— Мама была права, ты меня тянешь на дно! У тети Оли дочка уже директором стала, а ты всё на одной должности сидишь! Мама нашла мне партию поперспективнее, из приличной семьи! Я подаю на развод, мне нужна жена статусная, а не серая мышь! — заявил Кирилл, аккуратно укладывая темно-синий пиджак из итальянской шерсть в жесткий кейс чемодана.
Он произнес это будничным тоном, словно диктовал список покупок голосовому помощнику. В его движениях не было нервозности или спешки. Наоборот, Кирилл действовал с пугающей методичностью: разглаживал лацканы, проверял пуговицы, следил, чтобы рукава легли ровно, без единого залома. Для него этот уход был не трагедией распада семьи, а плановым переездом в офис класса «А» из душного коворкинга.
Анна сидела в кресле у окна, держа в руках чашку с уже остывшим кофе. Она не плакала, не бегала по комнате и не пыталась выхватить вещи из его рук. Она наблюдала за мужем с тем спокойным, почти научным интересом, с каким энтомолог смотрит на жука, вдруг изменившего привычную траекторию движения. Перед ней стоял не тот Кирилл, с которым они пять лет назад ели пиццу на полу в съемной двушке, а какой-то суррогат, собранный из амбиций его матери и цитат из пабликов про «успешный успех».
— И кто она? — спросил Анна, делая маленький глоток холодной жидкости. — Очередной проект Тамары Игоревны по улучшению генофонда? Или дочь замминистра, к которой тебя приписали как породистого пуделя?
— Не язви, тебе не идет, для сарказма нужен интеллект другого уровня, — Кирилл даже не обернулся, занятый выбором галстуков. Он откладывал в сторону дешевые, купленные в начале их брака, и оставлял только брендовые, подаренные матерью на последние праздники. — Её зовут Вероника. И да, её отец — человек со связями в мэрии. Мама договорилась о встрече еще месяц назад. Мы пообщались. У нас с ней общие цели, Аня. Она понимает, что такое имидж. Она знает, как вести себя в обществе. А ты?
Он наконец повернулся, держа в руках шелковый платок для нагрудного кармана. Его взгляд скользнул по домашнему костюму Анны с брезгливостью, которую он раньше умело скрывал или, возможно, только сейчас научился испытывать по команде.
— Посмотри на себя. Футболка с распродажи, волосы в пучок. Ты не развиваешься. Ты застыла. Я прихожу домой и вижу быт, серую рутину. А мне нужно вдохновение. Мне нужен ресурс. Мама правильно сказала: мужчина — это корабль, а женщина — либо попутный ветер, либо якорь. Ты — якорь, Аня. Ржавый, тяжелый якорь, который зацепился за дно и держит меня в этом болоте среднего класса.
— Ресурс, — повторила Анна, пробуя слово на вкус. — Значит, я теперь не жена, а выработанный ресурс. А Вероника — это, надо полагать, венчурная инвестиция?
— Называй как хочешь, — Кирилл вернулся к чемодану, щелкнув замками. — Суть не меняется. С Вероникой меня ждет должность начальника департамента уже к осени. Её отец обещал поспособствовать, если увидит во мне потенциал. А мама гарантировала, что потенциал есть, нужно только правильное огранку. С тобой я буду еще десять лет выплачивать ипотеку за эту коробку и ездить в Турцию раз в год. Это не мой масштаб.
В комнате повис запах его дорогого парфюма — тяжелый, древесный аромат, который тоже выбирала свекровь. Анна смотрела на идеально вычищенные туфли мужа, стоящие у двери, и понимала, что Кирилл абсолютно искренен. Он не предавал её в классическом понимании, потому что в его системе координат предательство — это упустить выгоду. А он просто оптимизировал свою жизнь. Как удаляют ненужные приложения с телефона, чтобы освободить память.
— То есть, ты просто продаешься? — уточнила Анна ровным голосом. — Бартерная сделка: ты им — смазливое лицо и послушность, они тебе — кресло и доступ к кормушке. А Тамара Игоревна, получается, твой сутенер?
