— Ты видела эту плитку в ванной? Мрамор, блин. Как в мавзолее. Холодом несет за версту, уюта ноль. А эти потолки? Четыре метра пустоты. Я пока сидел на диване, чувствовал себя как в зале ожидания на вокзале, только табло с расписанием электричек не хватало, — Вадим злобно пихнул ботинком обувную полку, которая, как назло, зацепилась шаткой ножкой за край задравшегося линолеума.
Ольга молча расстегивала пуховик, стараясь не задеть локтем вешалку. В их прихожей маневрировать приходилось с осторожностью сапера: один неверный шаг, лишний взмах руки — и ты сносишь либо зеркало, приклеенное на двусторонний скотч, либо гору курток, пахнущих сыростью и общественным транспортом. Воздух здесь был спертым, тяжелым, пропитанным запахом жареного лука от соседей снизу и старой пыли, которая, казалось, въелась в саму структуру бетонных стен. После кондиционированной свежести элитного жилого комплекса этот запах бил в нос, как мокрая тряпка.
— Вадик, прекрати, — тихо сказала Ольга, вешая шарф. — Нормальная квартира. Светлая, просторная. Ленка пять лет на неё копила, имеет право сделать такой ремонт, какой хочет.
— Имеет право, — передразнил он, кривя губы. — Конечно, имеет. А я имею право сказать, что это безвкусица. Икра, кстати, была пересоленная. Дешёвка по акции. Я такую в дискаунтере видел, сто рублей ведро. Зато подача — в хрустале, вилочки серебряные. А Ленка твоя сидела, как королева-мать в изгнании. «Ой, Вадим, попробуй тарталетки, это кейтеринг». Тьфу. Кейтеринг. Бутерброды с замазкой.
Вадим стянул с шеи галстук рывком, будто удавку, и швырнул его на тумбочку. Еще час назад он поправлял этот кусок ткани с горделивой важностью, поднимая бокал с дорогим вином, и рассыпался в комплиментах хозяйке. Ольга смотрела на мужа и не узнавала его. Там, в просторной гостиной с панорамными окнами, он был душой компании: шутил, рассказывал байки, галантно ухаживал за дамами. А стоило переступить порог родной «хрущевки», как карета превратилась в тыкву, а обаятельный мужчина — в злобного гоблина.
— Ты же сам три раза добавки просил, — заметила Ольга, проходя в комнату. Она чувствовала, как наваливается усталость. Ей не хотелось скандала, хотелось просто смыть косметику и лечь спать, чтобы забыть этот контраст между двумя мирами. — И тост говорил такой, что Ленка растрогалась. «За твой успех, сестренка, ты это заслужила, горжусь тобой». Забыл?
— Это этикет, Оля. Э-ти-кет, — Вадим прошел в зал, не разуваясь, и плюхнулся на продавленный диван. Пружины жалобно скрипнули, приветствуя привычную тяжесть. — Или ты хотела, чтобы я прямо там сказал: «Лен, хата — отстой, а ты — выскочка»? Я человек воспитанный, в отличие от некоторых. Я лицо держал. Это называется дипломатия.
Он обвел взглядом их комнату. Стены, оклеенные обоями в мелкий бежевый цветочек, казалось, сдвигались, желая раздавить обитателей. Шкаф-стенка советского периода занимал половину пространства, на полках пылились книги, которые никто не читал, и дурацкие фарфоровые собачки. Телевизор, купленный в кредит три года назад, смотрелся здесь инородным телом. Вадиму вдруг стало физически тесно. Тесно не в квартире, а в собственной шкуре.
— Дипломатия, — эхом повторила Ольга, присаживаясь на край кресла. Она не стала переодеваться в домашнее, словно надеясь, что этот разговор быстро закончится. — А сейчас что? Час правды? Зачем ты вообще поехал, если тебя там всё так раздражало?
— Затем, что мы семья! — рявкнул Вадим, вскакивая. Три шага до окна, три шага обратно. Клетка. — Не поехать было нельзя, она бы обиделась. А мне не нужны проблемы с твоей родней. Я просто констатирую факт: ей повезло. Дуракам везет. Нашла теплое местечко, сидит там, бумажки перекладывает, а бабки лопатой гребет. Не бывает так, Оль. Не бывает, чтобы честно и сразу — сто квадратных метров в центре. Мы вот с тобой пашем, как проклятые, а толку? Потому что мы честные. А она…
Он замолчал, уставившись в темное окно, за которым мигал желтый фонарь. Зависть разъедала его изнутри, как кислота. Она бурлила в желудке вместе с тем самым вином и тарталетками, превращаясь в желчь. Ему было невыносимо думать о том, как Лена небрежно бросила ключи от «Ауди» на консоль в прихожей, как она смеялась, рассказывая о поездке в Италию.
