— Мама имеет право приходить в этот дом в любое время дня и ночи, у неё есть свой комплект ключей! И мне плевать, что мы спали или ты ходила в нижнем белье! Это она купила нам этот диван, на котором ты валяешься, так что закрой рот и иди на кухню ставить чайник, раз мама пришла! — орал муж, когда жена попыталась возмутиться тем, что свекровь без стука вошла в их спальню в семь утра в воскресенье и начала открывать шторы, проверяя, есть ли пыль на подоконнике.
Вика подскочила на кровати, судорожно прижимая к груди тонкое одеяло. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулким стуком в висках. Сон, сладкий и глубокий, единственный шанс выспаться после тяжелой рабочей недели, был варварски уничтожен. В глаза бил резкий, неприятный серый свет пасмурного ноябрьского утра — плотные шторы «блэкаут», которые она так тщательно выбирала, чтобы создать в спальне уютную пещеру, были безжалостно раздернуты чьей-то уверенной, хозяйской рукой.
У окна, спиной к кровати, стояла Зинаида Петровна. В семь утра воскресенья она выглядела так, словно собиралась на приём к губернатору: идеальная укладка, от которой за версту разило лаком «Прелесть», строгий шерстяной костюм мышиного цвета и то самое выражение лица, с которым санитарный инспектор находит таракана в школьной столовой. Свекровь медленно, демонстративно провела указательным пальцем по белому пластику подоконника, поднесла палец к глазам, брезгливо потерла подушечки друг о друга и только потом соизволила обернуться.
— Не кричи, Антоша, у неё давление поднимется, — спокойно, даже с какой-то издевательской заботой произнесла Зинаида Петровна, полностью игнорируя тот факт, что невестка сидит перед ней полуголая и в шоковом состоянии. — Хотя нервы лечить надо, это медицинский факт. Спать до обеда — это первый признак скрытой депрессии или банальной лени. Я, между прочим, с шести утра на ногах. На рынок зашла, творога вам домашнего взяла, пока вы тут бока отлёживаете. А в комнате духота страшная, как в склепе. Окна не открываете, дышите углекислым газом всю ночь, вот и лица у обоих серые, нездоровые.
Антон стоял посреди комнаты в одних растянутых боксерах, почесывая волосатый живот. Его лицо, обычно по утрам одутловатое и сонное, сейчас было перекошено раздражением. Но эта злость, к ужасу Вики, была направлена не на вторгшуюся мать, а исключительно на неё, на жену. Он словно стыдился того, что мать застала их спящими, и теперь пытался реабилитироваться за счет агрессии.
— Вика, ты слышала? Мама творог принесла, заботится, — буркнул он, пнув ногой край матраса, на котором сидела жена. — Чего вылупилась? Вставай давай. Неудобно перед матерью.
Вика наконец обрела дар речи. Первая волна липкого страха отступила, уступив место холодной, колючей злости. Она видела подобные сцены не раз, но сегодня количество перешло в качество. Это было уже не просто нарушение границ, это было вторжение с взломом, пусть и совершенное родными ключами.
— Зинаида Петровна, выйдите, пожалуйста, из спальни, — сказала Вика. Голос её предательски дрогнул спросонья, но она постаралась вложить в него максимум твердости. — Я хочу одеться. И вообще, сейчас семь утра! Мы не приглашали гостей. У нас выходной.
Свекровь даже бровью не повела. Она цокнула языком, словно услышала глупость от несмышленого ребенка, и подошла к комоду. Там, на полированной поверхности, лежала аккуратная стопка Викиных вещей, приготовленных с вечера для ручной стирки. Зинаида Петровна двумя пальцами, словно пинцетом, брезгливо подцепила кружевной бюстгальтер черного цвета и подняла его на уровень глаз.
