— Ты работаешь фотографом и снимаешь портфолио для моделей! Я видела эти фото! Почему она улыбается тебе в объектив? Да потому что ты с ними там спишь! Больше никаких съемок женщин! Иди фотографируй кирпичи или памятники! Или устраивайся сторожем на кладбище, там женских улыбок нет! — кричала жена, стоя над грудой осколков дорогой оптики.
Звук, с которым профессиональный телеобъектив встретился с паркетом, был похож на хруст ломающейся кости — сухой, короткий и тошнотворный. Тяжелый тубус из магниевого сплава, гордость японской инженерии, отскочил от пола, жалобно звякнув внутренними линзами, и замер у ножки дивана. Бленда треснула пополам, отлетев в сторону черным пластиковым осколком, а передняя линза, стоившая как подержанная иномарка, превратилась в матовую паутину из мельчайшей стеклянной крошки.
Артем стоял в дверном проеме своей домашней студии, прислонившись плечом к косяку. Он не шевелился. Его руки были скрещены на груди, но костяшки пальцев побелели так, словно он сжимал невидимое горло. Он смотрел не на жену. Он смотрел на пол. Там, среди светлого ворса ковра, лежало тело его полнокадровой камеры. Корпус был расколот посередине, обнажая зеленые внутренности микросхем и порванные медные шлейфы, словно у выпотрошенного животного.
Виктория тяжело дышала. Её грудь ходила ходуном под домашней футболкой, лицо пошло некрасивыми красными пятнами, а волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас торчали в разные стороны, придавая ей вид безумной фурии. В правой руке она всё еще сжимала карту памяти, которую успела вырвать из слота перед тем, как отправить камеру в её последний полет.
— Ты меня слышишь, «творец»? — Виктория пнула носком тапочка остатки внешней вспышки. Пластик жалобно скрипнул под её ногой. — Я сказала, концерт окончен. Хватит с меня этих «творческих поисков». Я видела переписку в твоем планшете. «Светлана, 14:00, нюд, студия Б». Нюд! Ты хоть понимаешь, как это читает нормальная замужняя женщина? Ты там голых девок щупаешь, свет им выставляешь, а потом приходишь домой и жрешь мой борщ этими же руками?
— Это коммерческий заказ, Вика, — голос Артема был пугающе ровным, лишенным интонаций. Он звучал глухо, словно пробивался сквозь плотный слой ваты. — Это каталог нижнего белья для интернет-магазина. Там присутствуют стилист, визажист и представитель заказчика. Это работа. Скучная, техническая работа.
— Работа?! — взвизгнула она, и этот звук резанул по ушам больнее, чем звон бьющегося стекла. — Работа — это когда мужик приходит домой уставший, злой и грязный! Работа — это когда он ненавидит свое дело, но терпит ради семьи! А ты туда летишь на крыльях любви! Ты посмотри на себя! Ты же одеваешься для них! Рубашечка выглаженная, парфюм дорогой! Для кого ты душишься, Артем? Для объектива? Или для этой Светланы?
Она сделала шаг вперед, наступая прямо на осколки защитного ультрафиолетового фильтра. Характерный хруст стекла под её подошвой прозвучал в тишине комнаты как приговор.
— Ты думаешь, я идиотка? — продолжала она, тыча пальцем в его сторону, словно пистолетом. — Я видела, как ты на них смотришь, когда обрабатываешь фото по ночам. Ты приближаешь! Ты зумируешь их глаза, их губы, их… родинки! Ты часами пялишься в монитор на чужие тела! Это измена, Артем. Это самая настоящая, грязная, цифровая измена, только ты её прикрываешь высоким искусством.
Артем наконец оторвал взгляд от пола и посмотрел на жену. Впервые за пять лет брака он увидел её не как любимую женщину, и даже не как раздражающий фактор. Он увидел её как объект съемки. Некрасивый, плохо освещенный объект с нарушенной композицией. Жесткий верхний свет люстры подчеркивал глубокие носогубные складки, искаженная злобой мимика превращала миловидное когда-то лицо в маску ненависти, а поза выражала лишь агрессию и глубокую, неизлечимую неуверенность в себе.