— Она работает по двенадцать часов, Вадим, — голос Ольги стал жестче. — Без выходных. И училась она, пока ты с пацанами в гараже «Жигули» перебирал под пиво. Это не везение, это труд.
— Ой, не надо мне тут лечить! — Вадим резко развернулся, и его лицо исказила гримаса презрения. — Знаю я этот труд. «Менеджмент», «логистика». Воздухом торгуют. Реальной пользы — ноль. Я на заводе детали точу, без меня всё встанет. Производство — это основа экономики! А без ее отчетов мир не рухнет. Только почему-то у меня зарплата сорок тысяч и ипотека на эту конуру еще на десять лет, а у неё — джакузи и вид на собор. Где справедливость, Оля? Где?!
— Справедливость там, где люди что-то меняют, а не ноют, — тихо, но отчетливо произнесла Ольга.
Вадим замер. Эти слова ударили его больнее, чем он ожидал. Он медленно подошел к ней, нависая сверху. От него пахло дорогим алкоголем и дешевым табаком — он успел покурить на лестнице, пока Ольга возилась с ключами.
— Ты кого сейчас нытиком назвала? — спросил он вкрадчиво, но в голосе звенела угроза. — Мужа своего? Того, кто тебя кормит? Ты, может, забыла, кто в этом доме мужик?
Ольга подняла на него глаза. В них не было страха, только безмерная усталость и какое-то новое, холодное понимание. Она увидела перед собой не мужчину, с которым прожила семь лет, а маленького, обиженного ребенка, у которого отобрали игрушку, и теперь он хочет сломать все игрушки вокруг, чтобы никому не было весело.
— Я просто сказала правду, Вадим. Ты ведь сам начал сравнивать.
— Я начал? — он хмыкнул и направился на кухню, громко шаркая ногами. — Ну давай, давай. Сейчас мы разберемся, кто тут и что начал. Иди сюда. Разговор есть.
Звук открываемого холодильника прозвучал как выстрел стартового пистолета. Ольга на секунду закрыла глаза, собираясь с духом. Она понимала, что вечер только начинается, и «дипломатия» закончилась за порогом той самой квартиры, о которой Вадим теперь не мог замолчать. Ей пришлось встать и пойти за ним, потому что оставлять его одного с этой клокочущей злобой было еще опаснее.
Кухня встретила их привычным, въевшимся в стены запахом жареного масла и старой сантехники. Вадим с остервенением дернул дверцу холодильника. Та жалобно скрипнула, обнажая скудное нутро: половина палки колбасы, кастрюля с вчерашним супом и, как главная награда, пузатая пластиковая бутылка дешевого разливного пива.
— Бокалов у нас, конечно, нет, — проворчал он, доставая бутылку и мутный стакан с отбитым краем. — У Ленки-то «Богемия», звон хрустальный, аж зубы сводит. А мы из граненых похлебаем, нам не привыкать. Мы же люди простые, от сохи.
Он налил пиво, пены получилось больше, чем жидкости. Она шапкой перевалилась через край и потекла на клеенчатую скатерть, испещренную порезами от ножа. Вадим не стал искать тряпку, просто смахнул липкую лужу ладонью на пол, туда, где уже давно отклеился уголок линолеума.
Ольга прислонилась к подоконнику, скрестив руки на груди. Ей вдруг стало холодно в этой тесной, заставленной кухне, где даже дышать приходилось по очереди. Она смотрела, как муж жадно глотает напиток, как дергается его кадык, и чувствовала, как внутри нарастает глухое, тяжелое раздражение.
— Тебе обязательно продолжать? — спросила она ровным тоном. — Праздник кончился, Вадим. Мы дома. Зачем ты тащишь эту желчь сюда?
— Желчь? — Вадим оторвался от стакана, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его глаза уже заблестели недобрым, пьяным блеском. — Это не желчь, Оля. Это, блин, анализ ситуации. Я просто пытаюсь понять, где мы свернули не туда. Вот смотри: Ленка — твоя родная сестра. Одинаковые гены, одна школа, одни родители. Но она сейчас лежит в джакузи с гидромассажем, а ты стоишь тут, в «хруще», и смотришь на меня как на врага народа. В чем разница?
