— Ты лежишь на диване три года и ищешь себя, пока я пашу на двух работах! Вадим уже снял мне квартиру и купил шубу, о которой я мечтала! Я больше не буду кормить паразита, который только требует пива и чистых носков! Прощай, неудачник! — бросила жена, кидая обручальное кольцо на стол.
Тонкий золотой ободок ударился о дешевую ламинированную столешницу с глухим, почти пластиковым звуком. Кольцо подпрыгнуло, прокатилось по липкому пятну от пролитой газировки и замерло у края пепельницы, переполненной серыми окурками. Сергей даже не вздрогнул. Его взгляд оставался приклеенным к экрану телевизора, где в сотый раз крутили криминальную хронику. Он лежал в своей привычной позе — на боку, подперев голову рукой, в застиранной майке-алкоголичке, которая натянулась на его рыхлом животе, обнажая полоску бледной, нездоровой кожи.
— Тань, не мельтеши, ты загораживаешь самое интересное, — лениво проворчал он, не вынимая зубочистку из угла рта. — И прекрати истерить. У меня сегодня был сложный день, я ментально истощен. Ты ужин разогрела? Там в кастрюле макароны оставались, кинь туда тушенку. Только не ту, дешманскую, что ты по акции брала, а нормальную. И пиво открой, а то у меня руки заняты.
Татьяна замерла посреди комнаты с раскрытым чемоданом. В квартире стоял тяжелый, спертый дух немытого тела, старого табака и жареного лука, который въелся в обои так глубоко, что никакое проветривание уже не спасало. Она смотрела на затылок мужа — на сальные, давно не стриженные волосы, касающиеся ворота майки, на широкую спину, которая за последние годы стала для неё стеной, отделяющей от нормальной жизни. Это был не мужчина. Это был предмет мебели, огромный, прожорливый и совершенно бесполезный, который она по какой-то чудовищной инерции продолжала обслуживать.
— Ты оглох, Сережа? — спросила она. Голос её был пугающе ровным, лишенным привычных ноток обиды или жалости. В нем звучал сухой скрежет металла. — Я сказала, что ухожу. Совсем. Не к маме на выходные, не в магазин за добавкой. Я ухожу к другому мужчине.
Сергей наконец соизволил повернуть голову. На его одутловатом лице, покрытом трехдневной щетиной, читалось искреннее недоумение, смешанное с раздражением человека, которого отвлекли от важного дела ради какой-то ерунды. Он почесал бок и криво усмехнулся.
— Какой еще Вадим? Что ты несешь? — он скривился, словно раскусил гнилой орех. — Опять твои дешевые бабские манипуляции? Шубу она захотела… Тань, мы же обсуждали стратегию. Сейчас сложный экономический период. Рынок труда в стагнации, творческие профессии, к которым я предрасположен, временно не востребованы. Я не могу пойти работать грузчиком или таксистом, это убьет во мне креативное начало и снизит мою рыночную стоимость как специалиста. Потерпи, скоро выстрелит мой стартап, и купим мы тебе шубу. Хоть две. А сейчас давай без театральщины, иди на кухню.
Он демонстративно отвернулся обратно к экрану, уверенный, что инцидент исчерпан. Для него Татьяна была такой же неизменной функцией этой квартиры, как гудящий холодильник или подтекающий кран. Функции не имеют права голоса, они могут барахлить, но они никуда не исчезают.
Татьяна молча подошла к шкафу. Она не стала спорить, не стала ничего доказывать. Она просто сгребла с полки стопку своих свитеров и швырнула их в чемодан поверх джинсов. Движения были резкими, скупыми и точными. Она паковала свою жизнь, оставляя ему пустоту.
— Вадим — это владелец сети автосервисов, где я веду бухгалтерию по вечерам, пока ты «ищешь себя» в танках, — произнесла она, продолжая методично укладывать вещи. — Он не философствует о стагнации рынка, Сережа. Он работает. И он заметил, что я хожу в зимних сапогах, у которых подошва отклеилась еще в прошлом году. А ты не заметил. Ты заметил только, что я стала покупать пиво подешевле, потому что мне стыдно занимать у коллег до зарплаты.
Сергей резко сел на диване. Старые пружины жалобно взвизгнули под его весом. До него начало доходить, что привычный ритуал вечернего ворчания пошел не по сценарию. Слово «владелец» резануло его слух куда сильнее, чем слово «ухожу». Это слово пахло деньгами, которых у него не было, и успехом, который он презирал.
— Ты что, с клиентом шашни крутишь? — его лицо начало наливаться нездоровым багровым цветом, а глаза сузились. — Пока я тут стратегию нашего будущего продумываю, концепции пишу, ночами не сплю, ты там хвостом вертишь перед торгашами? Ты совсем совесть потеряла? Я, между прочим, твой законный муж. Я жду поддержки, понимания, ты должна быть моим тылом, а ты мне рога наставляешь с каким-то мазутным королем?