— Гостей? — переспросила она, разглядывая белье на свет. — Я не гость, милочка. Я мать. И я нахожусь в квартире своего сына. А вот ты тут пока на птичьих правах, прописка у тебя временная, если ты вдруг забыла в своей гордыне. Господи, Антон, ты посмотри, что она носит. Это же пошлость. Синтетика голимая, Китай подвальный. От такого белья кисты образуются и рак груди. Никакой гигиены, один разврат.
— Положите на место! — рявкнула Вика, откидывая одеяло и вскакивая с кровати. На ней была только длинная футболка, ноги были голыми, но стыд сейчас волновал её меньше всего. Ярость ударила в голову горячей волной. Она подлетела к свекрови и попыталась выхватить вещь из её рук.
Зинаида Петровна картинно отшатнулась, прижав свободную руку к массивной броши на лацкане пиджака, изображая смертельный испуг.
— Ты посмотри на неё, Антон! Кидается! Бешеная какая-то! Я ей добра желаю, о здоровье её женском беспокоюсь, а она из рук вырывает, чуть пальцы мне не вывернула!
Антон мгновенно оказался рядом. Его тяжелая ладонь с размаху легла Вике на плечо, больно сжав ключицу. Он резко дернул жену на себя, разворачивая её лицом к себе. Вика увидела в его глазах ту самую мутную, фанатичную пелену, которая появлялась у него всякий раз, когда кто-то смел хоть слово сказать поперек его «святой женщине».
— Ты чего творишь, овца? — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. Изо рта у него пахло кислым, застоявшимся сном. — Мать вещь смотрит, совет дает опытный. Ты совсем берега попутала? Руки свои убрала!
— Она в моем грязном белье копается! — закричала Вика, пытаясь стряхнуть его руку, но хватка мужа была железной, причиняющей боль. — Антон, очнись! Твоя мать вломилась к нам, пока мы спали! У тебя есть ключи, у меня есть ключи, зачем ты ей свои дал? Или она дубликат сделала тайком?
— Я дал! — отрезал Антон, глядя на неё с нескрываемым презрением. — Сам дал! Чтобы мама могла зайти, когда ей нужно. Может, ей плохо станет? Может, ей помощь нужна срочная? Или она, как сегодня, продуктов нам принесет, пока ты спишь и задницу отъедаешь на моих харчах.
— Я работаю так же, как и ты! — Вика наконец вырвалась из его захвата и отступила на шаг, упираясь бедрами в злополучный комод. Дыхание сбилось, руки тряслись. — Я имею право на отдых в своем доме!
— В каком своем? — усмехнулась Зинаида Петровна. Она уже отошла от комода, бросив бюстгальтер на пол, как грязную тряпку, и теперь хозяйским, оценивающим взглядом сканировала содержимое приоткрытого шкафа-купе. — Квартира на Антошу записана, ипотеку я помогала гасить первым взносом. Твоего тут — только трусы эти драные да гонор непомерный.
— Вот именно, — поддакнул Антон, скрестив руки на груди и принимая позу охранника. Он явно наслаждался ситуацией, чувствуя за спиной мощную материнскую поддержку. — Так что давай, тон сбавь. Мама пришла порядок навести генеральный, раз ты не справляешься. Вон, пыль клубами под кроватью лежит, дышать нечем.
— Я убиралась в пятницу вечером! — возразила Вика, чувствуя, как внутри закипает бессилие от этой непробиваемой стены абсурда.
— Плохо убиралась, значит, поверхностно, — припечатала свекровь, открывая дверцу шкафа настежь. — Так, Антоша, неси пакеты. Те большие, черные, строительные, что я в прихожей оставила. Будем разбираться капитально. Нельзя в такой грязи и хламе молодому мужчине жить, энергетику портить.
Вика замерла, переводя взгляд с мужа на свекровь. — Какие пакеты? Зачем?