— Разница в том, что она пашет, а ты ищешь оправдания, — отрезала Ольга.
— Не смеши меня! — он хохотнул, но смех вышел лающим, злым. — Пашет она. Лошади пашут. А такие, как твоя сестра, умеют вертеться. Знаешь, есть такая порода людей — ужи. Пролезут в любую щель, под любого прогнутся, где надо — улыбнутся, где надо — подмажут. А я прямой, Оля. Я не умею лизать задницы начальству. У меня гордость есть.
Вадим ударил ладонью по столу. Солонка подпрыгнула и упала на бок, рассыпав белые кристаллы.
— Гордость? — Ольга горько усмехнулась. — Гордость — это когда ты не занимаешь у тещи пять тысяч до зарплаты, Вадим. Гордость — это когда ты не сидишь на диване полгода, рассказывая, что все вакансии недостойны твоего таланта. А то, что у тебя — это не гордость. Это лень и страх.
Вадим медленно поднялся. Стул с противным скрежетом проехал по полу. Он подошел к ней вплотную, загнав в ловушку между подоконником и столом.
— Ты сейчас договоришься, — прошипел он, глядя ей прямо в лицо. — Страх, говоришь? Лень? А кто меня поддерживать должен? Жена — это тыл. А ты что? Ты же клуша, Оль. Обычная, серая клуша. Ленка — хищница, стерва, но она живая, она прет вперед. А ты? «Вадик, давай сэкономим», «Вадик, по акции купим». Ты меня сама в это болото тянешь. С тобой не взлетишь, с тобой только на дно, камнем.
Ольга почувствовала, как краска отлила от лица. Эти слова били больнее пощечин. Он обвинял её в том, что она пыталась выкроить копейки из их бюджета, который он сам же и проедал.
— Ах, я тебя тяну? — ее голос стал ледяным, незнакомым. — А кто тебе, «орел» ты мой комнатный, нашел курсы повышения квалификации в прошлом году? Кто договорился с Валеркой насчет места в автосервисе? Ты же сам отказался. Сказал: «Там холодно, там грязно, я не для этого высшее образование получал». А теперь выясняется, что это я виновата?
— Потому что это подачки! — заорал Вадим, брызгая слюной. — Я инженер! А ты меня в мазут хотела засунуть, гайки крутить! Ты никогда не верила в меня. Вот Ленка… она мужиков меняет как перчатки, но каждого доит по полной. А ты? Что ты с меня взять можешь? Ничего. Потому что ты сама пустая.
Он вернулся к столу, налил себе еще пива, расплескав половину. Его трясло. Чужой успех, увиденный сегодня так близко, сорвал все предохранители. Он ненавидел Лену за ее квартиру, за дорогую машину, за уверенный взгляд. Но еще больше он ненавидел Ольгу — за то, что она была свидетелем его ничтожности.
— Знаешь, что самое смешное? — он повернулся к ней, кривясь в ухмылке. — Ты ведь ей тоже завидуешь. Я же видел, как ты щупала эти шторы. Как гладила столешницу на кухне. У тебя руки дрожали. Ты хочешь так же, Оля. Но кишка тонка. Ты выбрала меня, «неудачника», чтобы на моем фоне казаться святой великомученицей. Удобно, да?
— Я выбрала тебя, потому что любила, — тихо сказала Ольга. — И я не завидую Лене. Я за нее рада. А шторы я трогала, потому что ткань красивая. Тебе этого не понять. Ты видишь только ценники.
— Любила она… — Вадим фыркнул, опрокидывая в себя остатки пива. — Любовь в карман не положишь и на хлеб не намажешь. А вот Ленка твоя не о любви думала, когда квартиру покупала. Уж поверь мне. Такие хаты честным трудом не зарабатываются. Не бывает так, чтобы девка в тридцать лет — и на «Майбахе», и в элитном ЖК. Тут другой талант нужен. Особый. Ротовой.
Ольга замерла. Воздух в кухне стал вязким и душным.
— Что ты сказал? — переспросила она, чувствуя, как внутри обрывается последняя ниточка терпения.
— Что слышала! — Вадим уже не контролировал себя. Его несло, как машину без тормозов на льду. Ему нужно было уничтожить этот светлый образ успешной сестры, втоптать его в грязь, чтобы самому стать хоть немного чище. — Думаешь, она там отчетами шуршала? Ага, как же. Знаем мы этих карьеристок. Перед гостями она святошу строила, а на деле…
Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, и приготовился нанести последний, как ему казалось, победный удар.
