— Что это за вонь? Ты опять сожгла ужин? Я же просил следить за огнем, — Сергей вошел в кухню, брезгливо морща нос и энергично размахивая рукой перед лицом, разгоняя сизый, едкий дым.
Алла стояла у плиты, сжимая в правой руке массивные плоскогубцы с красными ручками. На столешнице, покрытой пленкой, которая от старости и влаги пошла пузырями, лежала отломившаяся пластиковая ручка регулировки газа — желтая, липкая от жира, с трещиной посередине. Сковорода чадила черным дымом, превращая куриное филе в безнадежные угольные кирпичи. Алла не обернулась на голос мужа. Она, закусив губу от напряжения, методично пыталась захватить плоскогубцами стертый металлический штырек подачи газа, чтобы перекрыть конфорку, которая решила работать на полную мощность и заклинила в этом положении.
— Ужин не сгорел, Сережа. Ужин совершил самосожжение в знак протеста, — ровным, пугающе спокойным голосом произнесла она, наконец с силой провернув вентиль. Металл жалобно скрипнул, пламя с хлопком погасло, оставив после себя лишь тошнотворный запах гари. — Эта плита — ровесница распада Союза. Духовка не закрывается, если её не подпереть шваброй, а теперь у нас минус одна конфорка. Я чуть пальцы не обожгла, пока крутила этот штырь.
Сергей подошел к обеденному столу, отодвинул ногой табуретку, у которой опасно шаталась ножка, и сел. Он выглядел уставшим после рабочей недели, но в этой усталости сквозило какое-то нервное, дерганое напряжение. Он старательно избегал смотреть на почерневшую сковороду и на спину жены. Его взгляд блуждал по облупившейся краске на подоконнике и пожелтевшему тюлю.
— Ну, бывает. Техника старая, — буркнул он, барабаня пальцами по клеенке, изрезанной ножом. — Можно же было аккуратнее крутить. Закажем новую ручку в интернете, делов-то. Или я на разборке в гаражах поищу. Сделай бутерброды тогда, раз с курицей не вышло. Есть хочется.
Алла медленно положила плоскогубцы на стол. Звук тяжелого металла о дешевую ДСП прозвучал глухо и весомо, как удар судейского молотка. Она обвела взглядом помещение, которое ненавидела всей душой. Верхние шкафчики висели криво, фасад над сушилкой держался на одной петле и угрожающе кренился каждый раз, когда мимо дома проезжал тяжелый грузовик. Столешница у раковины сгнила и проваливалась внутрь, обнажая трухлявые опилки. Они жили в этой квартире пять лет, доставшейся от бабушки, и каждый день Алла начинала с мысли, что скоро этот бытовой ад закончится.
— Никаких разборок и гаражей, — отрезала она, вытирая руки кухонным полотенцем. — Хватит. Мое терпение лопнуло вместе с этой ручкой. Мы договаривались. Полмиллиона на счете. Завтра суббота. Мы едем в салон, выбираем проект, вносим оплату, и через месяц я выкидываю этот хлам на помойку. Я больше не буду готовить в условиях полевой кухни, рискуя взлететь на воздух из-за утечки газа.
Сергей напрягся всем телом. Он сцепил пальцы в замок и начал хрустеть костяшками. Это была его давняя привычка, проявляющаяся каждый раз, когда он чувствовал себя загнанным в угол.
— Ал, давай не завтра, а? — начал он уклончиво, не поднимая глаз. — Я устал за неделю, хочу отоспаться. Да и спешить особо некуда. Ну сломалась ручка, починим. Поживем пока так. Цены сейчас скачут, может, подождем скидок…
— Как «так»? — Алла подошла к нему вплотную, опираясь руками о стол и нависая над ним. — Мы полгода жрали пустые макароны по акции. Мы не поехали на море, хотя ты ныл, что хочешь в Турцию. Я хожу в зимней куртке, которой три сезона, потому что «надо копить, Аллочка, потерпи». Сумма собрана. Зачем ждать? Инфляция сожрет всё, пока ты будешь высыпаться. Давай карту, я сама съезжу и внесу предоплату. Мне не нужно твое присутствие, мне нужны деньги, на которые я пахала без выходных.