— Для мусора, деточка, — улыбнулась Зинаида Петровна одной лишь нижней частью лица, в то время как её глаза оставались холодными и колючими, как лед. — Я тут краем глаза глянула, пока вы храпели… У тебя половина гардероба — это же срам и безвкусица. Юбки, в которых только на трассе стоять, кофты растянутые, цвета какие-то ядовитые. Антону стыдно с такой женой на людях появляться, коллеги смеются. Я, как мать, не могу допустить, чтобы мой сын жил с женщиной, которая выглядит как… ну, ты поняла.
— Неси пакеты, Антон, — скомандовала она ледяным тоном, не глядя на сына, уверенная в его подчинении.
И Антон, тридцатилетний мужчина, начальник отдела продаж, здоровый лоб, послушно развернулся и пошлепал босыми ногами в коридор, бросив на жену злорадный, торжествующий взгляд: мол, сейчас тебя научат, как надо жить.
Антон вернулся в комнату с рулоном черных мусорных пакетов, словно палач, несущий плаху. Он с треском оторвал один мешок от перфорации, встряхнул его, наполняя воздухом, и этот шелест в утренней тишине прозвучал как выстрел. Вика стояла у комода, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Она смотрела на мужа, пытаясь найти в его лице хоть тень сомнения, хоть искру того человека, за которого выходила замуж три года назад. Но там была лишь тупая, исполнительная решимость угодить «мамочке».
— Раскрывай шире, сынок, — деловито скомандовала Зинаида Петровна, сбрасывая с вешалки любимое Викино платье — темно-синее, футляр, которое она купила с первой премии на новой работе.
— Что вы делаете? — голос Вики сорвался на визг. Она метнулась к шкафу, пытаясь перехватить руку свекрови. — Это «Massimo Dutti»! Оно стоит двадцать тысяч! Не смейте!
Зинаида Петровна ловко увернулась, прикрываясь плечом сына, как щитом. Платье, скомканное в бесформенный ком, полетело в черное чрево пакета.
— Двадцать тысяч? — фыркнула свекровь, брезгливо отряхивая ладони. — Тебя обманули, деточка. Тряпка тряпкой. Ткань дешевая, электризуется, пыль собирает. К тому же оно тебя старит лет на десять. В нём ты как училка-старая дева. Антону нужна рядом молодая, цветущая женщина, а не синий чулок. Следующее.
Она потянулась к полке с джинсами. Вика, не помня себя от ярости, вцепилась в край пакета, который держал Антон.
— Отдай! — закричала она, дергая пластик на себя. — Антон, ты больной?! Это мои вещи! Я на них зарабатывала! Выкинь свои спиннинги, если тебе места мало!
— Руки убрала! — рявкнул Антон, резко дернув пакет на себя. Вика, не удержавшись на ногах, качнулась вперед, и муж, воспользовавшись моментом, с силой толкнул её в грудь открытой ладонью.
Она отлетела назад, споткнулась о край ковра и рухнула на тот самый бежевый велюровый диван, который стоял у стены. Диван, купленный Зинаидой Петровной. Удар выбил из легких воздух. Вика хватала ртом кислород, глядя на мужа широко распахнутыми глазами. Он никогда раньше её не бил. Даже не толкал.
— Осторожнее! — взвизгнула Зинаида Петровна. Но не от страха за невестку. — Ты сейчас обивку испортишь! Ты хоть знаешь, сколько стоит химчистка этого велюра? Встань немедленно, не мни подушки!
— Сиди и не вякай, — тяжело дыша, прорычал Антон, нависая над женой. Его лицо пошло красными пятнами. — Мать дело говорит. Мы из тебя человека делаем, стиль тебе меняем, а ты, неблагодарная, кидаешься на людей.
Зинаида Петровна, убедившись, что диван не пострадал, вернулась к прерванному занятию с удвоенной энергией. Теперь, когда сопротивление было подавлено грубой силой, она вошла в раж. В пакет полетели рваные джинсы («бомжиха-стайл», как она выразилась), короткие шорты («для панели»), несколько ярких футболок с принтами («детский сад, штаны на лямках»).