Вадим откинулся на спинку стула, и тот издал жалобный, протяжный скрип, словно умоляя прекратить это действо. Мужчина самодовольно ухмыльнулся, чувствуя себя разоблачителем великих тайн, хотя выглядел он в этот момент жалко: раскрасневшееся лицо, пятно от пива на рубашке и бегающие, злобные глазки.
— Да брось, Оль, не строй из себя наивную девочку, — протянул он, вальяжно покручивая в руках пустой стакан. — Ты видела её босса? Того пузатого, с лысиной, который ей якобы премию выписал? Думаешь, за красивые глазки и сводные таблицы в «Экселе» такие хоромы в центре раздают? В нашем мире, дорогая моя, всё имеет свою цену. И твоя Ленка просто вовремя поняла, каким местом нужно работать, чтобы жить красиво. Пока ты тут борщи варишь, она там… обслуживает интересы бизнеса. В прямом смысле.
Ольга стояла неподвижно. Внутри у неё словно что-то оборвалось — с глухим, тяжелым звуком, похожим на падение камня в глубокий колодец. Она смотрела на человека, с которым делила постель и стол семь лет, и видела перед собой совершенно незнакомое существо. Липкое, завистливое, пропитанное ядом собственной несостоятельности.
— Замолчи, — произнесла она тихо, но в этом шёпоте было столько стали, что Вадим на секунду осекся. Но алкоголь и уязвленное самолюбие требовали продолжения банкета.
— А чего мне молчать? — взвился он, снова вскакивая. — Правда глаза колет? Неприятно осознавать, что сестричка твоя — обычная подстилка, просто дорогая? Да я уверен, она эту квартиру насосала! Честным трудом на «Мерседесы» не садятся! А я, видишь ли, дурак, потому что у меня совести слишком много!
В кухне повисла не тишина, а вакуум. Воздух стал плотным, как перед грозой. Ольга медленно выдохнула. Её лицо, до этого бледное, вдруг стало спокойным, пугающе спокойным. Она сделала шаг вперед, и Вадим инстинктивно отпрянул, наткнувшись поясницей на кухонный гарнитур.
— На новоселье у сестры ты толкал тосты и желал счастья, а теперь шипишь, что она насосала на квартиру в центре! Тебе тесно в нашей хрущевке, но ты палец о палец не ударил, чтобы это изменить! Хватит лить яд! Я подаю на развод!
Каждое её слово падало в пространство тяжелой гирей. Голос её окреп, набирая силу.
— Ты пил её вино, жрал её икру, улыбался ей в лицо, называл «умницей» и «гордостью семьи». А стоило нам переступить порог, как ты превратился в злобную шавку, которая лает из подворотни на проезжающий кортеж.
— Ты как с мужем разговариваешь?! — взревел Вадим, пытаясь перекричать нарастающий гул в собственной голове. — Я тебе глаза открываю!
— Нет, Вадим, это я тебе глаза открою, — перебила она его, не повышая тона, но от этого её речь звучала еще страшнее. — Тебе тесно в нашей хрущевке, но ты палец о палец не ударил, чтобы это изменить. Ты только ноешь, критикуешь и ищешь виноватых. Все виноваты, начальник виноват, погода виновата, теперь вот Ленка виновата в том, что ты неудачник. Ты гниешь изнутри, Вадим. И пытаешься всех вокруг заразить этой гнилью. Хватит лить этот яд в мою жизнь. Я подаю на развод. — повторила она более отчётливо.
Последняя фраза прозвучала буднично, как сообщение о покупке хлеба, но эффект от неё был подобен взрыву бомбы. Вадим застыл с открытым ртом. Его лицо пошло красными пятнами, жилка на виске забилась в бешеном ритме.
— Чего? — переспросил он хрипло, словно не расслышал. — Какой еще развод? Ты белены объелась? Истеричка. Из-за сестры решила семью развалить? Да кому ты нужна будешь, разведенка с прицепом из комплексов?
— Мне не нужна сестра, чтобы понять, кто ты такой, — Ольга смотрела на него с брезгливостью, будто на грязное пятно на скатерти. — Ты жалок, Вадим. Ты настолько пропитался завистью, что уже не человек. Ты оболочка. Пустая, звенящая оболочка. Ты даже не мужчина. Мужчина делает, а ты только языком треплешь и дерьмом кидаешься.