— Я наставляю тебе не рога, а зеркало, — Татьяна захлопнула чемодан и с треском застегнула молнию. Звук прозвучал как выстрел в тишине прокуренной комнаты. — Ты не пишешь концепции. Я проверяла историю браузера в твоем ноутбуке. Там нет вакансий, нет деловых переписок. Там только порносайты, форумы про всемирные заговоры и онлайн-игры. Три года, Сережа. Три года я оплачиваю этот цирк уродов.
Она поставила чемодан на пол и выпрямилась. Впервые за долгое время она смотрела на него сверху вниз. Не как забитая жена, боящаяся лишний раз включить свет, чтобы не «сбить настрой творца», а как человек, который сбрасывает с шеи тяжелый, зловонный камень.
— Ты никуда не пойдешь, — Сергей встал. В одних растянутых семейных трусах он выглядел нелепо, но пытался принять угрожающую позу, выпятив грудь колесом. — Ты сейчас разберешь вещи, приготовишь жрать, и мы серьезно поговорим о твоем моральном облике. Я не позволю себя унижать в собственном доме. Кто этот Вадим? Откуда он взялся? Ты, значит, за моей спиной аэродром запасной готовила? Шлюха.
— Это не твой дом, — спокойно напомнила Татьяна, и её спокойствие пугало больше крика. — Это съемная квартира, за которую плачу я. Срок аренды истекает через три дня. Я не продлила договор и предупредила хозяйку. Она придет в понедельник за ключами. Так что, «стратег», начинай искать коробки из-под бананов у магазина. Или иди жить к маме, если она тебя пустит обратно.
Сергей застыл, словно получил удар пыльным мешком по голове. Информация укладывалась в его мозгу медленно, как тяжелые кирпичи. Он оглядел комнату — выцветшие обои, стол, заваленный его мусором, продавленный диван, принявший форму его тела. Всё это существовало только благодаря ей. Его уютная нора, его кокон безопасности, где можно было годами имитировать жизнь, внезапно рассыпался в прах. Страх смешался с яростью, образуя горючую смесь.
— Ты блефуешь, — прошипел он, брызгая слюной. — Ты просто хочешь, чтобы я поревновал. Чтобы я побегал за тобой. Думаешь, я не вижу? Ты же никому не нужна, кроме меня. Кто на тебя посмотрит? Тетке тридцать пять лет, лицо серое от работы, задница плоская. Вадим? Да он попользуется тобой неделю и выкинет на помойку. А я — родной человек. Я тебя, дуру серую, терпел со всеми твоими закидонами. Я тебя личностью делал!
Татьяна взялась за выдвижную ручку чемодана.
— Вадим прислал такси. Оно будет через пять минут, — сказала она, глядя сквозь него. — Я забираю одежду и ноутбук. Микроволновку и телевизор можешь оставить себе, продашь — хватит на билеты до мамы. Прощай.
Она сделала шаг к двери, но Сергей метнулся наперерез, перекрывая выход своим массивным телом. Его лицо исказилось, губы задрожали от бешенства. Он понял, что она не шутит.
— Стоять! — рявкнул он, хватаясь за косяк двери так, что побелели костяшки. — Ты думаешь, так просто? Взяла и свалила? А мои годы? А мое время? Я на тебя молодость потратил! Я мог бы карьеру сделать, мог бы в Москве сейчас сидеть, если бы не твое нытье «давай жить вместе, давай семью строить». Ты меня к юбке привязала, высосала все соки, а теперь, когда нашла кошелек потолще, решила кинуть? Нет, дорогая. Так дела не делаются. Ты мне должна.
— Должна? — Татьяна переспросила это слово так, будто пробовала на вкус прокисшее молоко. Она отпустила ручку чемодана и посмотрела на мужа с тем ледяным спокойствием, от которого у нормальных людей бегут мурашки по коже. — Хорошо, давай посчитаем долги. Прямо сейчас, Сережа. Проведем, так сказать, финальный аудит нашего семейного предприятия.
Сергей фыркнул, скрестив руки на груди. Майка натянулась, обнажая пупок, но он чувствовал себя монументально. В его искривленной вселенной он сейчас был прокурором, обличающим предателя родины.
— Опять ты со своей бухгалтерской мелочностью, — скривился он, глядя на неё как на таракана. — Всё переводишь в деньги. Духовная нищета — вот твой диагноз. Я тебе о возвышенном, о том, что я вкладывал в нас свою энергию, свою харизму, а ты мне калькулятором тычешь? Ты хоть понимаешь, сколько стоит присутствие творческого человека рядом? Я создавал атмосферу! Я вдохновлял тебя на подвиги! Ради кого ты работала? Ради нас! А теперь ты выставляешь мне счет за съеденную котлету?