— А это что за убожество? — Свекровь выудила из ящика косметичку и вытряхнула её содержимое прямо на пол. По паркету раскатились тюбики, карандаши и дорогая палетка теней, которая, ударившись об угол шкафа, рассыпалась в разноцветную крошку. — Господи, сколько химозы. Антон, ты посмотри! Вот от чего у неё прыщи и цвет лица землистый. Штукатурка одна.
Она начала сгребать косметику ногой в кучу, словно мусор, а потом наклонилась и стала горстями швырять всё это в тот же пакет, поверх одежды. Звук ломающегося пластика и звяканье стекла были невыносимы.
Вика сидела на диване, поджав ноги. Она больше не кричала. Шок от физического насилия сковал её тело ледяным панцирем. Она смотрела, как её любимые духи, подаренные подругами на день рождения, летят в мешок, и чувствовала, как внутри что-то умирает. Не любовь — любви уже не было, она испарилась в тот момент, когда муж толкнул её. Умирало самоуважение, если она сейчас же это не прекратит. Но встать было страшно. Антон стоял рядом, сжимая кулаки, готовый в любой момент повторить урок «воспитания».
— Крем для лица… — прочитала Зинаида Петровна на баночке, щурясь. — Пять тысяч рублей ценник не отклеен. С ума сойти. Антоша, ты видишь, куда уходят деньги из семьи? Ты пашешь как вол, ипотеку платишь, а она мажется золотой пылью. В мусор. Детским кремом надо мазаться, он натуральный, а это всё — развод для дур.
— Мам, там еще в ванной на полке куча банок, — услужливо подсказал Антон, поправляя пакет, который уже заметно наполнился.
— До ванной мы еще дойдем, — кивнула свекровь. — Сейчас с этим тряпьем закончим. Я еще видела у неё сапоги замшевые в коридоре. Каблук слишком высокий, вульгарно. И замша — непрактично, за один сезон убьет, а деньги на ветер. Готовь второй пакет.
Вика медленно поднялась с дивана. Её трясло, но теперь это была дрожь не страха, а предельного напряжения, как у струны перед разрывом.
— Я вызову полицию, — тихо сказала она.
Зинаида Петровна замерла с Викиным свитером в руках. Она медленно повернула голову, и на её губах заиграла снисходительная улыбка.
— Полицию? — переспросила она, словно речь шла о вызове клоунов. — И что ты им скажешь, милочка? Что муж и свекровь помогают тебе навести порядок в квартире? Что мы выкидываем старый хлам? Полиция на семейные разборки не ездит, у них дел поважнее хватает, чем твои истерики слушать.
— Это кража и порча имущества, — голос Вики окреп. — И насилие. Ты меня ударил.
Антон расхохотался. Громко, обидно, запрокидывая голову.
— Ударил? Я тебя пальцем не тронул. Ты сама споткнулась, неуклюжая корова. А я тебя поддержал, чтобы ты нос не разбила. Мама свидетель. Правда, мам?
— Конечно, Антоша, — подтвердила Зинаида Петровна, бросая свитер в мешок. — Вика у нас всегда была неловкой. Вечно синяки на ногах, ходит, углы сшибает. А теперь еще и наговаривает на мужа. Стыдно, Вика. Мы к тебе со всей душой, а ты милицией грозишь. Неблагодарная тварь.
Антон шагнул к жене, нависая над ней горой мышц и агрессии.
— Слышала? Никто тебе не поверит. Ты здесь никто. И если ты сейчас же не заткнешься и не начнешь благодарить маму за то, что она избавляет наш дом от твоего мусора, я тебя реально так приложу, что полицию уже врачи вызывать будут. Поняла меня?
Он ткнул её пальцем в лоб — больно, унизительно, как провинившегося школьника.
— А теперь марш на кухню! — рявкнул он. — Пока мы тут заканчиваем, приготовь завтрак. И чтобы по-человечески всё было, как мама любит. Сырники сделай. Живо!