Кирилл резко выпрямился. Его лицо пошло красными пятнами, но не от стыда, а от возмущения, что его «стратегический план» называют такими примитивными словами.
— Не смей оскорблять маму. Она единственная, кто реально заботится о моем будущем. Пока ты думала, как сэкономить на продуктах, она искала возможности. Ты просто завидуешь. Завидуешь, что кто-то умеет жить, а кто-то умеет только существовать. Вероника — это уровень. Это высший свет, если хочешь. Там другие правила игры. И мне эти правила нравятся.
Он подошел к шкафу и начал снимать с вешалок рубашки. Только дорогие, только те, что прошли жесткий контроль матери. Обычные хлопковые сорочки, в которых он любил ходить по выходным, остались висеть сиротливым рядом.
— Знаешь, что самое смешное? — Кирилл бросил взгляд на Анну через плечо. — Ты даже не пытаешься меня остановить. Никакой борьбы за мужчину. Это только подтверждает мамины слова: тебе на меня плевать, тебе просто удобно, что рядом есть кто-то, кто тащит пакеты из магазина и меняет лампочки. Ты пассивна, Аня. Амбициозная женщина уже бы когтями вцепилась, придумала бы план, как стать лучше. А ты сидишь и пьешь свой дешевый кофе.
Анна поставила чашку на столик. Звук соприкосновения керамики с деревом прозвучал в тишине комнаты неестественно громко.
— Я не борюсь за то, что мне не принадлежит, Кирилл. Ты никогда не был моим мужем, как выяснилось. Ты всегда был маминым сыном, временно прикомандированным в мою квартиру. Срок командировки истек. Зачем мне удерживать чужое имущество?
Кирилл фыркнул, посчитав это слабой попыткой сохранить лицо. Он захлопнул вторую створку чемодана и победоносно оглядел комнату, словно полководец, покидающий разграбленный город.
— Вот именно. У тебя мышление неудачницы. Ты даже сейчас пытаешься оправдать свою бездеятельность какой-то философией. Ладно, это лирика. Я забираю всё, что соответствует моему новому статусу. Остальной хлам можешь оставить себе или выбросить. Мне нужно быть готовым. Сегодня вечером у нас ужин с родителями Вероники, я должен выглядеть безупречно.
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Анна не удивилась. У Тамары Игоревны был свой комплект ключей «на всякий случай», и, конечно, сегодняшний день был именно тем самым «случаем». Эвакуация ценного кадра не могла проходить без главного куратора операции.
Тамара Игоревна вошла в квартиру так, как входят члены совета директоров в убыточный филиал перед его ликвидацией — уверенно, без стука и с выражением брезгливого снисхождения на лице. Дверь за ней не захлопнулась, а мягко прикрылась, словно даже петли боялись издать лишний звук в её присутствии. Она была в пальто цвета верблюжьей шерсти, безупречно отглаженном, и от неё пахло не домом, а стерильной чистотой дорогого офиса и холодным расчетом.
Она даже не взглянула на Анну, сидевшую в кресле. Её взгляд, цепкий и сканирующий, мгновенно нашел сына у раскрытого чемодана.
— Кирюша, ты копаешься, — её голос звучал не громко, но он заполнил собой всё пространство, вытесняя остатки воздуха. — Водитель уже десять минут ждет у подъезда. Мы опаздываем на примерку. Вероника договорилась со своим стилистом, чтобы тебе подобрали смокинг к вечеру. Нельзя идти на ужин к Петру Алексеевичу в прошлогоднем костюме, это моветон.
Кирилл тут же суетливо дернулся, выронив из рук пару носков. В присутствии матери его напускная вальяжность и холодность мгновенно испарились, уступив место суетливой исполнительности младшего клерка перед генеральным директором.
