Анатольевич. Тесть был в растянутой майке-алкоголичке и тренировочных штанах с вытянутыми коленками. В зубах он сжимал зубочистку, гоняя её из угла в угол рта — верный признак того, что он-то, в отличие от зятя, поужинал плотно и с удовольствием.
Виктор окинул брезгливым взглядом ссутулившуюся спину Павла, его грязные руки и тарелку с мутной жижей. В его глазах не промелькнуло ни сочувствия, ни даже вежливого интереса. Он прошел к столу, отодвинул сахарницу и с глухим шлепком бросил на клеенку потрепанный блокнот в дерматиновом переплете. Рядом легла шариковая ручка.
— Доедай, Паша, доедай, — проговорил тесть, усаживаясь напротив. Голос у него был густой, с хрипотцой, как у человека, привыкшего командовать бригадой грузчиков. — Силы тебе понадобятся. Я тут прикинул фронт работ на выходные. Погода обещает быть сухой, грех время терять.
Павел медленно опустил ложку. Аппетит, и без того слабый, пропал окончательно. Он уставился на блокнот, словно это был смертный приговор.
— Виктор Анатольевич, — начал Павел, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало. — У меня были другие планы. Я хотел отоспаться. Неделя была адская, мастер в отпуске, я за двоих…
— Планы у него, — перебил тесть, даже не повышая голоса. Он открыл блокнот, послюнявил палец и перелистнул страницу. — Планы, Паша, это у Наполеона были. А у тебя есть обязанности. Мы тебя пустили в квартиру? Пустили. Регистрацию сделали? Сделали. А ты думал, это санаторий? «Всё включено»?
Он ткнул толстым пальцем в исписанный лист. Буквы плясали, крупные, размашистые, не терпящие возражений.
— Значит, слушай задачу. Пункт первый: траншея под водопровод. От колодца до бани. Глубина — метр двадцать, длина — пятнадцать метров. Грунт там тяжелый, глина с камнями, так что лопату я тебе наточил. Пункт второй: шифер на дровянике перебрать. Там протекает, дрова гниют. Листы старые снимешь, новые положишь. Я купил бэушные, тяжелые, одному неудобно, но ты парень крепкий, справишься.
Павел смотрел на тестя и не верил своим ушам. Этот список тянул на полноценную рабочую неделю для бригады из двух человек, а не на «помощь по хозяйству» в выходной.
— Виктор Анатольевич, это каторга, а не дача, — Павел отодвинул тарелку. — Я не буду копать траншею. У меня грыжа вылезет. Наймите экскаватор, час работы стоит три тысячи. Я вам добавлю, если надо.
Тесть рассмеялся. Смех был сухой, лающий, неприятный. Галина Петровна, всё это время стоявшая у плиты как безмолвный часовой, одобрительно хмыкнула.
— Экскаватор ему, — фыркнул Виктор, вынимая зубочистку изо рта и указывая ею на зятя. — Ишь, барин какой нашелся! Деньгами он швыряться будет. Ты эти деньги сначала заработай, чтобы мне предлагать. Три тысячи — это деньги! А твоя спина — она бесплатная. Ресурс возобновляемый. Пока молодой, надо пахать, а не ныть. Я в твои годы дом своими руками построил, и ничего, не развалился.
— Вы строили для себя! — Павел не выдержал, голос сорвался на крик. — А я на этой даче даже отдохнуть не могу! Вы меня туда везете как тягловую силу! Я там не отдыхаю, я там умираю каждый раз!
Виктор Анатольевич резко перестал улыбаться. Его лицо налилось кровью, он подался вперед, нависая над столом.
— А ты здесь кто такой, чтобы условия ставить? — прошипел он. — Ты примак. Пришел на всё готовое к моей дочери. Живешь в моих стенах, топчешь мой пол, пользуешься моим унитазом. Ты хоть один гвоздь в этой квартире забил, который бы сам купил? Нет! Всё моё! Так что пока ты жрешь мой хлеб и спишь под моей крышей, ты будешь делать то, что я скажу.
— Я покупаю продукты! — возразил Павел, чувствуя, как от бессилия сжимаются кулаки. — Я плачу за интернет, за свет! Я Кристине сапоги купил на прошлой неделе!