— Ты только что разбила восемьсот тысяч рублей, — произнес он, и в его голосе проскользнул металлический холод, от которого в комнате, казалось, упала температура. — Объектив 70-200 — двести пятьдесят тысяч. Тушка — триста сорок. Вспышка, синхронизаторы… Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты уничтожила не игрушки. Ты разбила наш отпуск. Ты разбила ремонт машины. Ты уничтожила мой инструмент, которым я зарабатываю деньги, чтобы ты могла покупать свои крема и шмотки.
— Плевать я хотела на твои деньги! — рявкнула Виктория, швыряя флешку в стену. Маленький кусочек черного пластика отскочил от обоев и затерялся где-то за плинтусом. — Заработаешь новые! Руками заработаешь! Грузчиком пойдешь! Или водителем! Будешь возить потных мужиков, а не снимать полуголых продажных девок! Я хочу мужа, который принадлежит мне, а не всему модельному агентству города! Мне нужны чистые деньги, а не эти… заработанные на похоти!
Она подошла к рабочему столу, где стоял огромный профессиональный монитор с козырьком от бликов. На экране застыла заставка — один из пейзажей, снятых Артемом в Исландии год назад. Никаких женщин. Только холодные черные скалы, серый океан и лед. Но Викторию это не волновало. Для неё этот черный прямоугольник был порталом в ад, окном, через которое её муж уходил в другой мир — мир глянца, идеальной кожи и пропорций, которым она, как ей казалось, не соответствовала.
— Я наведу здесь порядок, — прошипела она, хватаясь обеими руками за толстый кабель питания монитора. — Я выжгу эту заразу каленым железом. Ты у меня забудешь, как выглядит кнопка спуска затвора. Ты будешь смотреть только на меня. Понял? Только на меня! В глаза мне смотри!
Артем сделал резкое движение, чтобы перехватить её руку, но остановился на полпути. Он понял, что спасать монитор бессмысленно. Техника была мертва еще до того, как разбилась. Она умерла в тот момент, когда Виктория решила, что владение человеком важнее его реализации.
— Не трогай компьютер, — тихо, но угрожающе предупредил он. — Там архивы свадеб за прошлый месяц. Люди ждут фото. Если ты их повредишь, нас засудят. Мы потеряем квартиру, Вика. Ты понимаешь слово «неустойка»?
— Пусть судят! — она с силой дернула провод. Тяжелый монитор пошатнулся, опасно накренившись, но устоял на массивной ножке. — Пусть забирают всё! Пусть мы будем жить в шалаше, зато ты будешь чист! Зато в нашей семье не будет этой грязи! Ты болен, Артем. Ты зависим от женского внимания. Но я тебя вылечу. Я тебе такую шоковую терапию устрою…
Она огляделась по сторонам в поисках чего-то тяжелого, чем можно было бы добить ненавистный экран, который, как назло, не хотел падать от рывка провода. Её блуждающий взгляд упал на тяжелый металлический штатив, сложенный в углу.
— Вика, положи штатив, — Артем напрягся, готовый к рывку. — Это уже не семейная ссора. Это уже диагноз.
— Диагноз — это твоя похоть! — она схватила треногу за ножки, замахиваясь ею, как средневековой булавой. — Я выбью из тебя эту дурь! Ты будешь работать там, где я скажу! Ты будешь приходить домой и падать от усталости, а не сидеть ночами, разглядывая чужие сиськи под видом ретуши!
Штатив со свистом рассек воздух. Удар пришелся не по монитору, а по столу, рядом с клавиатурой. Столешница из ДСП треснула, клавиатура подпрыгнула, клавиши брызнули в разные стороны, как выбитые зубы. Артем смотрел на это и чувствовал, как внутри него, на месте, где раньше было терпение и, возможно, любовь, образуется огромная, холодная черная дыра.
Артем смотрел на выбитые клавиши «Enter» и «Shift», валяющиеся на полу, как выпавшие молочные зубы какого-то пластикового монстра. В комнате пахло озоном от разбитой вспышки и дешевым, сладковатым адреналином, который исходил от его жены. Она не успокоилась. Уничтожение физических объектов принесло ей лишь временное облегчение, как доза наркоману, которой хватает ровно на полчаса. Теперь ей требовалась новая порция боли — более тонкой, ментальной.