Она протянула руку ладонью вверх. Сергей вжался в спинку стула, словно хотел просочиться сквозь неё и исчезнуть в стене. Его взгляд забегал, лоб покрылся мелкой испариной.
— Ал… Карты нет. В смысле, денег там нет.
В прокуренной гарью кухне повисла плотная, липкая тишина, нарушаемая только мерным, раздражающим капаньем крана, который тоже требовал замены прокладки уже месяц. Алла не убрала руку. Она стояла неподвижно, как скала, глядя на мужа сверху вниз.
— Что значит «нет»? — тихо, почти шепотом спросила она. — Нас обокрали? Банк лопнул? Ты попал в аварию и откупился, чтобы не лишили прав? Говори.
— Я отдал их Марине, — выпалил Сергей на одном дыхании и тут же отвел глаза в сторону окна. — У неё там… сложная ситуация. Кредитка. Проценты капали бешеные, коллекторы начали звонить, угрожали. Она плакала, Ал. Звонила мне ночью, рыдала в трубку. Я не мог бросить сестру в беде. Она все вернет. Постепенно. Как устроится на нормальную работу.
Алла почувствовала, как внутри у неё что-то обрывается с мерзким звуком лопнувшей струны. Холодная волна прошла от затылка до пяток, замораживая внутренности. Марина. Тридцатилетняя «девочка», которая меняла работы раз в два месяца, потому что «начальник — душный козел», и жила в съемной квартире с евроремонтом, которая стоила больше, чем они с Сергеем платили за свою ипотеку.
— Ты отдал деньги на новую кухню своей сестре, чтобы она закрыла кредитку? Она накупила шмоток, а расплачиваться должен ты? А я должна готовить на сломанной плите еще год? Ты в своем уме? Езжай к сестре и пусть она тебя кормит! Я не нанималась оплачивать её шопоголизм!
Она кричала, а потом швышнула половник в раковину. Тяжелый металлический черпак с грохотом ударился о дешевую нержавейку, подпрыгнул и со звоном упал обратно, забрызгав грязной жирной водой фартук из старой советской плитки. Брызги попали и на рубашку Сергея, но он даже не шелохнулся, сидел, втянув голову в плечи, понимая, что буря только начинается.
Сергей брезгливо стряхнул грязные капли с рукава рубашки, но вытирать лицо не стал, словно эта вода была своего рода боевым крещением. Он перестал сутулиться и, наоборот, расправил плечи, принимая позу незаслуженно обиженного праведника. В его картине мира он совершил подвиг, спас родного человека, а жена вела себя как истеричка, зацикленная на быте.
— Прекрати швыряться посудой, ты не на базаре, — процедил он, стараясь вернуть голосу твердость. — И не надо утрировать. Марина не «накупала шмоток». Ей нужно было соответствовать. Она устроилась в престижное рекламное агентство, там дресс-код, там люди серьезные. Она не может прийти туда в китайском ширпотребе, как… как некоторые. Это инвестиция в её будущее.
Алла, которая до этого момента казалась готовой разнести эту кухню голыми руками, вдруг замерла. Она медленно опустилась на табуретку, ту самую, с шатающейся ножкой, и посмотрела на мужа с пугающим, медицинским интересом.
— Как некоторые? — переспросила она тихо. — Это ты про меня? Про свою жену, которая ходит в пуховике с зашитым карманом, чтобы мы могли откладывать по тридцать тысяч в месяц? Значит, Марине для работы в офисе нужны бренды, а мне для работы главным бухгалтером сойдет и старье?
— Ты передергиваешь, — Сергей поморщился, чувствуя, что ступает на тонкий лед, но отступать было некуда. — У тебя работа сидячая, тебя никто не видит. А Марина — лицо компании. Ей нужно производить впечатление. И да, она купила пальто, сапоги и, кажется, сумку. Но это качественные вещи, Ал! Они прослужат годами. А коллекторы звонили из-за микрозаймов, которые она брала до этого, чтобы просто выжить, пока искала себя.
— Искала себя… — эхом повторила Алла. — Она ищет себя с тех пор, как её отчислили из института. И каждый раз поиски обходятся нам в круглую сумму. Покажи мне выписку. Или переписку. Я хочу знать, на что именно ушли мои полмиллиона.
Сергей полез в карман за телефоном, но тут же одернул руку.
