— Да поворачивайся ты, тварь, ну! — Денис с остервенением крутанул ключ в замке зажигания, словно хотел сломать его пополам. Стартер отозвался натужным, жалобным воем, больше похожим на кашель туберкулезника, чем на звук работающего механизма.
Марина сидела на пассажирском сиденье, глядя строго перед собой. В свете единственного работающего фонаря на парковке её лицо казалось высеченным из камня. Она не вздрогнула, когда муж в очередной раз ударил кулаком по пластиковой панели приборов, отчего бардачок жалобно скрипнул и приоткрылся, вывалив на резиновый коврики ворох старых чеков и пачку влажных салфеток.
— Ты же полчаса назад говорил Свете, что с техникой нужно разговаривать ласково, — ровным, лишенным эмоций голосом заметила Марина, не поворачивая головы. — Гладил её торпеду так, будто это не кусок пластика, а бедро фотомодели.
— Не сравнивай хрен с пальцем, — огрызнулся Денис, наконец-то заставив двигатель их старой «Лады» схватиться. Машину затрясло в мелкой лихорадке, салон мгновенно наполнился запахом не сгоревшего бензина и затхлой сырости. — Там немецкая инженерия, там, мать её, эргономика. А это ведро с болтами создано, чтобы унижать человека.
Он включил передачу с таким хрустом, будто ломал кости мелкому животному. Машина дернулась и медленно поползла по темному двору, переваливаясь через ледяные колдобины. Подвеска стучала на каждой кочке, отдаваясь глухой болью где-то в пояснице. Этот звук — тук-тук, скрип-скрип — был саундтреком их жизни последние пять лет.
Марина смотрела в окно на проплывающие мимо серые пятиэтажки. Она все еще чувствовала тот запах — запах дорогой кожи, нового пластика и какого-то неуловимого парфюма, который царил в салоне автомобиля её сестры. Там было тихо. Так тихо, что казалось, будто мир снаружи перестал существовать. А здесь, в их дребезжащей капсуле, приходилось повышать голос, чтобы перекричать шум шипованной резины по голому асфальту.
— Кстати, клиренс у неё — дерьмо, — неожиданно заявил Денис, объезжая очередную яму. — Я пока ехал пассажиром, заметил. Пузом будет цеплять всё подряд. Это машина для европейских автобанов, а не для наших направлений. Света со своим топографическим кретинизмом бампер оторвет на первом же бордюре.
— Ты, когда сидел за рулем, говорил, что обзорность идеальная и посадка «командирская», — напомнила Марина. — Ты сказал: «Светка, это не машина, это космический корабль, я бы в ней жил».
— Вежливость, Марина. Слышала такое слово? — Денис скривился, закуривая прямо в салоне, хотя знал, что она этого не выносит. Дым мгновенно заполнил тесное пространство. — Не буду же я ей в лицо говорить, что она купила неликвид за бешеные бабки. Турбина там передутая, ресурс движка — тысяч сто, не больше. Потом рассыплется. Маркетинг для лохов.
Он затянулся, щурясь от едкого дыма, и с силой выдохнул струю в сторону лобового стекла, которое тут же начало запотевать.
— А еще эта кожа, — продолжил он, распаляясь. — Летом жопа потеет, зимой примерзает. Тряпка практичнее. Вон, у нас чехлы — снял, постирал, надел. А там царапина — и перетяжка салона по цене нашей машины. Понты это всё. Дешевые понты для приезжих.
Они подъехали к своему подъезду. Денис резко затормозил, так что Марину качнуло вперед, и ремень безопасности больно врезался в ключицу. Он заглушил двигатель, и на секунду наступила тишина, прерываемая лишь потрескиванием остывающего коллектора.
— Выходи, приехали в наши хоромы, — буркнул он, дергая ручку двери. Дверь не поддалась. Замок, видимо, снова подклинило на морозе.