— Сапоги! — вмешалась Галина Петровна, не выдержав. — Попрекать жену сапогами вздумал? Мелочный какой! Мужик должен обеспечивать, а не чеки собирать. А насчет продуктов — те две пачки макарон и пакет молока, что ты принес во вторник, мы уже съели. Так что не гуди. Вклад твой — копейки, а гонору — на миллион.
Виктор Анатольевич постучал ручкой по столу, призывая к тишине.
— Короче так, Паша. Разговор окончен. Список я тебе озвучил. Третий пункт там еще — навоз раскидать в теплице, машину вчера привезли, перегной отличный, но воняет. Как раз для тебя работа, по способностям.
Тесть захлопнул блокнот и посмотрел на зятя тяжелым, давящим взглядом. В этом взгляде читалось полное превосходство рабовладельца, уверенного в том, что рабу некуда бежать.
— Выезд завтра в семь ноль-ноль. Опоздаешь на пять минут — поедешь на электричке с тачкой в руках. И не дай бог, Паша, ты будешь халтурить. Я проверю каждый метр траншеи. Если будет мелко — заставлю перекапывать. Ты меня знаешь.
— Я не поеду, — тихо сказал Павел. Внутри него что-то оборвалось. Словно перегорел предохранитель, который долгое время сдерживал напор высокого напряжения.
— Что ты сказал? — Виктор прищурился, будто не расслышал.
— Я сказал, что я никуда не поеду, — Павел поднял глаза. В них больше не было усталости, только холодная, злая решимость. — Я не нанимался к вам в батраки. Я муж вашей дочери, а не ваша собственность. И копать вашу глину я не буду. Ни завтра, ни послезавтра. Никогда.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как капает вода из неплотно закрытого крана. Виктор Анатольевич медленно поднялся со стула. Его лицо побагровело, жилка на виске вздулась.
— Ах ты щенок, — прорычал он. — Ты, значит, бунт решил устроить? В моем доме? Жрать мою еду ты горазд, а как отработать — так «не поеду»? Ну, смотри, Паша. Ты сам напросился. Только потом не скули, когда жизнь тебя раком поставит.
Он сплюнул на пол, прямо рядом с ботинком Павла, развернулся и вышел из кухни, бросив напоследок:
— Галя, убери со стола. Не заслужил он даже помоев. Пусть воздухом питается, раз такой гордый.
Галина Петровна молча подошла к столу и выдернула тарелку из-под носа зятя. Суп плеснул на клеенку, но она даже не поморщилась. Павел остался сидеть перед пустым столом, глядя на забытый тестем блокнот, где черным по белому был расписан план его добровольного рабства, которое только что закончилось.
Павел влетел в их с Кристиной комнату, едва не сорвав дверь с петель. Это была самая маленькая комната в «трешке», больше похожая на чулан, забитый старым хламом, который родителям было жалко выбросить. В углу, подпирая потолок, стоял пыльный сервант с хрусталем, к которому им запрещалось прикасаться, а их двуспальный диван ютился у окна, зажатый между шкафом и письменным столом Виктора Анатольевича, заваленным радиодеталями. Здесь не было их дома. Здесь было место ночлега для временного персонала.
Он рывком вытащил из-под дивана большую спортивную сумку, с которой обычно ходил в зал, и швырнул её на постель. Молния взвизгнула, распахивая черное нутро.
В комнату, прикрыв за собой дверь и пугливо оглядываясь на коридор, юркнула Кристина. Она была бледной, в домашнем халатике, который нервно теребила в руках. В её глазах плескалась привычная, въевшаяся годами покорность.
— Паша, тише ты, — зашептала она, бросаясь к мужу и пытаясь перехватить его руки, которые уже сгребали с полки футболки и джинсы. — Ты чего удумал? Отец сейчас успокоится, он просто на взводе, у него давление… Ну зачем ты с ним зацепился? Сказал бы «да», а утром бы что-нибудь придумали…
Павел оттолкнул её руки. Не грубо, но твердо, как отстраняют назойливую помеху. Он остановился, тяжело дыша, и посмотрел на жену так, будто видел её впервые за эти два года.
— Придумали? — переспросил он, и голос его звенел от напряжения, как натянутая струна. — Что придумали, Кристина? Как мне сбежать с каторги, на которую меня подписали без моего ведома? Ты слышала, что они мне сказали на кухне? Ты видела эту пустую тарелку?