Виктория отшвырнула штатив. Он с грохотом упал на кучу проводов. Она пододвинула к себе компьютерную мышь, единственное устройство ввода, пережившее атаку, и резко дернула курсор. Монитор, чудом уцелевший, мигнул, выходя из спящего режима. На экране снова появились ледяные скалы Исландии.
— Открывай, — приказала она, и в её голосе звучала сталь тюремного надзирателя. — Я знаю, что клавиатура разбита, но мышь работает. Открывай папку. Покажи мне исходники.
— Зачем, Вика? — устало спросил Артем. Он чувствовал, как пульсирует жилка на виске. — Ты ничего там не увидишь, кроме технического брака и дублей. RAW-файлы — это сырой материал. Они серые, неконтрастные.
— Не пудри мне мозги своими терминами! — она схватила его за плечо и с силой толкнула в кресло. — Я знаю, что такое RAW. Это то, что было на самом деле. Без твоего фотошопа, которым ты замазываешь им прыщи и рисуешь талии. Я хочу видеть правду. Открывай папку с этой… Светланой. Или как там эту швабру зовут?
Артем сел. Сопротивляться было бесполезно, да и, честно говоря, опасно. В её глазах горел тот фанатичный огонь, который сжигал города в средние века. Он кликнул по иконке проводника, нашел диск «D» и папку «Work_Current».
— Смотри, — сухо сказал он, открывая галерею превью. — Вот. Тысяча двести кадров. Из них в работу пойдут десять. Остальное — мусор.
Виктория нависла над ним, её дыхание обжигало его шею. Она впилась взглядом в экран, жадно сканируя миниатюры. На фото была молодая женщина в бежевом комплекте белья. Она стояла у циклорамы, держала в руках какой-то реквизит, поворачивала голову.
— Увеличь эту, — ткнула пальцем в монитор Виктория, оставляя жирный отпечаток на матовой поверхности. — Вот эту, где она рот открыла.
Артем дважды кликнул мышкой. Изображение развернулось во весь экран. Модель смотрела чуть выше камеры, губы были слегка разомкнуты, взгляд расфокусирован.
— Видишь?! — торжествующе взвизгнула Виктория. — Ты посмотри на это лицо! Она же тебя хочет! Посмотри, как она губы облизывает! Это не для каталога, Артем. Так на трусы не смотрят. Так смотрят на мужика, которого хотят затащить в постель прямо здесь, на этом фоне!
— Вика, это называется «расслабить челюсть», — Артем попытался говорить спокойно, как психиатр с буйным пациентом. — Когда человек напряжен, у него сжаты зубы, и лицо выглядит агрессивным. Я прошу моделей дышать ртом, чтобы овал лица стал мягче. Это анатомия, а не порнография.
— Анатомия?! — она расхохоталась, и смех этот был страшным, лающим. — Ты меня за дуру держишь? «Дышать ртом»? А может, ты её просишь еще и на колени встать, чтобы ракурс был «анатомически правильным»? Я вижу этот взгляд! Я женщина, я знаю эти сигналы! Она смотрит прямо тебе в душу, а ты стоишь там, со своей камерой, и упиваешься этим! Ты чувствуешь власть, да? Она раздета, ты одет. Ты командуешь, она подчиняется.
Артем потер переносицу. Головная боль становилась невыносимой. Пропасть между ними была даже не в доверии, а в восприятии реальности. Там, где он видел схему света «Рембрандт», проваленные тени и необходимость поправить баланс белого, она видела животную похоть и тайные знаки.
— Листай дальше! — скомандовала она. — Я хочу видеть всё. Каждый кадр. Я найду момент, где вы переглянулись. Где ты опустил камеру.
— Камера пишет только тогда, когда я нажимаю кнопку, Вика. Она не записывает мои мысли.