Денис дернул сильнее, потом навалился плечом. Дверь со скрежетом распахнулась. Он вывалился наружу, поскользнулся на наледи у бордюра и едва не растянулся в грязной снежной каше. Это стало последней каплей.
— Сука! — взревел он и со всей силы пнул ногой по крылу «Лады». Глухой удар металла отозвался эхом во дворе. На грязном боку машины остался четкий след от ботинка. — Ненавижу! Гнилое корыто! Чтоб ты сгнила окончательно!
Марина вышла со своей стороны спокойно и аккуратно, стараясь не наступить в лужу. Она обошла машину и встала напротив мужа, который тяжело дышал, глядя на вмятину, которую сам же, возможно, и оставил.
— Зачем ты её бьешь? — спросила она, глядя на него с холодным интересом, словно энтомолог на жука. — Она везет тебя, как может. Ты масло не менял полгода. Свечи старые. А злость срываешь на железе.
— Да потому что достало! — Денис сплюнул под ноги. — Почему одни катаются в тепле с массажем задницы, а я должен корячиться с этим металлоломом? Чем я хуже твоего зятя? Тем, что воровать не умею?
Он достал из багажника пакеты с продуктами, с грохотом захлопнул крышку и, не дожидаясь жены, пошел к домофону. Его сутулая фигура в дешевом пуховике выражала вселенскую обиду. Марина задержалась на секунду, провела пальцем по холодному капоту старой машины, стирая грязь с эмблемы, и медленно пошла следом. Она уже знала, что вечер будет долгим и тяжелым. Подъездная дверь хлопнула, отрезая их от внешнего мира, но не от той густой, липкой зависти, которую Денис принес с собой.
В квартире пахло жареным луком и какой-то въедливой, застарелой пылью, которую не брала ни одна влажная уборка. Этот запах всегда встречал их на пороге, словно невидимый швейцар, напоминая: вы дома, в своей маленькой, тесной реальности. Денис швырнул куртку на обувницу, даже не попав на крючок, и первым делом направился к холодильнику. Щелчок открываемой пивной банки прозвучал в тишине кухни как выстрел стартового пистолета.
Марина молча разбирала пакеты. Молоко, хлеб, дешевые сосиски по акции, десяток яиц. Каждое движение было механическим, отработанным годами. Она спиной чувствовала тяжелый, буравящий взгляд мужа. Денис уже сидел за столом, на клеенчатой скатерти с выцветшими подсолнухами, и жадно глотал пиво, оставляя на губах пенные усы.
— Ты хоть представляешь, на сколько она попала? — начал он, даже не дождавшись, пока жена повернется. Голос его был пропитан ядовитым торжеством, будто он только что доказал теорему Ферма. — Я пока курил на балконе у них, в телефон залез. Посмотрел ценники на запчасти. Там одна фара стоит как вся моя зарплата за три месяца. Одна фара, Марин! А это стекло, мать его. Камень прилетит — и всё, приехали.
— У неё есть страховка, Денис, — спокойно ответила Марина, убирая яйца в ячейку на дверце холодильника. — Полное КАСКО. Она же говорила.
— КАСКО! — Денис хохотнул, но смех вышел лающим и злым. — А ты знаешь, сколько это КАСКО стоит на такой аппарат? Тысяч двести, не меньше. Двести кусков просто так, дяде в карман! Это же идиотизм. Это финансовая безграмотность. Твоя сестрица просто деньги в унитаз спускает, чтобы пыль в глаза пустить.
Он с силой ткнул вилкой в разогретую котлету, лежавшую на тарелке, словно это была не еда, а личный враг. Жир брызнул на клеенку, но Денис даже не заметил. Его несло. Алкоголь на голодный желудок мгновенно ударил в голову, развязывая язык и выпуская наружу всех демонов, которых он старательно прятал при гостях.