— Я не буду тебе ничего показывать. Это унизительно. Ты ведешь себя как прокурор. Я помог сестре закрыть долг целиком, чтобы она могла дышать свободно. Понимаешь? У неё тонкая душевная организация, она творческая натура. Когда ей звонили эти амбалы с угрозами, у неё давление скакало. Ты сильная, Ал, ты железная. Ты выдержишь. А она могла сломаться.
Алла обвела взглядом кухню. Взгляд зацепился за угол столешницы, где ДСП разбухла от влаги и напоминала гнилой гриб. Пленка «под мрамор» свисала лохмотьями. Она вспомнила, как полгода назад они сидели здесь же, пили чай из треснувших кружек и мечтали, как поставят здесь светлый гарнитур, встроенную посудомойку, нормальную вытяжку. Она тогда сказала, что готова терпеть лишения ради этой цели. И она терпела.
— Значит, я железная, — усмехнулась она. — А Марина — хрустальная ваза. И ради того, чтобы ваза не треснула, я должна еще год мыть посуду в раковине, которая протекает мне на тапки? Ты хоть понимаешь, что ты сделал, Сережа? Ты не долг закрыл. Ты показал мне мое место. Мое место — у параши, с плоскогубцами в руках, чинить плиту, пока твоя сестра дефилирует в новом пальто.
— Ну что ты заладила про эту кухню! — взорвался Сергей, всплеснув руками. — Посмотри вокруг! Стены стоят? Стоят. Холодильник морозит? Морозит. Ну да, ящик заедает, ну ручка отвалилась. Подклеим, подкрутим! Люди в бараках живут и не ноют. Потерпим еще годик, накопим заново. Я премию получу в декабре, начнем откладывать. Зато у Марины жизнь наладится. Неужели тебе кусок пластика дороже родственных отношений?
Он подошел к шкафчику, у которого провисла дверца, и демонстративно приподнял её, пытаясь вернуть на место. Дверца жалобно скрипнула и снова перекосилась, как только он убрал руку.
— Видишь? — бодро сказал он, игнорируя очевидный провал. — Если петлю подтянуть, еще сто лет прослужит. Это все предрассудки общества потребления, Ал. Нам навязывают, что надо менять мебель раз в пять лет. А зачем? Функцию свою она выполняет.
Алла смотрела на него и видела не мужа, а чужого, неприятного мужчину, который пытается продать ей гнилой товар. Его аргументы были настолько жалкими, что злость переросла в холодное, расчетливое презрение.
— Ты предлагаешь мне «потерпеть» еще год? — уточнила она. — Отказывая себе во всем, пока Марина будет выгуливать свои «инвестиции»? А если через год она снова «потеряет себя» и возьмет кредит на поездку на Бали для вдохновения? Ты снова отдашь ей наши накопления, потому что ей нужнее?
— Не утрируй, — снова поморщился Сергей, но взгляд отвел. — Сейчас была критическая ситуация. Вопрос жизни и смерти, можно сказать.
— Жизни и смерти, — кивнула Алла. — Отсутствие брендовой сумки — это смерть. Я поняла твою логику. Ты считаешь, что мой комфорт — это блажь, которой можно пожертвовать. Ты считаешь, что мой труд ничего не стоит. Ты взял полгода моей жизни, моего времени, которое я провела на работе, и подарил его сестре. Просто так. Без спроса.
Она встала. Стул с грохотом отъехал назад.
— Знаешь, Сережа, я ведь даже не о деньгах сейчас. Я о предательстве. Ты предал нас. Наше общее дело, наши планы. Ты единолично решил, что проблемы Марины важнее наших целей. Ты украл у нас будущее, пусть маленькое, бытовое, но наше.
— Ой, всё, хватит драматизировать! — махнул рукой Сергей, направляясь к выходу из кухни. Ему надоел этот разговор, он считал, что жена просто «выпускает пар» и к утру успокоится. — Я есть хочу. Раз курицу ты выкинула, закажу пиццу. С твоей карты, кстати, у меня налички нет.
Он остановился в дверях, ожидая привычного ворчания и перевода денег. Но Алла молчала. Она стояла посреди убогой, разрушающейся кухни, впитывая каждое его слово, каждый жест пренебрежения. В её голове складывался пазл, и картинка выходила уродливая, но предельно четкая.