— Да, мам, я почти всё. Просто выбирал, что взять сейчас, а что потом…
— Никаких «потом», — отрезала Тамара Игоревна, проходя в комнату и не разуваясь. Её каблуки гулко цокали по ламинату, оставляя, казалось, вмятины не на полу, а на самом самолюбии Анны. — Мы забираем только базу. Остальное купим новое. Ты входишь в новую жизнь, Кирилл, не тащи туда этот запах бедности и «Икеи».
Она наконец соизволила повернуть голову в сторону Анны. Взгляд свекрови скользнул по невестке, как по пустому месту, где раньше стоял шкаф, который теперь вынесли на помойку. В этом взгляде не было ненависти, только сухая констатация факта: объект списан с баланса.
— Сидишь? — спросила Тамара Игоревна, снимая кожаные перчатки. — Ну сиди. Это твое естественное состояние — пассивное наблюдение. Я всегда говорила Кириллу: посмотри на её семью, там нет огня, нет хватки. Отец — инженер, мать — библиотекарь. Чему они могли тебя научить? Только как пыль с книг сдувать да копейки до зарплаты считать.
— И вам добрый вечер, Тамара Игоревна, — Анна медленно поднялась с кресла, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Вижу, вы пришли лично проконтролировать отгрузку товара? Боитесь, что Кирилл по дороге потеряет товарный вид или передумает продаваться?
Свекровь усмехнулась, аккуратно поправляя безупречную укладку. Она подошла к сыну, бесцеремонно отодвинула его от чемодана и начала перекладывать вещи, которые он сложил, делая это ловко и профессионально.
— Твой сарказм, деточка, — это защитная реакция организма на осознание собственной никчемности. Ты называешь это продажей? Я называю это стратегическим партнерством. Вероника — девочка умная, образованная, с МГИМО за плечами и стажировкой в Лондоне. А главное — у неё правильные гены и правильный круг общения. С ней Кирилл через год будет ездить на служебном «Мерседесе», а не толкаться в метро. А с тобой?
Тамара Игоревна подняла одну из рубашек Кирилла, посмотрела на воротничок и брезгливо отбросила её в сторону, на диван.
— Посмотри на это, — она ткнула пальцем в рубашку. — Застиранная. Дешевый порошок. Ты экономила на имидже мужа, Анна. Ты превращала его в среднестатистического обывателя. У мужчины должен быть лоск, должен быть запах успеха. Вероника это понимает. Она уже заказала ему абонемент в закрытый гольф-клуб. Знаешь, сколько там стоит членство? Тебе на такую сумму пять лет работать надо на твоей жалкой должности.
— Вы говорите о нем, как о племенном жеребце, которого переводят в более дорогую конюшню, — спокойно заметила Анна, скрестив руки на груди. — Гольф-клуб, смокинг, правильные люди… А самого Кирилла вы спросили? Может, он не хочет играть в гольф? Может, он любит пиво и футбол по пятницам?
Кирилл, стоявший рядом с матерью с виноватым видом, вдруг встрепенулся.
— Аня, не говори глупостей! — выпалил он, ища поддержки в глазах матери. — Какой футбол? Мне тридцать лет! Мне надоело пить дешевое пиво. Я хочу развиваться. Я хочу быть там, где принимаются решения. Мама права, я просто закис рядом с тобой. Вероника показала мне другой мир. Мы вчера ужинали в ресторане, где стейк стоит как твой аванс. И знаешь, я чувствовал себя там своим.
— Вот видишь, — удовлетворенно кивнула Тамара Игоревна, захлопывая чемодан. — Мальчик вырос. Он перерос твою песочницу, Аня. У Вероники отец — человек масштаба. Он уже намекнул, что готов ввести Кирилла в совет директоров своей холдинговой компании, если увидит в нем серьезность намерений. А серьезность — это окружение. Жена — это визитная карточка мужа. Ты — помятая визитка с опечатками, которую стыдно достать из кармана.
Она подошла к Анне почти вплотную. От свекрови пахло дорогими духами, но сквозь них пробивался какой-то металлический, хищный запах.