Зинаида Петровна одобрительно хмыкнула и направилась в коридор, к обувной полке, волоча за собой тяжелый пакет с вещами невестки.
— Правильно, сынок. Дисциплина должна быть. А сапоги эти я всё-таки выкину. У неё щиколотка толстая, ей такие фасоны противопоказаны.
Вика смотрела им в спины. В её голове билась только одна мысль. Ключи. Ей нужно забрать ключи. Иначе этот ад не закончится никогда.
— Я никуда не пойду и ничего готовить не буду, пока вы не вернете мне ключи, — произнесла Вика. Её голос прозвучал неожиданно глухо и плоско в наполненной запахом пыли и чужого парфюма прихожей. Она не пошла на кухню. Она встала в дверном проеме, перегородив выход, словно это могло остановить двух людей, которые только что уничтожили её гардероб и растоптали её достоинство.
Зинаида Петровна, уже успевшая завязать узел на втором мусорном пакете, медленно выпрямилась. В её глазах мелькнуло искреннее удивление, смешанное с брезгливостью, как будто заговорила табуретка.
— Ты слышал, Антон? — она повернулась к сыну, который вытирал руки влажной салфеткой, стирая с себя «грязь» прикосновений к вещам жены. — Она ставит условия. В твоем доме. Девочка, кажется, забыла, кто платит за этот банкет.
Антон шагнул к жене. Теперь, когда он почувствовал вкус безнаказанности, его было не остановить. Он напоминал каток, у которого отказали тормоза.
— Какие ключи, Вика? — он склонил голову набок, кривя губы в усмешке. — Те, которые я сам дал матери? Это мои ключи. Моя собственность. Как и эта дверь, и эти стены, и воздух, которым ты тут дышишь бесплатно. Ты забыла? Ты здесь никто. Квартирантка, которую я пустил пожить по доброте душевной.
— Я твоя жена, — процедила Вика, глядя ему прямо в зрачки, которые казались черными точками. — И это наше общее жилье, приобретенное в браке. Если ты не заберешь у неё ключи сейчас же, я завтра вызову мастера и сменю замки. За свои деньги. Займу, кредит возьму, но сменю. И ноги твоей матери здесь больше не будет без звонка.
Антон рассмеялся. Смех был лающий, короткий, злой.
— Сменишь замки? — переспросил он, подходя к ней почти вплотную. Вика почувствовала жар, исходящий от его тела, но не отступила. — Ты правда думаешь, что я позволю тебе портить мою дверь? Или ты думаешь, что у тебя есть от меня секреты?
Он резко развернулся и направился в спальню. Вика напряглась. Куда он? Зачем? Через минуту Антон вернулся. В руках он держал старую, потертую шкатулку, которая стояла на верхней полке шкафа, в самом дальнем углу, за коробками с зимней обувью. Это была её личная шкатулка. Там не было золота или бриллиантов. Там лежали её документы и… запасной комплект ключей. Тот самый, который она сделала тайком месяц назад, когда Зинаида Петровна впервые открыла дверь своим ключом, пока Вика была в душе. Вика спрятала этот комплект, надеясь, что он станет её страховкой, её маленьким секретом безопасности.
— Ты это ищешь? — Антон потряс шкатулкой. Внутри звякнул металл.
Вика похолодела. — Отдай. Это моё. Не смей открывать.
— У жены нет секретов от мужа, — назидательно произнес Антон и с хрустом открыл хлипкий замочек шкатулки, просто выломав его пальцем. Крышка отлетела в сторону. Он запустил руку внутрь, разворошил паспорт, диплом, какие-то старые открытки и выудил связку ключей на простом проволочном кольце.
— Смотри, мам! — торжествующе воскликнул он, поднимая связку вверх, как трофей. — Наша тихоня-то — крыса! Сделала дубликат втихаря, заныкала. Готовила переворот, видимо. Думала, закроется от нас, отгородится.