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»? — не понял Сергей.
— Денег на пиццу нет. И на моей карте их для тебя тоже нет. Ты свой выбор сделал. Ты накормил Марину. Теперь пусть она тебя и кормит. Или ешь то, что найдешь в этих шкафчиках, которые «еще сто лет прослужат». Приятного аппетита.
Алла прошла мимо него, задев плечом, и направилась в спальню. Сергей остался стоять в проеме, глядя на пустой стол и чувствуя, как в животе урчит от голода, а где-то в глубине сознания начинает зарождаться неприятное предчувствие, что на этот раз «потерпеть» не получится.
Сергей не унимался. Тишина, повисшая в квартире, давила на него сильнее, чем крики. Он чувствовал себя несправедливо обиженным героем, чей благородный поступок втоптали в грязь бытовой мелочностью. Он ходил за Аллой хвостиком из кухни в коридор, а затем в спальню, продолжая свой монолог, обращенный скорее к невидимой аудитории, чем к жене.
— Ты просто зациклилась, Ал. Материальное поработило твой дух. Ну подумаешь, гарнитур! Это всего лишь дсп и пластик. А там — живой человек, родная кровь, которая попала в беду. Ты бы видела её глаза, когда она просила помощи.
Алла молча открыла шкаф-купе, дверца которого заедала в нижней направляющей, и начала перекладывать стопки постельного белья. Ей нужно было занять руки, чтобы не ударить его. Запах гари все еще витал в квартире, пропитывая вещи, напоминая о сгоревшем ужине и сгоревших надеждах.
Внезапно карман джинсов Сергея огласился мелодичным, жизнерадостным трели. Это был звук уведомления из мессенджера, установленный специально на сообщения от сестры. Лицо Сергея мгновенно просветлело, он выхватил смартфон так быстро, словно ждал вестей с фронта.
— Вот! Это Марина! — воскликнул он, разблокируя экран. — Сейчас сама увидишь, что я всё сделал правильно. Она пишет… о, видеосообщение!
Он нажал на воспроизведение и, не спрашивая разрешения, сунул экран телефона прямо под нос Алле, которая как раз складывала пододеяльник.
— Смотри, — потребовал он с торжествующей интонацией. — Просто посмотри на неё. Она улыбается впервые за полгода. Разве это не стоит проклятых денег?
Алла невольно скосила глаза на экран. Качество видео было отменным — новый айфон Марины, купленный, очевидно, до «кризиса», снимал превосходно. На видео, снятом в зеркале какого-то явно недешевого заведения с приглушенным светом и стильным интерьером, крутилась молодая женщина.
Марина сияла. На ней было роскошное пальто цвета верблюжьей шерсти, идеально сидящее по фигуре. Она распахнула его, демонстрируя шелковую блузку и массивное ожерелье, которое ловило блики ламп. В руках она вертела небольшую, но узнаваемую сумочку известного бренда.
— Сержик! Ты мой спаситель! — щебетал голос из динамика, перекрывая фоновую лаунж-музыку. — Я просто ожила! Ты не представляешь, как мне это было нужно. Чувствую себя королевой! Сейчас с девочками отметим мое новое назначение, ну и закрытие того ужасного долга. Люблю тебя, братик! Ты лучший!
Видео закончилось, и на экране застыло счастливое, румяное лицо Марины, посылающей воздушный поцелуй. Сергей сиял не меньше сестры. Он смотрел на Аллу с видом победителя, ожидая, что сердце жены растает от этой картины семейного счастья.
— Ну? — спросил он. — Видишь? Человек счастлив. Она выбралась из депрессии. Ей это было необходимо как воздух, чтобы почувствовать себя уверенно.
Алла медленно выпрямилась. В её глазах не было умиления. Там был холодный, калькулирующий блеск. Она смотрела на застывший кадр и видела не пальто и не сумку. Её мозг, привыкший сводить дебет с кредитом, мгновенно конвертировал изображение в другие величины.
— Красивое пальто, — произнесла она ледяным тоном. — Кашемир, судя по всему. Ты знаешь, Сергей, что на ней надето?
— Ну, вещи… Хорошие вещи, — растерялся Сергей, не ожидая такого вопроса.
