— Семён, ну так что? Договорились? Десять за всё, — пробасил незнакомый мужской голос, едва Вика заглушила мотор своей машины у ворот отцовской дачи.
Она застыла, не вынимая ключа из зажигания. Десять? Десять чего? Рублей, тысяч, долларов? Этот голос, ленивый и самодовольный, ей совсем не понравился. Он звучал здесь чужеродно, как скрежет металла по стеклу посреди симфонического концерта. Вика приехала сюда без предупреждения, впервые за два месяца после похорон. Нужно было забрать старые фотоальбомы и пару коробок с её детскими вещами, которые отец так и не дал выбросить. Сердце неприятно ёкнуло. Она знала, что брат ошивается здесь — дача и гараж, набитый отцовским барахлом, достались ему. Но она не думала, что он будет водить сюда посторонних.
Дачный дом, который при отце всегда выглядел как картинка из журнала, встретил её неприкрытым запустением. Обычно идеально подстриженный газон пожелтел и зарос одуванчиками, а на ступенях крыльца, где отец каждое утро пил кофе, валялась россыпь смятых окурков. Вика с отвращением толкнула незапертую дверь и вошла внутрь. Запах ударил в нос — тяжёлая, удушливая смесь табачного дыма, несвежей еды и чего-то ещё, кисловатого и неприятного. Запах лени и разложения.
В большой гостиной, обставленной тяжёлой дубовой мебелью, которую отец собирал годами, за массивным столом сидели двое. Её младший брат Сёма, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами и бегающим взглядом, и какой-то мутный тип лет сорока. Лысоватый, в засаленной кожаной куртке, он с хищной жадностью рассматривал содержимое тёмно-вишнёвого кожаного футляра, лежащего прямо на заляпанной кофейными кругами столешнице.
Вика замерла в дверном проёме, и воздух словно вышибло из лёгких. Это был он. Отцовский футляр с коллекцией часов. Пять штук. Его гордость, его главное сокровище. Каждые часы — целая история, которую он мог рассказывать часами, с любовью протирая стёкла бархатной тряпочкой. И рядом, на грязной бумажной салфетке, россыпью лежали золотые запонки с его гравировкой.
Семён поднял голову, увидел сестру, и его лицо моментально стало белым как полотно. Он дёрнулся, будто хотел инстинктивно захлопнуть футляр, но было уже поздно. Всё его жалкое предательство лежало на столе, выставленное на всеобщее обозрение.
— А это ещё кто? – недовольно пробурчал лысый, переводя оценивающий взгляд с Вики на Семёна. – Сестрёнка? Сём, мы же договорились без зрителей. Дело деликатное.
Вика проигнорировала брата, словно его и не было в комнате. Она сделала несколько медленных, выверенных шагов вперёд, остановившись прямо напротив гостя. Её взгляд был твёрдым и холодным, как лёд в зимней проруби.
— Встань, – приказала она тихим, но предельно ясным голосом, в котором не было и намёка на просьбу.
Мужик удивлённо хмыкнул, нагло оглядывая её с ног до головы.
— Слышь, красавица, ты мне тут не указывай. Мы с твоим братцем дела решаем. Серьёзные.
— Я сказала, встань и пошёл вон отсюда, – повторила Вика, не повышая голоса, но в нём зазвучали такие металлические нотки, что даже Семён вжался в стул. – Прямо сейчас. Пока я не начала тебе помогать.
Что-то в её лице, в её абсолютной, несгибаемой уверенности заставило скупщика поёжиться. Он привык иметь дело с жалкими наркоманами и игроками, которые заискивали перед ним. А тут перед ним стояла женщина, от которой веяло реальной, неприкрытой угрозой. Он медленно поднялся, бросив на Семёна злой, презрительный взгляд.
— Ладно-ладно, чего орать-то… С тобой потом свяжусь, горе-бизнесмен, – процедил он, обходя стол и бочком направляясь к выходу.
Вика не сдвинулась с места, провожая его убийственным взглядом, пока не услышала, как за ним хлопнула входная дверь, а затем завёлся и с визгом отъехал старый автомобиль. Только после этого она медленно, как хищник перед броском, повернула голову к брату. Семён сидел, съёжившись, и не смел поднять на неё глаза, уставившись на проклятый футляр на столе, как на собственное надгробие. Воздух в комнате загустел до предела, став тяжёлым и вязким от невысказанной ярости.
Тишина, густая и тяжёлая, давила на уши. Семён не двигался, его взгляд был прикован к тёмному лаку столешницы. Он выглядел так, будто одно резкое движение сестры могло испепелить его на месте. А Вика смотрела на него. Долго, изучающе, с холодным отвращением, как смотрят на отвратительное насекомое, которое завелось в доме и которое нужно уничтожить.
Её движения были медленными, почти ритуальными. Она подошла к столу, её рука легла на прохладную кожу футляра. Она не смотрела на часы, она их чувствовала. Всю отцовскую любовь, вложенную в эти механизмы, всю его жизнь, прошедшую рядом с ними. А рядом, на салфетке, как жалкая подачка, лежали запонки.
Семён дёрнулся, когда её пальцы сомкнулись на крышке футляра.