— Она записывает твое предательство! — Виктория ударила кулаком по столу. — Ты думаешь, измена — это только секс? Нет, милый мой. Измена — это когда ты делишь интимность с другой. Когда ты видишь её такой, какой не вижу даже я. Ты знаешь каждую родинку на её теле. Ты знаешь, как она выглядит, когда ей холодно, когда она устала. Ты создал с ней связь!
Она вдруг замолчала, тяжело дыша, и её голос упал до зловещего шепота:
— Удали это. Всё. Сейчас же.
Артем замер. Рука с мышкой зависла над ковриком.
— Я не могу это удалить, — твердо сказал он. — Заказчик уже оплатил аванс. Съемка стоила больших денег: аренда студии, гонорар модели, визажист. Если я удалю исходники, мне придется возвращать деньги, которых у нас сейчас нет, и платить неустойку. Это конец репутации. Больше ни один бренд со мной работать не будет.
— Отлично! — глаза Виктории вспыхнули безумной радостью. — Именно это мне и нужно! Пусть они забудут твое имя! Пусть считают тебя непрофессионалом, кидалой, кем угодно! Главное, чтобы ты перестал быть фотографом. Выделяй всё. Нажимай «Delete».
— Вика, это безумие.
— Безумие — это то, как мы живем! — закричала она, срываясь на визг. — Я сижу дома и думаю, какую позу ты сейчас выбираешь! Я рассматриваю твои работы и вижу не искусство, а список твоих любовниц! Я так больше не могу! Или ты удаляешь эту грязь и мы начинаем нормальную жизнь, или…
— Или что? — Артем повернулся к ней всем корпусом. — Что ты сделаешь? Разобьешь монитор? Ты уже разбила камеру. Ты уничтожила бюджет семьи на полгода вперед. Чего ты еще хочешь?
— Я хочу, чтобы ты сменил работу, — она говорила четко, рубя слова. — Прямо сейчас. Ты удаляешь файлы, звонишь заказчику и говоришь, что флешка сгорела. Что ты рукожоп. Что угодно. А завтра ты идешь и устраиваешься на нормальную мужскую работу. Туда, где нет баб. На склад. В такси. Я не шучу, Артем.
Он смотрел на неё и понимал, что она действительно не шутит. Её ревность трансформировалась в тоталитарную идеологию. Она не просто хотела контролировать его верность, она хотела переписать его личность. Ей не нужен был успешный муж-фотограф, ей нужен был безопасный, подконтрольный, пусть и несчастный, придаток, который будет принадлежать только ей.
— Ты понимаешь, что требуешь от меня совершить профессиональное самоубийство? — спросил он тихо.
— Я требую, чтобы ты выбрал семью, — парировала она. — Если эта «профессия» разрушает наш брак, значит, она должна исчезнуть. Выбирай, Артем. Или эти шлюхи в формате RAW, или я. Третьего не дано. И не надейся, что я перебешусь. Я теперь буду следить за каждым твоим шагом. Я буду проверять твой телефон, твою почту, твои карманы. Пока ты не станешь нормальным человеком.
Артем перевел взгляд на экран. Модель всё так же смотрела вдаль, слегка приоткрыв рот. Он видел в этом кадре удачную композицию и хороший свет. Вика видела причину для войны. Он вдруг отчетливо осознал, что никаких переговоров не будет. Логика здесь бессильна. Его жена была террористом, захватившим заложников, и этим заложником был он сам.
— Знаешь, — медленно произнес он, не отпуская мышку. — Ты говоришь о «нормальной жизни». Но то, что ты сейчас делаешь, не имеет никакого отношения к норме. Ты пытаешься кастрировать меня. Морально и профессионально. Ты хочешь, чтобы я стал никем, лишь бы тебе было спокойно.
— Я хочу, чтобы ты был моим мужем! — выплюнула она. — А не общественным достоянием! Удаляй! Я считаю до трех! Раз!
Она схватила со стола тяжелый степлер, готовая, кажется, пустить его в ход против единственного уцелевшего окна в мир — монитора. Артем понял, что время аргументов вышло. Началось время действий. Но совсем не тех, которых она от него ждала.