— Нет, Сережа. На ней надеты мои верхние фасады с доводчиками Blum. Вот это пальто — это моя столешница из искусственного камня, о которой я мечтала, чтобы не выковыривать грязь из швов. А эта сумочка, которой она машет, — это моя встроенная посудомоечная машина и новый духовой шкаф с конвекцией.
Она ткнула пальцем в экран, прямо в сияющую улыбку золовки.
— А вот эти сапоги, которые мелькнули внизу — это мой вытяжной шкаф и новая газовая панель с газ-контролем, чтобы мы не взлетели на воздух. Твоя сестра сейчас стоит перед зеркалом, одетая в мою кухню. Она носит на себе полгода моей работы, моих нервов, моих ранних подъемов и моих некупленных витаминов.
Сергей отдернул руку с телефоном, словно Алла обожгла его.
— Ты… ты невыносима! — выдохнул он, и его лицо исказилось от злости. — Как можно быть такой мелочной? Ты всё переводишь в бабки! Это же вещи, тряпки, они тлен! А эмоции — это жизнь! Ты завидуешь ей, да?
— Завидую? — Алла удивленно вскинула брови.
— Да, завидуешь! — Сергей перешел в наступление, чувствуя, что нашел уязвимое место. — Посмотри на неё — она легкая, воздушная, она умеет радоваться жизни! А ты? Ты превратилась в домашнюю клушу, которая только и знает, что пилить мужа и считать копейки. Ты вечно с кислым лицом, вечно в проблемах. Конечно, мне приятнее помочь ей, потому что она благодарна! Она ценит! А от тебя только упреки.
Эти слова ударили больнее, чем он рассчитывал. Алла почувствовала, как внутри неё сжалась тугая пружина. Он только что сравнил её, уставшую женщину, которая тянула на себе быт и ипотеку, с бездельницей, живущей за чужой счет, и сравнение оказалось не в её пользу.
— Ах, вот как… — тихо проговорила она. — Я клуша с кислым лицом. Я скучная. Я считаю копейки. А ты не задумывался, Сережа, почему я их считаю? Может быть, потому что кто-то в этой семье должен быть взрослым? Если мы оба станем «воздушными» и начнем спускать бюджет на брендовые шмотки и рестораны, то кто будет платить за квартиру? Кто будет покупать еду?
— Я тоже работаю! — огрызнулся Сергей.
— Работаешь. Но твоя зарплата сегодня ушла на «эмоции» Марины. А жить мы должны на чью? На мою «скучную» зарплату? — Алла сделала шаг к нему, и Сергей невольно попятился к двери. — Ты восхищаешься её легкостью, но эта легкость оплачена моим горбом. Легко быть воздушной феей, когда брат-идиот и его жена-лошадь оплачивают банкет.
— Не смей называть меня идиотом! — взвизгнул он. — И не смей оскорблять Марину! Она сейчас с подругами отмечает новую жизнь, а ты здесь ядом брызжешь. Она, между прочим, звала нас в гости на выходных. Но я теперь не уверен, что хочу тебя туда брать. С таким лицом ты испортишь всем праздник.
Алла посмотрела на него с пугающим спокойствием. В этот момент она поняла, что точка невозврата пройдена. Не было больше ни обиды, ни злости. Осталась только брезгливость, как будто она наступила в что-то липкое и грязное.
— Праздник… — повторила она задумчиво. — Значит, она отмечает закрытие долга нашими деньгами в ресторане? А мы здесь, в провонявшей гарью квартире, должны радоваться за неё? Ты прав, Сергей. Я не поеду. И ты тоже никуда не поедешь, по крайней мере, на машине. Потому что бензин тоже стоит денег, а у «главы семьи» их сейчас нет.
— Ты мне не указ! — рявкнул Сергей. — Я поеду к сестре! Она меня покормит, раз родная жена отказывается! Она, в отличие от тебя, добрая душа!
— Конечно, добрая. За полмиллиона любой будет добрым, — усмехнулась Алла. — Езжай. Только помни, что дома тебя больше не ждут ни ужин, ни чистые рубашки, ни сочувствие. Ты выбрал свою семью, Сережа. И это не я.
Сергей постоял минуту, тяжело дыша, пытаясь придумать достойный ответ, но в голову лезли только ругательства. Он демонстративно плюнул на пол, прямо на ковролин, развернулся и вылетел из комнаты. Через секунду хлопнула входная дверь.