— Вот скажи мне, зачем бабе двести пятьдесят лошадей под капотом? — он говорил с набитым ртом, и это выглядело отвратительно. — Она же ездить не умеет. Я видел, как она парковалась. Два раза задом сдавала, чуть клумбу не зацепила. Таким дурам, как Светка, надо на трамвае ездить, а не за руль премиум-класса садиться. Обезьяна с гранатой, честное слово. Ей Богу, лучше бы она эти бабки в ипотеку вкинула или на вклад положила. Но нет, нам же надо, чтобы все видели: барыня едет!
Марина поставила чайник на плиту и наконец повернулась к мужу. В тусклом свете кухонной люстры его лицо казалось серым, одутловатым, с бегающими глазками. Ей вдруг стало физически дурно от его присутствия.
— Денис, ты полтора часа назад сидел в этой машине и говорил Свете, что у неё отличный вкус, — тихо сказала она. — Ты гладил руль. Ты спрашивал, как работает адаптивный круиз-контроль, и смотрел на неё с восхищением. Ты сказал: «Светик, ты молодец, уважаю».
— Да мало ли что я сказал! — Денис стукнул ладонью по столу, тарелка подпрыгнула. — Это вежливость! Я что, должен был ей правду-матку рубить? «Света, ты лохушка, тебя развели в салоне»? Я просто поддержал разговор. А на самом деле я сидел и думал: господи, какой же это хлам. Там подвеска алюминиевая, Марин. Она на наших дорогах рассыплется через сезон. Это машина-одноразка.
Он отпил еще пива, вытер рот рукавом футболки и прищурился.
— И вообще, ты видела, как она на меня смотрела? Свысока. Типа, вот, Дениска, смотри, чего я добилась, а ты так и будешь на своем заводе гнить. Она специально нас позвала. Не машину обмыть, а нос нам утереть. Унизить меня хотела.
Марина смотрела на него и не узнавала. Или, наоборот, узнавала слишком хорошо. Перед ней сидел человек, который превратил свою неуверенность в оружие.
— Никто тебя не хотел унизить, — устало возразила она, садясь на табурет напротив. Есть не хотелось совершенно. — Света просто радовалась. Она три года копила, кредит взяла. Она хотела поделиться радостью с семьей. А ты ведешь себя так, будто она у тебя эти деньги украла.
— А может, и украла! — вдруг вызверился Денис, подаваясь вперед. — Откуда у неё такие доходы? Честным трудом на такую тачку не заработаешь. Насосала или наворовала, других вариантов нет. А ты сидишь тут и защищаешь её. Конечно, она же сестра. А муж так, сбоку припека. Тебе нравится, что мы на её фоне как нищие родственники выглядим? Тебе приятно?
— Мне неприятно только одно, Денис, — Марина посмотрела ему прямо в глаза. — Слушать, как ты захлебываешься собственной завистью. Ты ведь даже не о машине говоришь. Тебя бесит, что она смогла, а ты нет.
— Я?! Завидую?! — Денис поперхнулся куском хлеба, лицо его покраснело. — Чему там завидовать? Геморрою с обслуживанием? Налогу на роскошь? Да я счастлив, что у меня простая, понятная машина, которую я в любом гараже молотком починю. А она пусть плачет, когда у неё этот электронный блок управления накроется. А он накроется, помяни мое слово. И тогда я посмотрю, как она будет бегать и деньги искать.
Он снова наколол кусок котлеты, жуя его с агрессивным чавканьем. В кухне повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь звуками его еды и гудением старого холодильника. Марина смотрела на крошки на клеенке и чувствовала, как внутри неё натягивается тонкая, звенящая струна терпения. Денис не просто критиковал — он искал оправдание собственной несостоятельности, пытаясь опустить сестру на свой уровень, в это болото из дешевого пива и вечного недовольства. И самое страшное было в том, что он искренне верил в свою правоту.