— Вика, не надо… Я всё объясню…
Она резко вырвала футляр у него из-под носа, прижимая к себе, словно спасала ребёнка из огня. И в этот момент плотина её самообладания рухнула.
— Ты совсем ненормальный? Ты что, продаёшь отцовские часы, чтобы покрыть свои карточные долги?! Он тебя бы за это своими же руками придушил!
— Это не то, что ты думаешь… — залепетал Семён, вскакивая со стула. Он попытался схватить её за руку, но она отдёрнула её, как от огня.
— Не трогай меня! — прошипела она. — Я всё прекрасно думаю! Я вижу ничтожество, которое готово продать память об отце за десять сраных тысяч! Ты хоть понимаешь, что ты делал? Это не просто часы! Это его жизнь! Каждые из них он покупал в честь какого-то события! Эти — когда я родилась, эти — когда ты! А вот эти он купил, когда мамы не стало, сказал, что теперь время для него остановилось!
Её голос срывался, но не от слёз, а от клокочущей внутри ненависти. Она смотрела на брата и не видела в нём родного человека. Перед ней был чужой, жалкий паразит.
— У меня проблемы, Вика! Серьёзные! — взвизгнул он в ответ, в его голосе прорезались истеричные, плаксивые нотки. — Мне деньги нужны были срочно! Ты не понимаешь!
— Мне плевать на твои проблемы! — отрезала она. — Это твои проблемы, ты их себе и создал! Но ты не имеешь права трогать его вещи! Это не твоё, Сёма. Это его. Это его память, которую ты сейчас пытался сбыть за гроши какому-то упырю в кожаной куртке!
— А что мне оставалось делать?! — его голос набрал силу от отчаяния и обиды. — Тебе хорошо говорить! Тебе квартира досталась! А мне что? Эта дача и гараж, забитый старым хламом! Это моё наследство, и я вправе им распоряжаться, как хочу!
От этих слов у Вики потемнело в глазах. Хлам. Он назвал отцовские сокровища хламом.
— Ах, хламом, значит? — ледяным тоном переспросила она, делая шаг к нему. — Тебе досталось то, что отец любил больше всего на свете. То, во что он вкладывал душу. Мне достались стены, чтобы в них жить, чтобы сохранить дом. А тебе — чтобы ты всё это проиграл и спустил в унитаз. Так вот, Сёма, ты ошибся. Это не твоё наследство. Это моё бремя. Бремя хранить то, что такой слабак, как ты, способен только уничтожить и продать.
— Да кому нужны эти железки?! — в отчаянии выкрикнул он.
И это стало последней каплей. Слово «железки» прозвучало как выстрел. Вика бросила футляр на старый диван и развернулась к брату. В её глазах больше не было ничего, кроме огня. Словесная часть представления была окончена.
Слово «железки» ударило Вику под дых, выбив остатки воздуха и самообладания. Оно прозвучало не просто как оскорбление, а как окончательный вердикт. Вердикт, который Семён вынес и отцу, и его памяти, и всему, что было для неё свято.
В следующую секунду она шагнула к нему. Её движение было резким, как выпад хищника. Правая рука взлетела в воздух и с силой опустилась на его щеку. Сухой, хлёсткий звук удара эхом разнёсся по гостиной, заставив замолчать даже тиканье старых настенных часов в коридоре. Голова Семёна мотнулась в сторону, на его коже мгновенно проступил багровый отпечаток её ладони.
Он ошарашенно посмотрел на неё, не веря в происходящее, во рту появился привкус крови от прикушенной щеки. Он хотел что-то сказать, открыть рот для очередного жалкого оправдания, но не успел. Вторая пощёчина, наотмашь, тыльной стороной ладони, пришлась по другой щеке. Этот удар был унизительнее, злее. Он был не для того, чтобы причинить боль, а для того, чтобы поставить на место.
— Вот теперь молчи и смотри, — выдохнула Вика. Её голос стал тихим, лишённым всяких эмоций, и от этого он звучал страшнее любого крика.
Она отвернулась от него так, будто его больше не существовало. Семён так и остался стоять посреди комнаты, прижимая ладонь к горящей щеке, а она уже действовала. Спокойно, методично, с холодной яростью палача, исполняющего приговор.
Сначала она подошла к дивану, аккуратно взяла футляр с часами и лежащие рядом запонки. Обращалась она с ними с той нежностью, с которой берут на руки спящего ребёнка. Затем её взгляд прошёлся по комнате, оценивая и выбирая. Её цель была ясна: забрать всё, что имеет хоть какую-то ценность, всё, что этот идиот мог бы снова попытаться сбыть за копейки.
Она направилась к застеклённому книжному шкафу, где отец хранил свои самые ценные экземпляры. Открыла скрипучую дверцу, её пальцы скользнули по кожаным переплётам. Она достала не всё, а только то, что знала наверняка: первое издание Пушкина, которое отец выменял у какого-то букиниста ещё в молодости, и толстый фолиант по истории оружия с гравировкой на обложке. Эти книги она аккуратно положила на стол.