Алла осталась одна. Она посмотрела на стопку белья, которую так и не убрала в шкаф. Затем перевела взгляд на свое отражение в зеркале шкафа-купе. Уставшее лицо, темные круги под глазами, старая домашняя футболка.
— Клуша, значит, — прошептала она своему отражению. — Ну что ж. Клуша уходит в отставку. Посмотрим, как долго проживет этот орел без моего крыла.
Она достала телефон, открыла банковское приложение и решительно нажала кнопку блокировки совместного счета, к которому была привязана карта мужа. Затем она открыла вкладку «Накопительный счет», где лежала её личная заначка — неприкосновенный запас на случай болезни, о котором Сергей не знал. Там было немного, но на первое время хватит.
— Дефиле окончено, — сказала она в пустоту квартиры. — Начинается суровая реальность.
Сергей вернулся через два часа. До сестры он так и не доехал — бензиновая лампочка на приборной панели предательски загорелась еще на выезде со двора, а попытка оплатить заправку картой закончилась унизительным отказом терминала и сообщением «Недостаточно средств». Приложение банка выдало сухую информацию: счет заблокирован, лимиты обнулены. Ярость, кипевшая в нем всю дорогу обратно, смешивалась с сосущим чувством голода и нарастающей паникой, которую он старательно маскировал под праведный гнев.
Он с грохотом распахнул входную дверь, намеренно ударив ручкой о стену, где уже была выбоина от предыдущих ссор. В квартире было темно и тихо. Ни запаха ужина, ни звука работающего телевизора. Только гудение старого холодильника на кухне нарушало эту мертвую тишину.
— Ты что творишь?! — заорал он с порога, не разуваясь и проходя в грязных ботинках по ковролину. — Ты заблокировала карту? Ты совсем берега попутала? Это общие деньги! Включи немедленно, мне завтра на работу ехать не на чем!
Алла вышла из спальни. Она уже переоделась в пижаму, лицо её было спокойным, почти равнодушным, словно она смотрела не на мужа, а на назойливого коммивояжера. В руках она держала книгу, которую даже не закрыла, заложив страницу пальцем.
— Денег там нет, Сережа. Ты же сам сказал — отдал все Марине. А то, что поступает туда с моей зарплаты, теперь будет поступать на мой личный счет. Я больше не спонсирую твои благородные порывы. Хочешь заправиться — попроси у сестры. Пусть она продаст один сапог.
Сергей задохнулся от возмущения. Он бросил ключи на тумбочку, и они со звоном отскочили на пол.
— Ты не имеешь права! Мы семья! У нас общий бюджет!
— Был, — коротко поправила Алла. — Был общий бюджет, пока ты не решил единолично им распорядиться. Теперь у нас раздельное проживание на одной территории. Коммуналка.
Сергей, тяжело дыша, прошел на кухню. Желудок сводило спазмами. Он надеялся, что, несмотря на ссору, в холодильнике найдется хоть что-то — кусок колбасы, вчерашний суп, яйца. Он рывком распахнул дверцу холодильника.
Внутри его ждала ослепительная пустота. Желтая лампочка освещала идеально чистые, вымытые полки. Ни кастрюль, ни контейнеров, ни пакетов с молоком. Только в лотке для овощей сиротливо лежала сморщенная половинка луковицы.
— Где еда? — прорычал он, поворачиваясь к жене, которая прислонилась к косяку двери, наблюдая за ним с холодным любопытством энтомолога.
— В магазине, — ответила она. — Я выкинула всё, что могло испортиться. Готовить на сломанной плите я не буду, я тебе это сказала. А покупать готовое на двоих я не собираюсь. Я поужинала в кафе по дороге домой. Салат и стейк. Очень вкусно, кстати. А ты, я думала, сыт духовной пищей и радостью за сестру.
— Ты… ты издеваешься? — Сергей захлопнул холодильник так, что с него посыпались магнитики с видами городов, где они когда-то были счастливы. — Я мужик! Мне мясо нужно! Ты обязана меня кормить!