Денис открыл вторую банку. Шипение газов прозвучало в душной кухне как змеиный шепот. Он откинулся на спинку скрипучего стула, закинув ногу на ногу, и его взгляд расфокусировался, устремившись куда-то сквозь стену, туда, где в элитном жилом комплексе, на охраняемой парковке, стояла причина его душевных мук. Телевизор в углу бубнил что-то про политику, но Денис его не слушал. В его голове крутилось совсем другое кино, и судя по кривой, мечтательной полуулыбке, жанр этого фильма был далек от комедии.
— Знаешь, Марин, а ведь она её долго не проносит, эту ласточку, — протянул он, задумчиво вертя банку в руках. — Цвет, конечно, красивый. «Белый перламутр». Маркий только. И приметный. А у нас народ какой? Народ у нас простой, классовую несправедливость остро чувствует. Поставит она её где-нибудь у торгового центра, вернется — а там гвоздиком по всему борту: «Привет от пролетариата». Вжик — и нету лака. И полировка не поможет, только перекрас элемента. А элемент там стоит… у-у-у…
Марина перестала делать вид, что пьет остывший чай. Она смотрела на мужа с нарастающим ужасом. Это был не просто бытовой бубнеж, это было смакование. Денис визуализировал эти царапины, он словно сам вел этим воображаемым гвоздем по металлу, получая от этого какое-то извращенное, почти физическое удовольствие.
— Зачем ты так говоришь? — тихо спросила она. — Ты сейчас звучишь так, будто сам хочешь это сделать.
— Я? Боже упаси! — Денис картинно вскинул свободную руку. — Я просто реалист. Я жизнь знаю. Или вот еще вариант: диски. Там же низкопрофильная резина, изолента намотанная. Красиво, спору нет. Но первая яма весной, хороший такой, острый край асфальта — и всё. Диск яйцом, резину на выброс. А запаски там нет, там этот дурацкий ремкомплект. Представляешь Светку твою ночью на трассе с пробитым колесом? Стоит, ресницами хлопает, никому не нужная. Эвакуатор ждать будет пять часов.
Он сделал большой глоток, и его глаза заблестели нездоровым, лихорадочным блеском.
— А самое веселое начнется зимой, — продолжил он, понизив голос до доверительного шепота, словно открывал жене страшную тайну. — Задний привод, дури немерено, электроника, конечно, держит, но физику не обманешь. Чуть газку передавит на гололеде — и жопу понесет. А она передавит, она же водить не умеет, чувства автомобиля нет. И вот крутанет её, вынесет на встречку… Бам! Подушки стрельнут, морду разворотит. Главное, чтобы сама жива осталась, конечно, я ж не зверь. Но машину — в тотал. И будет она потом бегать по страховым, справки собирать, унижаться. Вот тогда и посмотрим, как с неё спесь слетит.
Марина почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Ей стало невыносимо сидеть с ним за одним столом. Этот человек, который еще недавно клялся ей в любви, сейчас сидел и с упоением конструировал сценарий катастрофы для её родной сестры. В его словах не было предостережения или заботы, там был только яд. Чистый, дистиллированный яд неудачника, который мечтает, чтобы у соседа сдохла корова, потому что своей коровы у него нет и никогда не будет.
— Ты больной, Денис, — сказала она, вставая. — Ты слышишь себя? Ты желаешь ей аварии. Ты хочешь, чтобы она разбилась, просто чтобы доказать, что ты прав. Это… это мерзко.
— Ой, да брось ты эти свои морали! — отмахнулся он, лицо его исказилось гримасой раздражения. — Я просто говорю, как бывает. Я предупреждаю! А вы, дуры, думаете, что если купили дорогую игрушку, то бога за бороду ухватили? Нет, милая. Жизнь — она быстро на место ставит. Понакупали иномарок, мажоры чертовы, а ездить не купили.
— Мажоры? — переспросила Марина, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Света работает по двенадцать часов. Её муж бизнес с нуля поднимал, пока ты на диване лежал и жаловался на начальство. Они тебя в гости пригласили, стол накрыли, ты ел их еду, пил их коньяк, улыбался им в лицо!