— Два… — прошипела Виктория, и её пальцы на тяжелом канцелярском степлере сжались так, что костяшки побелели. Она была готова ударить. Не ради результата, а ради самого процесса разрушения, который, казалось, доставлял ей извращенное, почти физическое удовольствие.
Артем медленно убрал руку с компьютерной мыши. Он не нажал «Delete». Он даже не закрыл папку. Вместо этого он развернул кресло, повернувшись к жене лицом, и посмотрел на неё так, словно впервые увидел в видоискатель без «розовых фильтров» влюбленности. Впервые за этот вечер, да и, пожалуй, за последние годы, он перестал оправдываться. Внутри что-то щелкнуло — тихо и необратимо, как затвор на выдержке в одну восьмитысячную секунды, отсекая прошлое от настоящего.
— Три, — сказал он сам, опережая её. Голос его звучал сухо, как шелест наждачной бумаги. — Бей, Вика. Давай. Разбей монитор. Это «Eizo», профессиональная серия с цветокоррекцией. Он стоит сто пятьдесят тысяч. Давай, добавь эту сумму к общему чеку сегодняшнего вечера.
Виктория замерла. Её сбила с толку не сумма, а его интонация. Она ждала мольбы, страха или ответной истерики. Но Артем говорил с ней как с нерадивым сотрудником, который только что запорол дорогостоящий проект.
— Ты думаешь, меня волнуют твои железки? — выплюнула она, но руку со степлером всё же опустила. — Ты меня не слышишь! Я говорю о нашей семье, о морали!
— О морали? — Артем усмехнулся, но улыбка эта больше напоминала оскал черепа. — Давай поговорим о морали, Вика. И о «Балансе белого». Знаешь, что это такое в фотографии? Это когда ты настраиваешь камеру так, чтобы белый цвет был белым, а не желтым и не синим. Чтобы картинка была честной. Так вот, у тебя баланс белого сбит напрочь. Ты видишь грязь там, где её нет, потому что сама вся изнутри перемазана этой грязью.
Он встал с кресла. Теперь он возвышался над ней, и Виктории пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза.
— Ты назвала мою работу проституцией. Ты назвала моделей шлюхами. А теперь давай посчитаем, моя дорогая «высокоморальная» жена. Тот объектив, который сейчас валяется в углу в виде кучи мусора — это твоя шуба, которую ты выпросила прошлой зимой. Тушка камеры — это наш ремонт в ванной и твой новый айфон. Ты носишь на себе результаты этой «похоти», ты ешь на эти деньги, ты спишь на простынях, купленных на гонорары от съемок этих самых «голых девок». Тебе не жмут эти вещи? Кожа не чешется от «грязных» денег?
— Заткнись! — визгнула она, отступая на шаг. — Не смей переводить всё на деньги! Ты душу продаешь!
— Я продаю мастерство, — жестко перебил он, наступая на неё. — Я продаю свет, композицию и умение поймать момент. А ты? Что продаешь ты в этом браке? Свою истерику? Свою неуверенность? Ты хоть раз спросила, как у меня спина болит после десяти часов съемки с камерой весом в полтора килограмма? Нет. Тебя волнует только то, что кто-то может быть красивее тебя в моем кадре.
Он подошел к столу, взял в руки осколок защитного фильтра, повертел его в пальцах, ловя блики лампы.
— Ты знаешь, в чем разница между той моделью на экране и тобой? — спросил он тихо, глядя сквозь стекло на искаженное лицо жены. — Светлана работает. Она терпит неудобные позы, холод в студии, яркий свет в глаза. Она создает эстетику. А ты, Вика, создаешь только хаос и уродство. Посмотри на себя сейчас. Если бы я снял тебя в эту секунду, это было бы фото для учебника психиатрии, раздел «Патологическая ревность и аффект».
Виктория задохнулась от возмущения. Удар по её женскому самолюбию был нанесен с хирургической точностью.
— Ах ты тварь… — прошептала она, и губы её затряслись. — Ты меня уродиной назвал? Да я на тебя лучшие годы потратила! Я тебя из грязи вытащила! Ты кем был до меня? Мальчиком с мыльницей! А теперь корону надел?