Зинаида Петровна покачала головой, поджав губы. — Какое коварство… Я всегда говорила, Антоша, у неё глаза лживые. В тихом омуте черти водятся. Она, небось, и любовников сюда водить собиралась, пока ты на работе. Иначе зачем ей прятать ключи от родного мужа и свекрови?
— Вот именно, — кивнул Антон.
Он подошел к матери и с широким, барским жестом вложил ключи в её ладонь.
— Держи, мама. Теперь у тебя два комплекта. Один будет основной, а этот — запасной. Пусть лежит у тебя в серванте, на всякий случай. А то мало ли, вдруг эта психованная действительно решит замки менять или изнутри задвижку закроет. А ты всегда сможешь зайти. Проконтролировать.
Вика смотрела на это, как в замедленной съемке. Передача ключей выглядела как какой-то извращенный ритуал посвящения. Антон не просто отдавал металл — он отдавал матери остатки Викиной приватности, её последнее право на личное пространство.
— Зачем? — прошептала она. Голос сел окончательно. — Антон, ты же понимаешь, что ты делаешь? Ты сейчас не ключи отдаешь. Ты семью разрушаешь. Окончательно.
— Семью? — Антон повернулся к ней, и его лицо исказила гримаса отвращения. — Семья — это мама. Мама, которая меня вырастила, которая мне квартиру помогла купить, которая о моем здоровье печется. А ты — приживалка. Паразит. Год живем, а от тебя ни толку, ни порядка, ни детей. Только гонор и требования. Ты не семья, Вика. Ты — ошибка. И сейчас мы эту ошибку исправляем.
— Правильно, сынок, — Зинаида Петровна с довольным видом опустила ключи в карман жакета, похлопав по нему рукой. — Давно надо было поставить её на место. А то ишь, возомнила себя хозяйкой. Хозяйка здесь та, на чьи деньги всё куплено.
— Слышала? — рявкнул Антон. — А теперь слушай меня внимательно. Ключей у тебя больше нет. Свои отдашь мне вечером, когда с работы придешь. Будешь звонить в домофон, как гостья. А если маме понадобится зайти — она зайдет. И ты слова не скажешь. Иначе вылетишь на улицу с голым задом, даже без тех тряпок, что мы еще не успели выкинуть.
Вика молчала. Внутри неё, где еще пять минут назад бушевала ярость и обида, теперь разливалась пугающая, звенящая пустота. Она смотрела на мужа и видела абсолютно чужого человека. Не того, с кем ходила в кино, не того, с кем выбирала обои. Перед ней стоял злобный, инфантильный садист, упивающийся властью, которую ему делегировала мамочка.
— Я не отдам тебе свои ключи вечером, — тихо сказала она.
— Что?! — Антон шагнул к ней, занося руку. — Ты опять начинаешь? Тебе мало было?
— Не трудись, — Вика даже не дернулась. Она смотрела сквозь него. — Бить не обязательно. Я всё поняла.
— Что ты поняла, убогая? — фыркнула Зинаида Петровна, застегивая пуговицу на пиджаке. — Что надо свекровь уважать? Поздно спохватилась. Иди сырники жарь, пока я добрая. И смотри, не пересуши, Антоша любит сочные.
— Нет, — Вика медленно покачала головой. — Сырников не будет.
Она развернулась и пошла не на кухню, а обратно в спальню.
— Эй! Ты куда пошла?! — заорал Антон ей в спину. — Я кому сказал на кухню! Ты глухая?!
— Пусть идет, — громко сказала Зинаида Петровна, и в её голосе звучало торжество победителя. — Пусть проревится. Поймет, что деваться ей некуда. Кому она нужна-то, с такой рожей и характером? Вернется, никуда не денется. И прощения просить будет на коленях. А мы еще подумаем, прощать или нет.