— Не обижайся, милочка. Это просто естественный отбор. Выживает сильнейший и хитрейший. Ты не смогла создать ему трамплин, так отойди и не мешай тем, кто может. Мы не забираем у тебя ничего твоего. Квартира, слава богу, на твоих родителях, так что живи. А Кирилл заслужил право на люкс.
— Трамплин? — переспросила Анна, глядя прямо в холодные, водянистые глаза свекрови. — Вы называете трамплином постель дочери богатого папика? Это называется иначе, Тамара Игоревна. В приличном обществе для таких мужчин есть очень некрасивое слово. И для матерей, которые их подкладывают, тоже.
Лицо Тамары Игоревны на мгновение окаменело, но она быстро взяла себя в руки. Только уголок рта нервно дернулся.
— Ты можешь язвить сколько угодно, — процедила она. — Собака лает, караван идет. Кирилл, бери чемодан. Мы уходим. Здесь душно, здесь пахнет неудачей. И да, проверь, взял ли ты часы, которые мы дарили тебе на юбилей. Не хватало еще оставлять «Омегу» в этой дыре.
Кирилл послушно схватил чемодан и метнулся к комоду, где лежала коробка с часами. Он двигался как марионетка, нитки которой находились в крепких, унизанных кольцами руках его матери. Анна смотрела на это и понимала: перед ней сейчас разыгрывается не семейная драма, а рейдерский захват человека. Только захватывать там было уже нечего — личность Кирилла была давно поглощена и переработана амбициями этой женщины.
— Часы здесь, мам, — отчитался Кирилл, прижимая коробку к груди.
— Отлично. И ноутбук. Тебе нужно работать, — скомандовала Тамара Игоревна, уже разворачиваясь к выходу, но вдруг остановилась и внимательно посмотрела на кофемашину, стоящую на кухне, видную из коридора. — Кстати, кофемашина. Это ведь Jura? Дорогая вещь. Кирилл, ты привык к хорошему кофе по утрам. Веронике пока не до быта, у них домработница, но свой кофе — это важно. Забирай.
Анна шагнула вперед, преграждая путь Кириллу, который уже послушно двинулся в сторону кухни.
— Нет, — твердо сказала она. — Кофемашину вы не тронете.
— Аня, не мелочись, это выглядит жалко, — поморщился Кирилл, пытаясь обойти жену, словно она была досадным препятствием вроде неудачно поставленной тумбочки. — Ты же знаешь, я не могу пить растворимую бурду. Мне нужен заряд энергии с утра. У меня теперь совещания, встречи, другой ритм жизни. А тебе эта машина зачем? Раз в неделю капучино сделать? Оставь себе турку, это как раз твой уровень — медленно, печально и с осадком на дне.
— Мой уровень? — Анна усмехнулась, но с места не сдвинулась. Она стояла в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди, и в её позе читалась железобетонная уверенность. — Кирилл, давай освежим твою память, раз уж она у тебя такая избирательная. Эту кофемашину купила я. С годовой премии. Чек лежит в коробке с документами, могу достать. Ты тогда еще ныл, что это слишком дорого и лучше бы мы отложили деньги на новую резину для твоей машины.
— Ну и что? — встряла Тамара Игоревна, подходя ближе. Она смотрела на технику хищным взглядом оценщика ломбарда. — Вы были семьей. Бюджет был общий. А значит, и вещи общие. Кирилл — мужчина, добытчик, глава семьи. Ему нужнее. Ты должна понимать, Аня, что сейчас идет перераспределение активов в пользу более перспективного проекта. Эта машина у тебя просто запылится, а у Кирилла она будет работать на имидж. Представь: он приглашает коллегу домой, угощает хорошим кофе…
— Коллегу? Или Веронику? — перебила Анна. — Тамара Игоревна, вы путаете понятия. «Добытчик» — это тот, кто добывает. А ваш сын последние два года «добывал» только счета из автосервиса и долги по кредитке, которые закрывала я.
Лицо Кирилла пошло багровыми пятнами. Он ненавидел, когда касались темы денег, особенно в присутствии матери, которой он всегда врал о своих баснословных заработках и карьерных успехах.