— Ну, мама просто… она считает, что так правильно, — пролепетала Кристина, опуская глаза. — У них свои понятия, Паша. Они старой закалки. Для них труд — это главное. Ну потерпи ты, съездим на дачу, поможешь немного, им же приятно будет…
— Приятно?! — Павел швырнул стопку носков в сумку с такой силой, будто это были камни. — Им приятно меня унижать! Им приятно чувствовать себя барами, у которых есть крепостной! Ты понимаешь, что происходит?
— И что же, по твоему происходит?
— Я пришел с работы уставший, а твоя мама вручила мне список дел на даче и сказала, что ужин надо заслужить! Я муж, а не батрак за еду! Меня достало, что в этом доме я всем должен. Мы съезжаем, и ноги моей здесь больше не будет!
Он подошел к Кристине вплотную. Его лицо было жестким, серым от усталости и гнева.
— Меня достало, что в этом доме я всем должен. Должен копать, должен строить, должен молчать, должен терпеть. Я плачу за еду, которую мне не дают. Я чиню краны, которыми мне попрекают пользоваться. Я живу здесь на птичьих правах, как бедная родственница, которую пустили из милости, пока она полы моет.
— Паш, ну куда мы пойдем? — в голосе Кристины промелькнул страх, настоящий, животный страх перед переменами. — На ночь глядя? У нас же денег на съем сейчас нет, ты же сам говорил, что копим на ипотеку…
— К черту ипотеку! — рявкнул Павел. — Я лучше в хостеле на койке спать буду, чем здесь на шелковых простынях под надзором вертухаев.
Он вернулся к шкафу, выгребая всё подряд: свитера, рубашки, белье. Вещи летели в сумку беспорядочным комом. Никакой аккуратности, только желание забрать своё и исчезнуть.
— Ты выбирай, Кристина, — бросил он через плечо, не прекращая сборов. — Прямо сейчас. Или ты идешь со мной, в неизвестность, в общагу, к черту на рога, но мы живем как люди. Или остаешься здесь, с мамой и папой, доедать их суп и слушать их команды. Но тогда — без меня. Я больше не вернусь. Это край.
Кристина стояла посреди комнаты, глядя на растущую гору вещей в сумке. Она слышала, как за стеной, на кухне, гремит посудой мать, как бубнит под нос отец. Этот звук, раньше казавшийся ей символом стабильности и «семейного очага», вдруг превратился в звук тюремного засова. Она поняла, что Павел не шутит. Он не пугает, не шантажирует. Он действительно уйдет. Через пять минут эта дверь закроется за ним, и она останется одна. Одна с родителями, которые сожрут её так же, как пытались сожрать его, только медленнее и мучительнее.
— Подожди, — сказала она вдруг совсем другим голосом. Сухим и деловитым.
Она метнулась к комоду, выдернула нижний ящик и достала оттуда большую клетчатую сумку-челнок, сложенную в несколько раз.
— Мой пуховик в шкафу в коридоре, забери, пока я белье собираю, — скомандовала она, начиная с лихорадочной скоростью кидать в свою сумку кофты и джинсы. — Документы в папке на столе, ноутбук не забудь. У отца в гараже твоя зимняя резина лежит, хрен с ней, потом заберем или пусть подавятся.
Павел на секунду замер, глядя на жену. В её движениях появилась та же злость, что и у него. Злость загнанного зверька, который решился укусить охотника. Он кивнул, подхватил свою почти полную сумку и шагнул в коридор за верхней одеждой.
За стеной притихли. Шум сборов — звук открывающихся шкафов, треск молний, топот — был слишком громким, чтобы его игнорировать. Виктор Анатольевич и Галина Петровна наверняка слышали каждое слово, но не входили. Они выжидали. Они не верили, что бунт рабов зайдет так далеко. Для них это был просто шум, скрежет шестеренок в механизме, который нужно будет смазать завтра утром очередной порцией криков и угроз.
Павел сгреб с вешалки куртки — свою и жены. Обувь… Ботинки, кроссовки. Всё в кучу. Он действовал быстро, словно мародер в горящем доме, стараясь спасти самое ценное, пока крыша не рухнула.
Кристина вышла из комнаты через три минуты. Она была одета в джинсы и свитер, волосы собраны в небрежный хвост. В руках — раздутая сумка и ноутбук. На лице — ни слезинки, только красные пятна на щеках и плотно сжатые губы.