— Обязана? — Алла рассмеялась, но глаза её оставались ледяными. — Покажи мне пункт в брачном контракте или в конституции, где я обязана обслуживать здорового лба, который украл у меня мечту. Ты хотел старую кухню? Наслаждайся. Вон, бери хлеб в хлебнице, если он не заплесневел, и ешь.
Сергей метнулся к хлебнице. Там лежал сухой, как камень, кусок батона. Он схватил его, сжал в кулаке, крошки посыпались на пол.
— Это война, да? Ты этого хочешь? — прошипел он, наступая на неё. — Ты думаешь, ты меня прогнешь этим голодомором? Я у мамы займу! Я у друзей перехвачу!
— Занимай, — равнодушно кивнула Алла. — Только отдавать будешь сам. Из своей зарплаты. И, кстати, коммунальные услуги с этого месяца мы тоже делим пополам. Твоя квитанция лежит на тумбочке. Не оплатишь свою часть — отключу интернет и свет в твоей комнате. Я электрик, конечно, так себе, но пробки выкрутить сумею.
— В какой «моей» комнате? — опешил Сергей.
— В зале. Я переезжаю в спальню. Дверь закрывается на замок, я проверила. Спи на диване. Он, кстати, тоже продавленный и старый, как и вся наша жизнь благодаря тебе. Но тебе же вещи не важны, правда? Главное — душа. Вот и грейся душевным теплом.
Сергей смотрел на неё и не узнавал. Где та мягкая, уступчивая женщина, которой можно было манипулировать, давя на жалость и чувство долга? Перед ним стоял враг. Расчетливый, жестокий враг, который знал все его слабые места.
— Ты мелочная, злобная баба, — выплюнул он, пытаясь уязвить её побольнее. — Марина была права, ты меня не достойна. Ты просто завидуешь, что у нас в семье такие теплые отношения, а ты — сухарь.
— Теплые отношения за мой счет, — парировала Алла. — Знаешь, Сережа, я сегодня посчитала. Если я не буду кормить тебя, не буду покупать бытовую химию на двоих, не буду откладывать на наш общий отпуск и ремонт, то я смогу купить себе ту кухню сама. Через четыре месяца. Только стоять она будет в моей новой квартире.
— В какой новой квартире? О чем ты несешь? У нас ипотека! — он почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Ипотеку мы продадим. Или разменяем. Я уже написала риелтору. Жить с тобой в этом свинарнике, экономя на спичках ради капризов твоей родни, я больше не буду. Ты сделал выбор. Ты выбрал сестру. Вот и живи с ней. Или она с тобой.
Алла развернулась и пошла в спальню.
— Стой! — крикнул Сергей ей в спину. — А ну вернись! Мы не договорили! Ты не можешь вот так всё разрушить из-за вшивых шкафов!
— Я уже всё разрушила, Сережа, — ответила она, не оборачиваясь. — Точнее, ты разрушил, а я просто зафиксировала убытки. Спокойной ночи. И не греми посудой, там все равно пусто.
Дверь спальни захлопнулась. Раздался сухой щелчок замка.
Сергей остался один посреди темной, убогой кухни. Он посмотрел на зажатый в руке сухой кусок хлеба. Желудок скрутило новой судорогой голода. Взгляд упал на плиту с отломанной ручкой. Она стояла криво, грязная, уродливая, словно насмехаясь над ним.
Он в ярости швырнул кусок хлеба в стену. Тот отскочил и упал за ведро. Сергей пнул дверцу шкафчика под мойкой. Петля, которая держалась на честном слове, окончательно вырвалась с мясом. Дверца с грохотом рухнула на пол, обнажив гнилое нутро трубы и старое мусорное ведро.
Он осел на табуретку, обхватил голову руками. В кармане завибрировал телефон. Очередное сообщение от Марины: фото коктейля с подписью «За нас!». Сергей посмотрел на экран, потом на валяющуюся дверцу, на пустой холодильник, на закрытую дверь спальни.
— За нас… — прохрипел он в пустоту, чувствуя, как злость сменяется липким, холодным страхом одиночества и нищеты.
Он встал, подошел к раковине, открыл кран, чтобы напиться воды, так как ничего другого не было. Кран привычно чихнул ржавчиной и загудел. Сергей пил теплую воду с ладони, и вода эта была на вкус как поражение. Скандал закончился. Началась жизнь, которую он сам себе купил за полмиллиона чужих денег…