— Да, улыбался! — рявкнул Денис, ударив кулаком по столу так, что банка подпрыгнула и перевернулась, пролив остатки пива на клеенку. Желтая лужа быстро растекалась к краю стола, но он даже не дернулся её вытереть. — Улыбался, потому что так надо! Потому что мы живем в обществе лицемеров! Ты думаешь, мне приятно было смотреть на их сытые рожи? На то, как твой зятек ключами поигрывает? «Денис, зацени салон, Денис, смотри, как мотор работает». Да пошел он! Я сидел и думал: чтоб ты подавился своими деньгами. Я их ненавижу, Марин. Всех этих упакованных выскочек ненавижу. Они думают, они лучше меня? Да я в сто раз умнее! Я просто… просто мне не повезло. А им всё на блюдечке.
Он тяжело дышал, его лицо пошло красными пятнами. Маска «своего парня», которую он так старательно носил все эти годы, окончательно сползла, обнажив нутро, изъеденное комплексом неполноценности.
— Ты не просто завидуешь, — прошептала Марина, глядя на то, как пиво капает на пол. Кап. Кап. Кап. — Ты их ненавидишь за то, что они смогли. И меня ты ненавидишь за то, что я их сестра.
— А тебя-то за что любить? — зло усмехнулся Денис, откидываясь назад. — Ты такая же, как они, только без денег. Смотришь на меня, как на говно, а сама — ноль без палочки. Если бы не я, ты бы вообще…
Он не договорил, но смысл повис в воздухе, тяжелый и душный, как запах перегара. Марина поняла, что точка невозврата пройдена. Больше не будет никаких оправданий, никаких попыток понять его «тонкую душевную организацию». Перед ней сидел враг. И этот враг только что объявил войну всему, что было ей дорого.
Лужа пива на столешнице достигла края и тонкой струйкой полилась на пол, капая прямо на тапочек Дениса. Но он этого не замечал. Он смотрел на Марину с выражением злого превосходства, которое часто бывает у пьяных людей, уверенных, что они только что изрекли истину в последней инстанции. В кухне стало невыносимо тихо, даже холодильник, казалось, перестал гудеть, прислушиваясь к тому, как рушится семья.
Марина медленно вытерла руки о кухонное полотенце. Движения её были спокойными, но в этом спокойствии чувствовалась стальная твердость, которой раньше Денис в ней не замечал. Она смотрела на мужа не как на партнера, не как на близкого человека, а как на пятно плесени, которое внезапно обнаружилось под обоями — с брезгливостью и пониманием, что косметическим ремонтом тут уже не обойтись.
— Ноль без палочки, говоришь? — переспросила она, и голос её прозвучал глухо, словно из бочки. — Знаешь, Денис, я пять лет слушала твои сказки. Сначала виноват был начальник-самодур. Потом государство. Потом кризис. А теперь, оказывается, виновата моя сестра, потому что посмела жить лучше, чем мы.
— Да при чем тут твоя сестра! — взревел Денис, вскакивая со стула. Стул с грохотом отлетел назад, ударившись спинкой о батарею. — Ты суть упускаешь! Я говорю о справедливости! О том, что одним всё, а другим — хрен с маслом! Ты должна быть на моей стороне, ты моя жена! А ты смотришь на меня как на врага народа.
Он шагнул к ней, нависая всей своей грузной тушей, пытаясь задавить авторитетом, которого у него давно не было. От него разило дешевым алкоголем и застарелым потом — запахом человека, который махнул на себя рукой.
— Справедливость? — Марина горько усмехнулась, не отступая ни на шаг. — Справедливость, Денис, это когда человек получает то, что заслужил. Света пахала. А ты сидел и гнил. И сейчас ты гниешь. Ты весь проржавел изнутри, хуже своей «Лады». Только машину можно в утиль сдать, а с тобой что делать?