— Готова? — коротко спросил Павел.
— Идем, — ответила она, не глядя на дверь родительской спальни. — Пока я не передумала.
Они столкнулись в узком коридоре, загромождая проход сумками. Воздух в квартире стал спертым, тяжелым, пропитанным запахом лекарств и старой пыли. Павел взялся за ручку входной двери, но путь им преградил Виктор Анатольевич. Он вышел из кухни, всё так же жуя зубочистку, но теперь в его руках не было блокнота. Он уперся руками в бока, перекрывая собой выход, как шлагбаум.
— Далеко собрались? — насмешливо спросил он, глядя на сумки. — На курорт? Или к маме жаловаться побежали?
— Уйди с дороги, — тихо сказал Павел, глядя тестю прямо в переносицу. — Разговор окончен.
— Никуда вы не пойдете, пока мы не поговорим как следует, — Виктор сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Павла. — Ты, пацан, думаешь, можно вот так просто взять и свалить, когда тебе дело поручили? А кто за квартиру платить будет? Кто мне за испорченные нервы матери ответит?
Назревал финал. Жесткий, грязный, без сантиментов. Момент, когда родственные связи рвутся с треском, как гнилая ткань. Павел перехватил ручку сумки поудобнее. Теперь это было не просто имущество. Это был его единственный багаж в новую жизнь.
Виктор Анатольевич стоял в дверном проеме, расставив ноги на ширину плеч, словно вратарь, готовящийся отразить пенальти. В тесном коридоре хрущевки, заставленном вешалками и обувными полками, сразу стало нечем дышать. За спиной тестя, выглядывая из-за его широкого плеча, появилась Галина Петровна. Её лицо перекосило от злобного предвкушения — сейчас будет сводиться дебет с кредитом.
— Инструмент верни, — негромко, но весомо произнес Виктор, протягивая мозолистую ладонь. — В сумке у тебя, я видел, моя отвертка реверсивная и набор сверл. Ты их брал, когда гардину вешал. Положи на тумбочку. Нечего казенное имущество разбазаривать.
Павел медленно опустил сумку на пол. Звук удара ткани о линолеум прозвучал глухо и тяжело. Он расстегнул боковой карман, достал пластиковый кейс со сверлами и отвертку с прорезиненной ручкой.
— Держите, — он швырнул инструменты на обувную полку. Пластик грохнул о дерево, кейс раскрылся, и сверла веером рассыпались по полу, звякая о плитку. — Подавитесь.
— Ты не швыряй! — взвизгнула Галина Петровна, протискиваясь вперед мужа. — Ишь, нервный какой! Вещи денег стоят! А ты за два года тут только амортизацию нам устроил. Диван продавили, обои в прихожей плечами затерли, воды вылили — море! Ты думаешь, мы вас просто так отпустим? Должок за вами!
Она достала из кармана передника сложенный вчетверо листок бумаги. Это был не список дел на даче. Это был счет.
— Я тут прикинула, — начала она ядовитым тоном, разворачивая листок. — Коммуналка за прошлый месяц, плюс электричество — вы ж ночами свет жгли, пока в своих телефонах сидели. Плюс продукты: картошка, масло, порошок стиральный. Итого с вас пятнадцать тысяч рублей. Прямо сейчас. Иначе я заявление напишу, что вы у меня деньги украли.
Кристина, стоящая за спиной мужа, судорожно вздохнула.
— Мама, ты что, серьезно? — её голос был сиплым, неузнаваемым. — Мы же вам давали десять тысяч три дня назад! С зарплаты Паши!
— Те десять тысяч ушли на перекрытие долгов за предыдущие месяцы! — отрезала мать, даже не взглянув на дочь. — Вы живете в нашей квартире, пользуетесь нашей мебелью. Аренда нынче дорогая. Считайте, что мы вам скидку делали как родственникам, но раз вы такие неблагодарные, то платите по рынку.
Павел усмехнулся. Это была не улыбка, а оскал. Вся ситуация — этот узкий коридор, рассыпанные сверла, теща с калькуляцией в руках — казалась абсурдным театром жадности.
— Амортизация, говорите? — тихо спросил он, делая шаг к Виктору. Тесть инстинктивно напрягся, но не отошел. — А давайте посчитаем мою амортизацию. По рынку.
Павел начал загибать пальцы, поднося руку к самому носу тестя.