Вика вошла в разгромленную спальню. Окна были распахнуты настежь, ледяной ноябрьский ветер гулял по комнате, раздувая шторы. На полу валялись пустые вешалки. На кровати, скомканное, лежало одеяло. Она подошла к прикроватной тумбочке, взяла свои джинсы, которые чудом избежали участи быть погребенными в черном пакете, и начала натягивать их прямо на голые ноги. Её движения были механическими, лишенными эмоций. Она не плакала. Слез не было. Было только четкое, кристально ясное понимание: это конец. Не пауза, не ссора, а жирная, черная точка.
Вика натянула на себя первый попавшийся свитер — колючий, серый, который она обычно надевала только для поездок на дачу. Он пах залежалой шерстью и нафталином, но сейчас это не имело никакого значения. Она посмотрела на свои руки — они мелко дрожали, но в голове была странная, звенящая ясность. Словно кто-то выключил звук истерики и включил холодный свет операционной. Комната вокруг — развороченный шкаф, пустые плечики, валяющиеся на полу вешалки — больше не казалась её спальней. Это было место преступления, декорация к дешевому триллеру, в котором она по глупости играла роль жертвы целых три года.
В дверях появился Антон. Он ожидал увидеть заплаканную, сломленную женщину, переодевающуюся в домашний халат, чтобы бежать на кухню замаливать грехи. Но увидел жену в уличных джинсах и грубом свитере, застегивающую сумку.
— Ты что, оглохла? — спросил он, прислонившись плечом к косяку. Его поза выражала расслабленное превосходство хозяина, который знает, что собаке некуда бежать с подводной лодки. — Я сказал — сырники. А ты вырядилась. Куда собралась? К мамочке жаловаться побежишь? Или проветриться решила?
Вика молча прошла мимо него к туалетному столику, сгребла в сумку зарядку для телефона и паспорт.
— Я с тобой разговариваю! — гаркнул Антон, хватая её за локоть. — Ты что, устроила тут бойкот? Я тебе русским языком сказал: марш на кухню! Мама ждет.
Вика медленно повернула голову и посмотрела на его руку, сжимающую её рукав. Потом подняла взгляд на его лицо. В её глазах не было ни страха, ни любви, ни ненависти. Там была пустота. Глубокая, темная пустота, как в колодце.
— Убери руки, — тихо сказала она. — Я ухожу.
— Уходишь? — Антон театрально рассмеялся, отпуская её руку и отталкивая от себя. — Ну давай, иди. Далеко уйдешь-то? Кому ты нужна, голодранка? У тебя ни кола, ни двора. Думаешь, я за тобой побегу? Думаешь, я на коленях ползать буду?
В коридор вышла Зинаида Петровна. Она уже успела поставить чайник и теперь стояла, сложив руки на животе, с интересом наблюдая за финальным актом драмы.
— Пусть идет, Антоша, — проскрипела она, кривя тонкие губы в усмешке. — Это называется демонстративное поведение. Истеричка хочет внимания. Сейчас дойдет до подъезда, померзнет пять минут и приползет обратно. Знаем мы таких. Гордости полные штаны, а в кармане вошь на аркане.
Вика вышла в прихожую. Она не стала искать свои сапоги на полке — они валялись в углу, куда их, видимо, отшвырнула свекровь во время «уборки». Вика молча села на пуфик и начала обуваться.
Антон, видя, что спектакль идет не по его сценарию, начал закипать. Ему нужно было последнее слово. Ему нужно было, чтобы она ушла униженной, раздавленной, а не с этим каменным лицом.
— Ты если сейчас за порог выйдешь, обратно не зайдешь! — заорал он, нависая над ней. — Я замки сменю сегодня же! Слышишь? Вещи твои оставшиеся я на помойку вынесу! Ты сюда больше не вернешься!
Вика застегнула молнию на правом сапоге, выпрямилась и взяла с полки свою сумку.
— Я знаю, — ответила она. — Я не вернусь.
— Ах, ты не вернешься?! — Антон побагровел. Он метнулся в комнату и через секунду вылетел обратно, таща за собой те самые черные мусорные пакеты, набитые её одеждой и косметикой. — Тогда забирай свое барахло прямо сейчас! Мне этот мусор в квартире не нужен!