— Я надел корону профессионала, — парировал Артем. — А ты пытаешься сбить её лопатой, потому что сама не можешь дотянуться до этого уровня. Тебе проще опустить меня в свое болото, чем самой стать кем-то, кроме домашнего надзирателя. Ты требуешь, чтобы я пошел работать на склад? Хорошо. Допустим. Но тогда ты снимешь с себя всё золото, продашь машину и начнешь жить на зарплату грузчика. Ты готова? Прямо завтра? Макароны по акции и автобус в час пик?
— Я готова на всё, лишь бы ты не касался других баб! — заорала она, теряя остатки контроля. — Я лучше буду жрать хлеб с водой, чем знать, что ты там слюни пускаешь!
— Врешь, — холодно отрезал он. — Ты первая взвоешь через месяц. Потому что ты любишь комфорт, который я тебе обеспечиваю. Ты любишь хвастаться перед подругами, что муж — успешный фотограф, а не охранник в «Пятерочке». Ты просто хочешь владеть мной, как вещью. Как штативом. Поставить в угол и доставать, когда тебе удобно. Но я не штатив, Вика. И у меня есть глаза.
Артем прошел мимо неё в коридор. Ему нужно было выпить воды. Горло пересохло от этой бессмысленной, токсичной перепалки. Он чувствовал, как внутри нарастает холодное безразличие. Любовь, если она и оставалась где-то на дне, сейчас стремительно испарялась, как капля воды на раскаленной лампе.
— Куда пошел?! — Виктория бросилась за ним, хватая за локоть. — Я не закончила! Мы не договорили! Ты не ответил! Ты удалишь файлы?
Артем стряхнул её руку. Резко, брезгливо, словно смахнул насекомое.
— Нет, — сказал он твердо. — Я не удалю ни байта. Потому что это моя работа. И моя репутация. А вот тебя, кажется, придется удалить из моей жизни. Как неудачный дубль. Как расфокусированный кадр, который портит всю серию.
— Что ты сказал? — она замерла посреди коридора, и её лицо пошло пятнами. — Ты меня бросаешь? Из-за фоток? Из-за этой шлюхи?
— Я ухожу не из-за неё. Я ухожу из-за тебя, — Артем открыл шкаф на кухне, достал стакан. Руки не дрожали. Это было странно, но руки были абсолютно спокойны. — Ты уничтожила мою технику. Ты оскорбила моё дело. Ты пытаешься уничтожить мою личность. Ты стала врагом, Вика. А с врагами не спят. С врагами воюют или разрывают дипломатические отношения.
— Ты никуда не уйдешь! — закричала она, и в её голосе зазвенели истерические ноты, от которых закладывало уши. — Ты мой муж! Ты обязан мне! Если ты выйдешь за эту дверь, я… я такое устрою! Я напишу всем твоим клиентам! Я ославлю тебя на весь город! Я скажу, что ты педофил, что ты наркоман! Ты больше ни копейки не заработаешь!
Артем медленно поставил стакан на стол. Вода в нем даже не колыхнулась. Он посмотрел на женщину, с которой делил постель пять лет, и понял, что она действительно способна на это. В её безумии не было дна.
— Вот как? — тихо спросил он. — Значит, шантаж? Отлично. Это упрощает дело. Ты только что подписала приговор, Вика. Не мне. Себе.
Он вернулся в комнату. Не для того, чтобы мириться. Ему нужно было забрать самое ценное. Не камеру — она была мертва. Не деньги — они были на картах. Ему нужен был внешний жесткий диск, лежащий на столе. Там был бэкап всей его жизни за десять лет.
Виктория поняла его маневр. Она увидела, куда направлен его взгляд. В её глазах вспыхнуло понимание, смешанное с торжеством безумца, нашедшего «ядерную кнопку».
— Ах, вот оно что… — протянула она, и на её губах появилась страшная, кривая улыбка. — Тебе файлы дороже жены? Ну что ж. Давай проверим, что крепче: твоя любовь к картинкам или моя ненависть к ним.
Она рванулась к столу быстрее него. Её рука схватила маленький черный кирпичик внешнего диска, единственный островок памяти в этом океане разрушения.