— Ах, не мужчина?! — Вадим схватил со стола пустую пластиковую бутылку и с силой швырнул её в стену. Бутылка отскочила, гулко ударилась о пол и закатилась под батарею. — Да я тебя содержу! Я эту квартиру тяну! Я ипотеку плачу! А ты, значит, к сестре под крылышко захотела? Думаешь, она тебя примет? Да она смеяться над тобой будет! Скажет: «Приползла, нищебродка».
— Ипотеку платим мы оба, — жестко парировала Ольга. — С моей зарплаты. Твоих денег хватает только на бензин для твоего старого корыта и вот на это пойло. Ты забыл, кто продукты покупает? Кто коммуналку закрывает? Ты паразитируешь на мне, Вадим, и при этом еще смеешь упрекать меня в неблагодарности.
Вадим почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его привычный мир, где он был непризнанным гением и главой семьи, рушился с катастрофической скоростью. Аргументы закончились, осталась только слепая, животная ярость загнанного в угол зверя.
— Да пошла ты! — выплюнул он, подходя к ней вплотную. Его дыхание было тяжелым, с хрипами. — Вали! Вали к своей шлюхе-сестре! Посмотрим, как ты там запоешь через неделю. Приползешь ведь, в ногах валяться будешь, прощения просить. А я не пущу. Слышишь? Не пущу!
— Я не пойду к сестре, — Ольга даже не моргнула, глядя в его налитые кровью глаза. — Я останусь здесь. А вот ты уйдешь.
— Что?! — Вадим расхохотался, дико и неестественно. — Я уйду? Из своей квартиры? Ну, ты, мать, даешь. Совсем крыша поехала от зависти. Это мой дом! Мой!
— Квартира куплена в браке, но первый взнос давали мои родители, — напомнила Ольга ледяным тоном, каждым словом вбивая гвоздь в крышку гроба их отношений. — Документы на мне. Ипотечный договор на мне. Ты там только созаемщик, который три месяца не вносил ни копейки. Так что, Вадим, собирай свои манатки. Прямо сейчас.
Вадим стоял посреди кухни, сжимая и разжимая кулаки. Он искал, что ответить, искал способ сделать ей больно, унизить, растоптать, чтобы вернуть себе хоть каплю контроля. Но в глазах жены он видел только холодное, равнодушное зеркало, в котором отражалась вся его никчемная суть. И это отражение пугало его до дрожи.
Вадим стоял посреди кухни, и его лицо напоминало маску, вылепленную из плохого, серого пластилина. Смесь растерянности и злобы делала его черты мелкими, почти карикатурными. Он ожидал криков, слез, битья посуды — всего того, что обычно сопровождает семейные ссоры и заканчивается бурным примирением в постели или, на худой конец, молчаливым перемирием утром. Но ледяное спокойствие Ольги пугало его до дрожи в коленях. Это было не театральное представление, а констатация смерти.
— Ты блефуешь, — наконец выдавил он, но голос предательски дрогнул. — Куда я пойду на ночь глядя? У меня завтра смена. Ты не можешь меня выгнать, я здесь прописан.
— Временная регистрация, Вадим. Она закончилась месяц назад, ты сам забыл продлить, потому что тебе было лень сходить в МФЦ, — Ольга прошла мимо него, даже не задев плечом, словно он был прозрачным. — Идти можешь куда угодно. К маме в область, к друзьям в гараж, на вокзал. Мне все равно. Главное, чтобы через час твоего духа здесь не было.
Ольга вышла в коридор. Вадим слышал, как она открыла антресоль, как с грохотом упала на пол старая спортивная сумка — та самая, с которой они ездили в Турцию в «медовый месяц» пять лет назад. Тогда она была набита купальниками и надеждами, теперь в нее должны были поместиться обломки его жизни.
Он вылетел в коридор, хватая её за руку.
— Ты что творишь, дура?! — зашипел он, пытаясь вернуть контроль над ситуацией физической силой. — Ты серьезно решила семью развалить из-за зависти к сестре? Да ты просто больная! Тебе лечиться надо! Я никуда не пойду!
Ольга медленно перевела взгляд на его руку, сжимающую её запястье, а потом подняла глаза на него. В этом взгляде было столько отчуждения, что Вадим разжал пальцы сам, словно обжегшись о лед.
— Семьи нет, Вадим. Есть я, которая тащит воз, и есть ты, который сидит сверху и погоняет, жалуясь на тряску, — она швырнула сумку ему в ноги. Пыль с антресоли взметнулась небольшим облачком. — У тебя есть час. Не соберешься сам — я соберу вещи в мусорные пакеты и выставлю на лестничную клетку. Поверь, мне не составит труда. Я слишком долго терпела твое нытье.