— Заткнись! — рявкнул он, делая шаг вперед. — Не смей считать мои деньги! Я вкладывался в перспективу! Я тратился на обучение, на нетворкинг!
— На нетворкинг? — Анна рассмеялась, и этот смех был сухим и колючим, как осенняя листва. — Это так теперь называются посиделки в баре с друзьями по пятницам? Кирилл, ты забыл, кто оплатил твой последний «представительский» костюм? Тот самый, в котором ты сейчас собираешься ехать охмурять дочь чиновника? Я. А твой айфон? Тоже я. Ты — проект, который живет в убыток, Кирилл. И я устала покрывать кассовые разрывы твоего эго.
Тамара Игоревна сузила глаза. Она не привыкла, чтобы с ней или её сыном разговаривали языком цифр. В её мире существовали только «статус», «порода» и «связи». Деньги были чем-то само собой разумеющимся, что должно появляться из воздуха.
— Ты меркантильная, мелочная особа, — процедила свекровь, брезгливо поджимая губы. — Считаешь копейки, когда речь идет о судьбе человека. Вот поэтому ты и сидишь в своей дыре. У тебя нет масштаба. Богатые люди не считают, кто кому купил телефон. Они мыслят стратегически. Кирилл, бери ноутбук. Тот, «Макбук». Он тебе нужен для презентаций. Не будешь же ты ходить с рабочим «Леново», это стыдно.
Кирилл, воодушевленный поддержкой матери, метнулся в спальню. Анна пошла следом. На столе лежал тонкий серебристый ноутбук — еще одна дорогая игрушка, купленная в кредит, который был оформлен на Анну, потому что Кириллу банки уже отказывали.
— Не трогай, — тихо, но угрожающе произнесла Анна, когда его рука потянулась к гаджету. — Кредит за него еще не выплачен. Осталось шесть платежей. Хочешь забрать — переводи мне сто тысяч прямо сейчас. И забирай.
— Ты с ума сошла? — взвизгнул Кирилл. — Откуда у меня сейчас сто тысяч? Я все свободные средства вложил в… в акции!
— В какие акции, Кирилл? В акции пивного завода? — Анна подошла к столу и накрыла ноутбук ладонью. — Нет денег — нет ноутбука. Это не благотворительный фонд помощи начинающим альфонсам. Хочешь соответствовать статусу Вероники? Пусть она тебе купит новый. Или её папа. Вы же теперь одна большая, богатая семья. Вот и доите их, а не меня.
— Как ты смеешь так говорить о моем сыне! — Тамара Игоревна ворвалась в спальню, задыхаясь от возмущения. — Альфонс? Он — талантливый менеджер, которому просто не дали развернуться! Ты его душила своим мещанством! Кирилл, не слушай её. Забирай всё, что считаешь нужным. Это моральная компенсация за годы, потраченные на эту серую мышь. Забирай ноутбук, забирай планшет. Мы имеем право!
Это было похоже на мародерство. Мать и сын, два человека, которые еще вчера сидели за этим столом и ели приготовленный Анной ужин, теперь метались по квартире, выискивая, что еще можно урвать. Они напоминали стервятников, которые решили, что жертва уже мертва, и можно клевать печень.
Кирилл схватил с полки коробку с дорогими наушниками.
— Это мне дарили на Новый год! — крикнул он.
— Дарили мои родители, — парировала Анна. — Оставь.
— Это подарок! Подарки не отдарки! — он прижал коробку к груди, как ребенок любимую игрушку. В его глазах не было ни капли мужского достоинства, только жадность и страх, что в новой, «богатой» жизни ему придется тратить свои деньги.
— Ладно, наушники забирай, — махнула рукой Анна, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Пусть это будет плата за то, чтобы я больше никогда не видела твою физиономию. Но технику, купленную на мои деньги, ты не получишь. Я вызову наряд, Кирилл, если ты попытаешься вынести ноутбук. И покажу им документы на кредит. Представь, какой будет скандал? Твоя Вероника узнает, что её «перспективный жених» ворует у бывшей жены бытовую технику. Как думаешь, её папе-чиновнику понравится такой зять?