— Не смей, — тихо сказал Артем. В этом звуке не было просьбы, только предупреждение, какое бывает перед срывом предохранителя. — Это не просто файлы. Это десять лет моей жизни. Там архивы умерших людей, чьи родственники просят фото на памятники. Там первые шаги детей. Там то, чего уже не вернуть.
— Мне плевать на твоих мертвецов! — Виктория подняла руку с диском высоко над головой, словно собираясь разбить скрижаль с заповедями. Её глаза блестели влажным, нездоровым блеском человека, упивающегося собственной безнаказанностью. — А на живых тебе плевать? На меня тебе плевать? Ты любишь свои пиксели больше, чем жену! Ну так лови их!
Она разжала пальцы.
Время в комнате, казалось, замедлилось, превратившись в вязкий сироп, как при съемке рапидом. Артем видел, как черный прямоугольник, хранящий терабайты памяти, начинает свой путь вниз, к паркету, усыпанному стеклянной крошкой от разбитого объектива. Если диск упадет на твердое, головки поцарапают «блины». Данные умрут мгновенно.
Артем рванулся вперед. Это был не жест мужа, обнимающего жену. Это был бросок вратаря, спасающего ворота в финале чемпионата. Он успел подставить ладонь в десяти сантиметрах от пола. Диск тяжело шлепнулся в руку, жесткий пластик ударил по кости, но удара о пол не произошло.
— Успел… — выдохнула Виктория с разочарованием, граничащим с детской обидой. — Надо же, какой ты шустрый, когда дело касается твоих игрушек. А ко мне в постель ты так не торопишься.
Артем медленно выпрямился, сжимая спасенный накопитель так, что побелели пальцы. Он спрятал его в задний карман джинсов, подальше от неё. Затем он поднял глаза. В них больше не было ни усталости, ни раздражения, ни даже жалости. В них была ледяная пустота.
— Ты больна, Вика, — констатировал он фактом, не требующим доказательств. — Ты только что пыталась убить мое прошлое, чтобы стать моим единственным будущим. Но ты не понимаешь одной вещи: у нас с тобой нет будущего. Кадр засвечен. Пленка порвана.
Он развернулся и пошел в спальню. Виктория, осознав, что шоу идет не по сценарию, бросилась за ним. Она ожидала криков, драки, битья посуды — чего угодно, что подтверждало бы её значимость, её власть над его эмоциями. Но его холодное спокойствие пугало её до дрожи.
— Ты куда?! — она встала в дверном проеме, раскинув руки, преграждая путь. — Я с тобой разговариваю! Ты не выйдешь отсюда, пока мы всё не решим! Ты должен поклясться, что бросишь фотографию!
Артем молча отодвинул её с дороги. Он не толкнул, не ударил. Он просто убрал её со своего пути, как убирают мешающий штатив или стул на съемочной площадке — без эмоций, чисто механически. Взял с кровати большую спортивную сумку и начал кидать туда вещи: джинсы, футболки, носки. Без разбора, комком.
— Ах, ты вещи собираешь?! — взвизгнула она, хватая его за руку, в которой была рубашка. — Бежишь? К ней бежишь? К этой своей Светлане? Я так и знала! Ты всё это спланировал! Ты только повод искал!
Артем вырвал руку. Резко. Грубо. Ткань рубашки затрещала.
— Я бегу не к кому-то, — он повернулся к ней, и лицо его было страшным в своем спокойствии. — Я бегу от тебя. От твоей удушающей любви, которая на самом деле — обыкновенный эгоизм. Ты не любишь меня, Вика. Ты любишь свое отражение в моих глазах, но тебе не нравится, что я смотрю еще куда-то.
— Я жена! Я имею право требовать внимания! — она начала колотить его кулаками по груди. Удары были слабыми, истеричными, но в каждом из них было столько яда, что хватило бы отравить океан. — Ты клялся быть со мной в горе и в радости! Вот оно — горе! Терпи! Спасай семью!