— Прошлым летом я перекрыл крышу на даче. Бригада за такую работу берет сорок тысяч. Я сделал бесплатно. Осенью я поменял проводку во всей квартире. Электрик из ЖЭКа просил пятнадцать. Я сделал бесплатно. Траншею под фундамент бани я копал три выходных подряд. Разнорабочие берут две тысячи в день. Итого еще шесть.
Он говорил четко, отрывисто, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба их отношений.
— Итого, Виктор Анатольевич, получается, что это вы мне должны. Тысяч шестьдесят, как минимум. И это я еще не считаю бензин, на котором я вас возил на дачу и обратно, потому что ваша «ласточка» вечно не заводилась. Так что, кто кому платить будет?
Виктор побагровел. Его шея налилась кровью, жилы вздулись. Он не привык, чтобы с ним разговаривали языком цифр. Он привык к позиции силы, где он — хозяин, а остальные — нахлебники.
— Ты труд не деньгами мерь, сопляк! — рявкнул он, брызгая слюной. — Ты жил здесь! Тебя кормили!
— Кормили? — перебил Павел, и его голос стал ледяным. — Перловкой на воде? Костями, которые собакам стыдно дать? Вы не кормили, вы поддерживали жизнедеятельность рабочего скота. Но скотина взбунтовалась, Виктор. Скотина уходит.
Павел полез в карман джинсов, достал смятую пятитысячную купюру — всё, что оставалось от аванса после покупок продуктов — и швырнул её в лицо тестю. Бумажка, порхая, упала на грязный коврик у двери.
— Это вам на чай. За обслуживание. Больше вы от меня ни копейки не получите.
— Убирайтесь! — заорала Галина Петровна, видя, что финансовый шантаж провалился. — Вон отсюда! И чтобы духу вашего здесь не было! Кристина, если ты сейчас уйдешь, забудь, что у тебя есть мать! Наследства лишу! Бомжевать будете!
Кристина молча протиснулась мимо Павла. В её глазах не было слез, только пустота. Она достала из сумочки связку ключей с брелоком в виде пушистого зайца — подарок отца на совершеннолетие — и аккуратно положила их на полку, прямо поверх рассыпанных сверл.
— Наследство, мама, — глухо сказала она, глядя матери в глаза, — это то, что оставляют после смерти. А вы для меня умерли только что. Живите со своими грядками и деньгами.
— Ах ты дрянь! — Виктор замахнулся, но Павел перехватил его руку. Жестко, сильно, сжав запястье так, что старый работяга охнул.
— Не трогай её, — прошептал Павел ему в лицо. — Только дернись, и я забуду, что ты старый человек. Я не посмотрю ни на возраст, ни на родство. Мы уходим. Отойди от двери.
В глазах Виктора мелькнул страх. Впервые за все время он увидел перед собой не «зятька-примака», а взрослого, опасного мужчину, доведенного до ручки. Он почувствовал силу, которая превосходила его собственную. Хватка на запястье была стальной. Тесть медленно опустил руку и сделал шаг в сторону, освобождая проход.
Павел подхватил сумки. Кристина уже открыла замок. Щелчок механизма прозвучал как выстрел. Они вышли на лестничную площадку, в прохладный, пахнущий табаком воздух подъезда.
— Чтобы ноги вашей здесь не было! — неслось им вслед из квартиры. Галина Петровна выскочила на порог, тряся кулаками. — Приползете еще! С голоду сдохнете, приползете прощения просить! А мы не пустим!
Павел не обернулся. Он нажал кнопку вызова лифта. Двери кабины разъехались, приглашая в новую жизнь. Они вошли внутрь, поставили сумки на пол. Кристина нажала кнопку первого этажа.
Пока двери медленно закрывались, отсекая крики и проклятия, Павел видел перекошенное лицо тещи и растерянную, злобную фигуру тестя, который подбирал с пола пятитысячную купюру.
Железные створки сомкнулись с тяжелым лязгом. Лифт дрогнул и пошел вниз. В кабине стояла тишина. Никто не плакал. Никто не обнимался. Павел смотрел на свое отражение в мутном зеркале лифта и чувствовал странную легкость, несмотря на тяжесть сумок в руках. В кармане было пусто, ночевать предстояло непонятно где, но он точно знал одно: завтра утром он проснется свободным человеком. И никакой перловки. Никогда больше…