Упоминание Вероники и возможного скандала подействовало на Тамару Игоревну как ушат ледяной воды. Она замерла, просчитывая риски. Имидж был для неё важнее всего. Скандал с полицией мог разрушить всё, что она так тщательно выстраивала.
— Оставь это барахло, Кирилл, — ледяным тоном скомандовала она. — Ей эти железки нужнее. Видимо, это всё, что у неё останется в жизни. Мы купим тебе лучше. Новее. Дороже. Пусть она подавится своим кредитным хламом.
Кирилл нехотя положил ноутбук обратно, но наушники из рук не выпустил. Он оглядел комнату диким, алчным взглядом, ища, чем бы еще уколоть, что бы еще испортить перед уходом. Его взгляд упал на стену, где висела их свадебная фотография в красивой раме.
— А это я уничтожу, — сказал он, подходя к стене. — Чтобы не позориться. Не хочу, чтобы где-то осталось доказательство моей ошибки.
Он сорвал фото со стены. Стекло жалобно звякнуло. Кирилл с наслаждением ударил рамой об угол стола, ломая дерево и разрывая холст.
— Вот так, — выдохнул он, бросая обломки на пол. — Теперь чисто. Мама, пошли. Здесь больше нечем дышать.
— Подожди, — Тамара Игоревна вдруг хитро прищурилась. — А кольцо? Обручальное кольцо, Кирилл. Мы покупали его в хорошем салоне. Золото нынче в цене. Зачем оставлять его здесь? Аня, верни кольцо. Это символ брака, а брака больше нет. Значит, и кольцо тебе не нужно.
Анна посмотрела на свою руку. Тонкий золотой ободок, который она не снимала пять лет. Символ обещаний, которые оказались пустым звуком. Символ любви, которая была лишь бизнес-планом в голове свекрови.
— Кольцо? — переспросила Анна. — Вы хотите забрать даже это?
— Это семейная реликвия, можно сказать, — не моргнув глазом соврала Тамара Игоревна. — Мы переплавим его и сделаем что-то приличное для Вероники. Или сдадим в ломбард, добавим денег на запонки Кириллу. Давай сюда. Не будь жадиной.
Анна медленно начала стягивать кольцо с пальца. Оно шло туго, словно вросло в кожу, сопротивляясь окончательному разрыву. Кирилл смотрел на это с жадным ожиданием, уже подсчитывая в уме, сколько дадут за грамм золота.
— Держи, — Анна протянула кольцо на ладони. — Забирай свой «символ». Только помни, Кирилл: золото не ржавеет, а вот люди гниют. И ты уже сгнил, полностью.
Кирилл схватил кольцо, даже не коснувшись её руки, и сунул его в карман брюк.
— Пофилософствуй мне тут, — буркнул он. — Главное, что я ухожу в плюсе. А ты остаешься с кредитами и разбитой рамкой. Мам, идем.
Они двинулись к выходу — мать впереди, гордо неся свою укладку, и сын сзади, увешанный сумками, сжав в кармане чужое обручальное кольцо. Но Анна знала: это еще не конец. Оставался последний аккорд. Финальная точка, которую нужно поставить не вещами, а правдой. Жестокой, уничтожающей правдой.
Уже в прихожей, зашнуровывая свои начищенные ботинки, Кирилл вдруг рассмеялся. Это был не веселый смех, а какой-то нервный, лающий звук, будто он пытался выплюнуть накопившееся раздражение. Он выпрямился, поправил пальто и посмотрел на Анну сверху вниз, с высоты своего воображаемого величия. Ему казалось мало просто уйти и забрать вещи. Ему нужно было напоследок растоптать её, чтобы убедиться: он поступает правильно, он — победитель, покидающий руины.