Затем она выдвинула ящик отцовского письменного стола. Там, в специальном бархатном ложе, лежал серебряный портсигар и старинный нож для разрезания бумаги с рукоятью из слоновой кости. Всё это отправилось к часам и книгам.
Семён, наконец очнувшись от ступора, с ужасом наблюдал за тем, как сестра планомерно лишает его «наследства». Она двигалась по дому, как хозяйка, которая наводит порядок после нашествия варваров. Из кладовки она принесла несколько картонных коробок и начала упаковывать вещи. Небрежно, но так, чтобы ничего не повредить, перекладывая ценности старыми отцовскими рубашками, которые нашла в шкафу.
— Вика, прекрати… — прохрипел он, делая шаг в её сторону. — Это моё… по закону…
Она даже не обернулась. Продолжая укладывать в коробку старинные подстаканники, она бросила через плечо:
— Закон не распространяется на ничтожеств. Ты не достоин владеть ничем из этого. Ты доказал это. Я не дам тебе превратить память об отце в горстку грязных денег на твои игры.
Её спокойствие было страшнее любой истерики. Она не спорила, не доказывала. Она просто забирала. Забирала не только вещи, но и его право считаться сыном своего отца. Он смотрел, как наполняется первая коробка, затем вторая. Она действовала быстро, без суеты. Казалось, она заранее знала, что и где лежит, что нужно спасти в первую очередь. И Семён понял: это не просто скандал. Это конец. Его личный, окончательный конец в этой семье.
Две картонные коробки, набитые спасённой памятью, были тяжёлыми. Вика, не сгибаясь, донесла первую до своей машины и аккуратно поставила на заднее сиденье. Семён, как пришибленный, плёлся за ней на крыльцо, наблюдая за этим ритуалом с каким-то тупым, бессильным ужасом. Когда она вернулась за второй коробкой, он, наконец, нашёл в себе силы подать голос.
— Ты не можешь так просто взять и уехать! — выкрикнул он ей в спину. Его голос дрогнул, в нём смешались злость и отчаяние. — Я… я заявлю на тебя! За кражу!
Вика остановилась на полпути к столу, медленно обернулась. На её лице не отразилось ничего, кроме лёгкого, почти брезгливого удивления.
— Заявишь? Ты? — она тихо рассмеялась, но смех был безрадостным, похожим на скрежет. — Давай, Сёма, заяви. Расскажи им, как ты пытался спустить за бесценок отцовское наследство, чтобы отдать долги каким-то упырям. Расскажи, как я приехала и помешала твоей гениальной сделке. Посмотрим, кто из нас в итоге будет выглядеть жалко. Ты ведь даже в этом проиграешь.
Она взяла вторую коробку, ещё более тяжёлую, и направилась к выходу, намеренно задев его плечом. Он отшатнулся, словно от удара током. Последняя попытка остановить её была уже не угрозой, а жалкой мольбой.
— Вика, постой… Ну подожди… Вспомни, как мы в детстве… Как отец нас на этой самой даче…
Она уже поставила вторую коробку в машину и захлопнула дверь. Обернувшись, она посмотрела на него в последний раз. Её взгляд был пуст. Там больше не было ни сестринской любви, ни гнева, ни даже ненависти. Только холодная, безжизненная пустота.
— Этого больше нет, Сёма. Ты всё это сжёг. Прямо здесь, сегодня. В тот момент, когда положил его часы на этот грязный стол перед тем лысым уродом. Ты убил всё, что нас связывало. Нет больше никакого «мы». Есть ты — со своими долгами, в этом засранном доме. И есть я, которая больше никогда в жизни не захочет тебя видеть.
Она обошла машину, села за руль, завела мотор. Двигатель ровно заурчал, нарушая мёртвую тишину вокруг дома. Семён стоял на крыльце, опустив руки, маленький и жалкий на фоне большого, запущенного дома, который он так и не смог ни полюбить, ни сберечь. Он смотрел, как её машина медленно разворачивается, поднимая колёсами пыль и сухие листья.
Он открыл рот, чтобы что-то крикнуть вслед, какое-то последнее, отчаянное слово, но вместо этого просто беспомощно смотрел, как она уезжает. Он был один.
— У тебя больше нет сестры, — произнесла Вика одними губами, глядя в зеркало заднего вида на его удаляющуюся фигуру. Это была не угроза. Это был факт. Констатация смерти их родства.
Она выехала на просёлочную дорогу и нажала на газ, оставляя позади дом, который когда-то был символом их семьи, а теперь стал мавзолеем её предательства. Отъехав на пару сотен метров, она бросила последний взгляд в зеркало заднего вида. К воротам дачи как раз подъезжал другой автомобиль. Тот самый старый, потрёпанный седан, на котором уехал скупщик, только на этот раз из него выходили уже двое. Два крепких, коротко стриженных силуэта, которые неторопливо направились к дому. Они явно приехали не за антиквариатом. Они приехали за долгом, который Семён так и не смог отдать.
Вика отвернулась и посмотрела прямо перед собой, на дорогу. На её лице не дрогнул ни один мускул. Она просто ехала вперёд, увозя в своих коробках всё, что осталось от её прошлого. Всё остальное её больше не касалось…