Вадим смотрел на пустую сумку, и в его голове что-то щелкнуло. Он понял, что она не шутит. Страх сменился глухой, бессильной ненавистью. Ему вдруг нестерпимо захотелось сделать ей больно, ударить словом так, чтобы она запомнила это на всю жизнь.
— Хорошо, — он пнул сумку, и та отлетела к двери. — Хорошо! Я уйду. Думаешь, я пропаду? Да я только вздохну свободно! Ты же меня душила своей постной рожей! «Вадик, не пей», «Вадик, ищи работу». Тоска зеленая! Я мужик видный, я себе такую найду, что ты от зависти сдохнешь, как сейчас от зависти к Ленке дохнешь!
Он метнулся в комнату и начал хаотично хватать вещи. Рубашки летели в сумку комом, вперемешку с носками и зарядками для телефона. Он не складывал их, он запихивал свою жизнь внутрь, стараясь делать это как можно агрессивнее, чтобы показать своё пренебрежение. Ольга стояла в дверном проеме, скрестив руки, и наблюдала за этим процессом с видом надзирателя. Ни слезинки, ни тени сожаления. Это бесило Вадима больше всего.
— Что, даже не заплачешь? — ядовито спросил он, запихивая в боковой карман бритву. — Семь лет коту под хвост, а тебе хоть бы хны? Железная леди нашлась. Или у тебя уже кто-то есть? А? Признавайся, сука, нашла себе кого-то? Поэтому и повод искала?
— У меня есть самоуважение, Вадим. Я нашла его сегодня вечером, когда ты поливал грязью мою сестру, — ответила Ольга ровно. — И этого мне вполне достаточно. Ключи на тумбочку положи.
Вадим застегнул молнию с таким усилием, что собачка едва не оторвалась. Сумка раздулась, стала бесформенной и тяжелой. Он накинул куртку, не попадая рукой в рукав с первого раза, обулся, топча задники ботинок. Ему хотелось уйти гордо, хлопнуть дверью так, чтобы штукатурка посыпалась, но в тесной прихожей для гордости не было места. Он запутался в лямке сумки, чуть не упал, выругался.
— Ты пожалеешь, Оля, — прохрипел он, взявшись за дверную ручку. — Ты приползешь ко мне. Будешь умолять вернуться. Потому что ты никому не нужна. Ты — серая моль. А Ленка твоя все равно тебя презирает, и я ей это скажу! Я всем расскажу, какая ты дрянь!
— Ключи, — повторила Ольга, протянув ладонь.
Вадим вытащил связку из кармана и с силой швырнул её на пол. Металл звякнул о старый паркет, оставив царапину.
— Подавись своей халупой! — выкрикнул он и вывалился на лестничную площадку.
Дверь захлопнулась. Ольга не стала закрывать её на замок сразу. Она слушала. Слышала, как он тяжело топает вниз по ступеням, как матерится, споткнувшись о чью-то коляску на втором этаже, как с грохотом открылась и закрылась дверь подъезда. И только когда наступила тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника на кухне, она медленно повернула задвижку.
Вадим стоял на улице. Холодный ноябрьский ветер тут же забрался под расстегнутую куртку. В руке была тяжелая сумка, в кармане — пачка сигарет и двести рублей мелочью. Он посмотрел на окна третьего этажа. Там, за тюлем, горел свет. Он ждал, что сейчас штора дернется, что Ольга выглянет, позовет его назад, скажет, что погорячилась.
Но свет в окне просто погас.
Темнота навалилась на него вместе с осознанием реальности. Он стоял у обшарпанного подъезда, посреди спального района, один. В элитном ЖК, где жила Лена, сейчас, наверное, играла музыка и пахло дорогими духами. А здесь пахло мокрым асфальтом и безнадежностью. Вадим достал сигарету, но зажигалка, как назло, осталась дома, на кухонном столе, рядом с рассыпанной солью.
— Сука, — выдохнул он в пустоту, но в этом слове уже не было злости, только липкий страх.
Он пнул урну, но та даже не пошатнулась. Вадим поправил лямку сумки, которая больно врезалась в плечо, и побрел в сторону остановки, еще не зная, куда ехать, но точно зная, что виноваты в этом все вокруг, кроме него самого. Зависть, которая сжигала его изнутри весь вечер, теперь осталась единственным, что грело его в этой холодной ночи…