Он с размаху швырнул тяжелые пакеты в Вику. Один из них ударил её по ногам, второй с глухим звуком врезался в входную дверь и лопнул. Из прорехи вывалился рукав того самого синего платья и разбитая пудреница, рассыпав по полу бежевую пыль.
— Забирай свои тряпки и вали! — орал Антон, брызгая слюной. — Чтобы духу твоего здесь не было! Побирушка! Я тебя из грязи достал, отмыл, человеком сделал, а она нос воротит! Мать была права, ты — дно!
Зинаида Петровна подошла к сыну и положила руку ему на плечо, успокаивая.
— Не нервничай, сынок, тебе вредно. Пусть катится. Нам же чище будет. Найдем тебе нормальную, порядочную девушку, из хорошей семьи, которая ценить будет, а не вот это убожество.
Вика посмотрела на разорванный пакет, на рассыпанную пудру, смешавшуюся с грязью на коврике. Она не стала ничего поднимать. Она перешагнула через кучу своих вещей, как перешагивают через лужу нечистот.
Она протянула руку к замку, щелкнула собачкой и нажала на ручку. Дверь подалась. В лицо ударил холодный сквозняк подъезда, пахнущий сыростью и чужой жареной картошкой.
— Ключи! — вдруг вспомнил Антон. — Ключи на полку положи! Те, что у тебя в кармане!
Вика замерла на пороге. Она сунула руку в карман джинсов, достала свою связку — ту самую, которой открывала эту дверь три года, считая её своим домом. Она посмотрела на брелок в виде маленького домика, который они купили вместе в первой совместной поездке. Медленно разжала пальцы. Ключи упали на пол, прямо в рассыпанную пудру, звякнув о кафель.
— Подавись, — сказала она. Не громко, не зло. Просто констатировала факт.
Она вышла на лестничную площадку. Дверь за её спиной не захлопнулась сразу. Она слышала тяжелое дыхание мужа и цоканье языка свекрови.
— Иди-иди, — донеслось ей вслед. — Посмотрим, как ты запоешь через неделю, когда жрать нечего будет!
Вика не обернулась. Она нажала кнопку лифта, но не стала ждать, пока кабина приедет. Она толкнула тяжелую дверь на лестницу и побежала вниз, перепрыгивая через ступеньки. С каждым пролетом ей становилось легче дышать. Словно с каждым шагом с её плеч сваливался кирпич той «заботы», которой её душили в этой квартире.
Наверху, в квартире номер сорок два, Антон с силой захлопнул входную дверь. Грохот эхом разнесся по подъезду, но Вика его уже почти не слышала.
Антон повернул замок на два оборота, потом щелкнул ночной задвижкой. Он стоял в прихожей, глядя на разорванный пакет и кучу тряпья на полу. Его грудь ходила ходуном.
— Ну вот и славно, — голос Зинаиды Петровны нарушил тишину. Она подошла к пакету и брезгливо пнула его носком домашней тапочки. — Мусор вынесем потом. Главное, что воздух теперь чистый. Никакой заразы.
Она повернулась к сыну и ласково улыбнулась, поправляя ему воротник футболки.
— Пойдем, Антоша. Чайник вскипел. Сейчас позавтракаем спокойно, как люди. Я там варенье вишневое привезла, твое любимое.
Антон посмотрел на закрытую дверь, за которой исчезла его жена. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, но он тут же задавил это чувство, взглянув на мать. Мама была здесь. Мама была рядом. Мама знала, как лучше.
— Да, мам, — выдохнул он, отворачиваясь от двери. — Пойдем. Есть хочется жутко.
Они ушли на кухню, оставив в коридоре разорванные пакеты, рассыпанную пудру и ключи, лежащие в грязи, которые больше никогда не откроют эту дверь для той, кто смог сбежать…