Дениса перекосило. Слова жены, меткие и жестокие, били больнее пощечин. Он привык, что Марина молчит, терпит, сглаживает углы. Её бунт выбивал почву из-под ног, и от страха потерять контроль он становился еще агрессивнее.
— Заткнись! — рявкнул он, брызгая слюной. — Ты ничего не понимаешь! Я мужик! Я глава семьи! А ты смеешь меня попрекать куском железа? Да я…
— Ты — завистливое ничтожество, — оборвала его Марина, повышая голос. Внутри неё словно прорвало плотину. Все обиды, все проглоченные упреки, все моменты стыда за его поведение вырвались наружу горячим потоком.
Она набрала в грудь воздуха и выкрикнула ему в лицо то, что вертелось на языке весь этот проклятый вечер.
— Ты с восторгом рассматривал новую машину моей сестры и просился посидеть за рулем, а теперь желаешь, чтобы она её разбила? «Понакупали иномарок, мажоры», так ты сказал? Тебе жмет самолюбие, что мы ездим на ржавом ведре? Заработай сам, а не проклинай других! С меня хватит, развод! — кричала жена на мужа, и каждое слово падало в тесном пространстве кухни как булыжник.
Денис замер, словно получил удар под дых. Слово «развод» прозвучало не как угроза, а как факт. Как свершившееся событие, которое уже нельзя отменить. Его лицо пошло багровыми пятнами, губы затряслись.
— Развод? — прошипел он, сужая глаза. — Из-за тряпки? Из-за того, что я сказал правду про тачку твоей сестрицы? Ты серьезно сейчас? Ты готова разрушить семью из-за железяки?
— Не из-за железяки, Денис. — Марина говорила уже тише, но от этого её слова звучали еще страшнее. — А из-за того, что ты за человек. Я сегодня увидела тебя настоящего. Ты не просто завидуешь. Ты радуешься чужим бедам. Ты мечтаешь, чтобы у Светы всё было плохо, чтобы тебе на этом фоне стало чуть легче жить. Это болезнь. И я не хочу заразиться.
— Да кому ты нужна! — Денис попытался вернуть себе контроль, прибегая к последнему аргументу слабаков — унижению. — Кому ты нужна в свои тридцать с хвостом, с прицепом проблем? Думаешь, принца найдешь? Да ты приползешь ко мне через неделю, умолять будешь, чтобы пустил обратно!
Он схватил со стола пустую пивную банку и со всей силы швырнул её в раковину. Звон металла о металл резанул по ушам.
— Вали! — заорал он, указывая на дверь. — Вали к своей сестре-богачке! Пусть она тебя содержит! Посмотрим, сколько ты там протянешь. Только когда она тебя выпнет, не смей возвращаться в мой дом!
Марина посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде не было ни страха, ни жалости, ни даже ненависти. Была только пустота. Она увидела перед собой чужого, неприятного мужчину с красным лицом и трясущимися руками, который стоял посреди грязной кухни в луже дешевого пива.
— Это не твой дом, Денис, — спокойно напомнила она. — Квартира мамина. А твоя здесь только «Лада» во дворе. И твоя желчь.
Она развернулась и вышла из кухни. Не было ни хлопанья дверями, ни истеричного сбора чемоданов. Она просто ушла в спальню и, впервые за пять лет, повернула щеколду замка.
Денис остался один. Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Тишина квартиры давила на уши. Он посмотрел на пивное пятно на столе, на грязную посуду, на свое отражение в темном окне. Оттуда на него смотрел усталый, злой человек, который проиграл войну, которую сам же и начал. Где-то внизу, на холодном ветру, скрипела ржавыми петлями его старая машина, единственный верный друг, такой же разбитый и никому не нужный, как и он сам. Он потянулся за третьей банкой, но рука зависла в воздухе. Пить больше не хотелось. Хотелось выть, но он лишь стиснул зубы до скрежета. Это был конец. Глухой, беспросветный и абсолютно закономерный…