— Знаешь, Аня, я ведь тебе даже благодарен, — сказал он, глядя на её отражение в зеркале шкафа-купе. — Ты была отличным тренажером. На тебе я понял, чего я не хочу. Ты — как та старая «Лада», на которой учатся водить, чтобы потом пересесть на «Мерседес». Не жалко разбить, не жалко бросить. Ты пресная. В постели — как бревно, в разговоре — как радио, которое нельзя выключить. Я терпел тебя только по привычке. Мама права, я слишком деликатен. Надо было бросить тебя еще года три назад, когда я понял, что ты начинаешь стареть.
Тамара Игоревна одобрительно хмыкнула, поправляя шарф. Она стояла у двери, держась за ручку, словно боялась испачкаться о воздух этой квартиры.
— У женщин твоего круга короткий срок годности, деточка, — добавила она с ядовитой улыбкой. — После тридцати вы превращаетесь в теток. А у Вероники — порода. Она и в пятьдесят будет королевой. А ты… Посмотри на свои руки, на кожу. Ты серая мышь, которая возомнила, что может удержать льва. Кирилл просто перерос этот уровень. Не обижайся на правду.
Анна стояла, прислонившись плечом к косяку. Внутри у неё всё вымерло. Не было боли, не было обиды. Была только кристальная, ледяная ясность. Она видела перед собой не мужа и свекровь, а двух паразитов, которые, насосавшись крови, отваливаются сами, потому что нашли жертву пожирнее.
— Льва? — переспросила Анна тихо, и в её голосе зазвенела сталь. — Вы называете львом это?
Она медленно перевела взгляд на Кирилла, сканируя его с головы до ног.
— Кирилл, ты не лев. Ты — декоративная болонка, которую Тамара Игоревна передает из рук в руки. Ты думаешь, тебя берут в ту семью как партнера? Как мужчину? Очнись. Им нужен послушный дурачок с приятной внешностью, чтобы прикрыть грехи их дочери. Или ты думал, я не знаю, почему Вероника до сих пор не замужем в свои тридцать два при папиных-то деньгах? Весь город знает про её репутации и про её… увлечения. Им нужен был кто-то нищий, голодный и бесхребетный. Кто будет терпеть и улыбаться за миску дорогого корма. Ты подошел идеально.
Лицо Кирилла исказилось. Маска успешного бизнесмена треснула, обнажив злобную гримасу обиженного подростка.
— Закрой рот! — взвизгнул он, брызгая слюной. — Ты просто завистливая неудачница! Ты гниёшь в этом болоте и хочешь затащить меня обратно! Вероника меня любит! Она ценит мой ум!
— Твой ум? — Анна рассмеялась, страшно и громко. — Кирилл, твой «ум» — это мои отчеты, которые я писала за тебя по ночам. Твои «блестящие идеи» — это мои мысли, которые ты выдавал за свои на планерках. Ты — пустышка. Без меня ты через месяц вылетишь из их золотой клетки, потому что даже тапочки приносить нужно уметь грациозно, а ты неуклюжий. Ты не умеешь ничего, кроме как надувать щеки и слушать маму.
Тамара Игоревна шагнула вперед, замахиваясь сумочкой, словно хотела ударить Анну, но остановилась, наткнувшись на её тяжелый, немигающий взгляд.
— Не смей так говорить с моим сыном! — прошипела свекровь. — Мы уходим к людям высшего сорта! А ты останешься здесь, в грязи, одна, никому не нужная, бесплодная пустоцвета! Да, я сказала это! Ты даже родить не смогла, потому что сама природа знает — такие гены не должны размножаться!
Это был удар ниже пояса. Самый подлый, на который только была способна эта женщина. Но вместо того, чтобы заплакать, Анна вдруг почувствовала невероятное облегчение. Последняя нить жалости лопнула.
— А вот тут вы ошибаетесь, «мама», — произнесла Анна с убийственным спокойствием. — Я не бесплодна. Я просто пила таблетки все эти пять лет. Каждый день. Потому что я смотрела на вашего сына и понимала: я не хочу, чтобы мои дети были похожи на него. Я не хочу рожать от труса и предателя. Я не хочу, чтобы у моих детей была такая бабушка-монстр, как вы. Я сохранила свой генофонд чистым от вашей гнили. И это — моё лучшее достижение в этом браке.