— Семью? — Артем перехватил её запястья и сжал их. Не до синяков, но так, чтобы она замерла. — Посмотри вокруг. Разбитая техника на миллион. Разбитый стол. Твои вопли. Это не семья. Это зона боевых действий, где ты — агрессор. Ты требуешь, чтобы я снимал только кирпичи? Хорошо. Знаешь, почему я никогда не делал твой профессиональный портрет? Почему я всегда отнекивался?
Виктория замерла. Этот вопрос мучил её годами. Она всегда думала, что он бережет её, что она для него — муза, которую нельзя тиражировать.
— Почему? — прошептала она, и в голосе впервые проскользнул страх.
— Потому что камера видит то, что скрыто, — жестко сказал Артем, глядя ей прямо в расширенные зрачки. — Оптика не врет. Ты думаешь, ты красивая? В зеркале — может быть. Но через объектив… Там лезет наружу твоя суть. Твоя зависть. Твоя злоба. Твоя пустота. На фото у тебя злые глаза, Вика. У тебя хищный рот. Я не снимал тебя, потому что мне было стыдно показать людям, с кем я живу. Я ретушировал тебя в своей голове, но исходник… исходник бракованный.
Он отпустил её руки. Виктория отшатнулась, словно получила пощечину. Слова ударили больнее, чем любой физический удар. Он уничтожил её самооценку, её женскую суть одной фразой, профессионально и цинично, как хирург, вскрывающий гнойник без наркоза.
— Убирайся… — прошипела она, сползая по стене на пол. — Убирайся, фотограф хренов. Чтобы духу твоего здесь не было.
Артем застегнул молнию на сумке. Он перекинул её через плечо, ощущая привычную тяжесть, только теперь это была не техника, а остатки его личной жизни.
— Ключи на тумбочке, — бросил он, не оборачиваясь. — За квартиру платить тебе. Машину я забираю, она в кредите на моё имя. Технику… то, что от неё осталось, можешь оставить себе как сувенир. Повесь осколки объектива на шею вместо бус. Тебе пойдет. Это твой трофей. Ты победила, Вика. Ты победила здравый смысл.
Он прошел через коридор, хрустя стеклом под подошвами кроссовок. Этот звук был музыкой его освобождения.
— Ты приползешь! — закричала она ему в спину, вскакивая с пола и выбегая в коридор. Лицо её было перекошено, тушь потекла черными ручьями, превращая её в персонажа фильма ужасов. — Ты никто без меня! Ты сдохнешь под забором со своими картинками! Я проклинаю тебя! Чтоб у тебя руки отсохли! Чтоб ты ослеп!
Артем открыл входную дверь. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, пахнущий сыростью и свободой.
— Уже ослеп, — сказал он, задержавшись на пороге на секунду. — Пять лет я был слепым. Но сегодня у меня, наконец, открылись глаза. Спасибо за мастер-класс по проявке реальности.
Он вышел и захлопнул дверь. Громко. Навсегда. Замок щелкнул, отрезая его от криков, проклятий и безумия, оставшегося внутри.
Виктория осталась одна в квартире, посреди хаоса, который она сотворила своими руками. Она стояла над кучей битого стекла и пластика, тяжело дыша. Тишина, наступившая после хлопка двери, была оглушительной. Она посмотрела на свои руки, потом на разбитый объектив. Она хотела победы, хотела полного контроля, хотела, чтобы он принадлежал только ей. И она добилась своего. Теперь он был только её — в её памяти, в её ненависти, в этом пустом доме.
Она пнула осколок линзы, и тот отлетел в угол, сверкнув в свете люстры как мертвый глаз.
— Ну и вали, — сказала она в пустоту, но голос её дрогнул и сорвался. — Вали снимать свои кирпичи.
Она подошла к зеркалу в прихожей. Из отражения на неё смотрела женщина с размазанной тушью, красными пятнами на шее и безумным взглядом. Злая. Хищная. Пустая.
«Оптика не врет», — прозвучал у неё в голове голос мужа.
Виктория взвыла и со всей силы ударила кулаком в зеркало. Паутина трещин мгновенно исказила её отражение, раздробив лицо на тысячи уродливых осколков, окончательно превращая её реальность в битый пиксель…