В прихожей повисла звенящая, вакуумная тишина. Слова Анны упали тяжелыми булыжниками, раздавив остатки их самодовольства. Кирилл стоял с открытым ртом, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Его мужское эго, которое он так тщательно раздувал, только что проткнули одной фразой. Он — не желанный продолжатель рода, а тот, от кого предохраняются, как от болезни.
Тамара Игоревна посерела. Её губы задрожали, но не от слез, а от бессильной злобы. Её власть, её авторитет разбились о простое женское презрение невестки.
— Ты… ты чудовище, — прошептала она, пятясь к двери. — Пошли отсюда, сынок. Она сумасшедшая. Она больная. Не слушай её.
— Конечно, уходите, — Анна подошла к двери и широко распахнула её. — Идите. Вас ждет великое будущее. Кирилл будет лизать пятки новому тестю, а вы, Тамара Игоревна, будете подглядывать в замочную скважину, надеясь, что хоть там вас пустят на порог. Вы стоите друг друга. Два моральных банкрота.
Кирилл схватил чемодан. Его руки тряслись. Он хотел что-то сказать, как-то ударить в ответ, но слова застряли в горле. Он вдруг увидел себя глазами Анны: жалкого, ведомого, пустого. И это зрелище испугало его до дрожи.
— Ты пожалеешь, — прохрипел он, уже выходя на лестничную клетку. — Ты приползешь ко мне, когда будешь подыхать от голода. Но я даже не плюну в твою сторону.
— Я пожалею только об одном, — ответила Анна, держась за ручку двери. — Что не сменила замки еще вчера. И кстати, Кирилл… Туфли.
— Что? — он тупо посмотрел на свои ноги.
— На тебе мои туфли. Унисекс, помнишь? Мы покупали их мне, но ты начал их таскать, потому что они «статусно выглядят». Снимай.
— Ты бредишь! — взвизгнула Тамара Игоревна. — Идем!
— Снимай, я сказала! — рявкнула Анна так, что эхо раскатилось по подъезду. — Или я сейчас выйду и сниму их вместе с ногами. Я не отдам тебе ничего. Ты уйдешь отсюда голым, как и пришел. В прямом и переносном смысле.
Кирилл испуганно отшатнулся. В глазах жены он увидел такое бешенство, такую готовность идти до конца, что инстинкт самосохранения сработал быстрее гордости. Он, чертыхаясь, начал стягивать дорогие кожаные лоферы, прыгая на одной ноге прямо на грязном бетоне лестничной площадки.
— Подавись! — он швырнул обувь в прихожую. — Психопатка!
Он остался в одних носках. В дорогих, брендовых носках, стоя на холодном, заплеванном полу подъезда. Рядом стояла его мать в верблюжьем пальто, и эта картина была настолько жалкой и гротескной, что Анна почувствовала, как уголки её губ ползут вверх.
— Вот теперь образ закончен, — сказала она. — Босой, злой и на поводке у мамы. Счастливого пути в светлое будущее.
Она с силой захлопнула дверь. Лязгнул замок, отсекая прошлое. Анна прислонилась спиной к холодному металлу двери. Сердце колотилось как бешеное, но это был не ритм страха, а ритм жизни. Она посмотрела на пустую квартиру, на разбросанные вещи, на след от разбитой фотографии. В воздухе всё еще висел запах его приторного парфюма, но сквозь него уже пробивалась свежесть.
Она была одна. Без мужа, без кольца, с кредитами и разбитой рамкой. Но впервые за пять лет она дышала полной грудью. Она подошла к валяющимся у порога лоферам, подцепила их ногой и с брезгливостью отшвырнула в угол. Завтра она их выбросит. А сегодня она сварит себе кофе. Настоящий, крепкий кофе в своей кофемашине. И никто не скажет ей, что она этого не достойна…