— Не за котлету, Сережа. За жизнь, — Татьяна сделала шаг назад, чтобы не чувствовать его запах, но в тесной прихожей деваться было некуда. — Давай по фактам. Твой «творческий кризис» длится тридцать шесть месяцев. Каждый день — пачка сигарет. Сто восемьдесят рублей. В месяц — пять четыреста. Плюс пиво. Ты же у нас эстет, «балтику» не пьешь, тебе крафтовое подавай или чешское по акции. Еще тысяч семь в месяц. Интернет, за который плачу я, чтобы ты мог качать свои танки и писать гадости на форумах. Еда. Коммуналка. Одежда, которую я тебе покупала, потому что «гений не должен ходить в рванье».
Она говорила сухо, рубя воздух словами. Это была не истерика обиженной женщины, а отчет ликвидатора убыточного предприятия.
— Я вела подсчеты, Сережа. Просто ради интереса, — продолжила она, видя, как бегают его глаза. — Ты стоил мне примерно тридцать тысяч в месяц. Чистыми убытками. За три года — это больше миллиона рублей. Миллион, который я спустила в унитаз вместе с твоим перегаром. И что я получила взамен? «Атмосферу»? Вонь нестиранных носков и вечное бурчание, что я громко дышу?
Сергей покраснел. Его задело не то, что она считает деньги, а то, с какой брезгливостью она это делает. Он привык, что Татьяна ворчит, но платит. Ворчание было частью ритуала, как шум дождя за окном. Но сейчас она не ворчала. Она подводила итог.
— Ты меркантильная сука, — выплюнул он. — Ты никогда меня не понимала. Я готовился к прыжку! К прорыву! А тебе, мещанке, только бы набить брюхо и купить тряпки. Ну конечно, Вадим твой — он же богатый буратино. Купил тебя, как вещь. Как дешевую проститутку на трассе. Только там тариф почасовой, а он тебя оптом взял, за шубу и квартиру.
— Вадим не покупал меня, — Татьяна даже бровью не повела на оскорбление. — Он просто увидел во мне человека. Женщину, которая устала тащить на себе здорового хряка. Знаешь, что он сделал на первом свидании? Он не рассказывал мне о своих великих планах. Он спросил, почему у меня руки такие обветренные. И на следующий день привез крем. Не шубу, Сережа, а крем за пятьсот рублей. Потому что ему не все равно. А ты за три года хоть раз спросил, не болит ли у меня спина после двух смен? Нет. Ты спрашивал только, где пульт и почему пиво теплое.
— Ах, крем! — Сергей картинно всплеснул руками, едва не задев люстру. — Ну всё, герой-любовник! Крем подарил! А я тебе подарил статус замужней женщины! Я тебя спас от одиночества! Кому ты нужна была со своим характером? Я тебя терпел, я тебя воспитывал, пытался привить вкус к нормальному кино, к музыке, а не к этой попсе, что ты слушаешь. И вот благодарность? Ты меня на крем променяла?
Он наступал на неё, пытаясь задавить массой, заставить её сжаться, испугаться, почувствовать вину. Это всегда работало. Раньше.
— Ты не дарил мне статус, ты его эксплуатировал, — Татьяна смотрела ему прямо в глаза. В её взгляде было столько холодной пустоты, что Сергею стало неуютно. — Ты паразитировал на моем страхе остаться одной. «Хоть плохенький, да свой» — так говорят? Я жила с этим лозунгом десять лет. А потом посмотрела на тебя спящего на прошлой неделе. Рот открыт, слюна течет, пузо вывалилось… И поняла: лучше быть одной, чем с таким «своим». Лучше сдохнуть от одиночества, чем еще один день обслуживать твою лень.
Сергей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его привычная картина мира, где он — непризнанный гений и центр вселенной, а Татьяна — удобный обслуживающий персонал, рушилась с грохотом. Он понимал, что теряет не просто жену. Он теряет кормушку. Удобный диван, полный холодильник, бесплатный интернет и женщину, на которой можно срывать злость. Вадим был реальной угрозой. Это был тот самый «успешный мужик», которых Сергей ненавидел всей душой, считая их ворами и везунчиками.
— Ты продажная шкура, — прошипел он, приблизив свое лицо к её лицу почти вплотную. От него пахло несвежим луком. — Ты просто нашла спонсора. Не прикрывайся чувствами. Ты идешь туда, где сытнее. Как дворовая собака. Кинули кость пожирнее — и побежала, виляя хвостом. Но запомни, Танька: он тебя поматросит и бросит. И ты приползешь ко мне. Будешь в ногах валяться, просить прощения. А я не пущу. Я тебя на порог не пущу, предательница.
— Я не приползу, — Татьяна улыбнулась, и эта улыбка была страшнее её крика. Это была улыбка человека, который видит перед собой пустое место. — Я лучше буду мыть полы в подъезде, чем вернусь в этот свинарник. Ты называешь меня содержанкой? Пусть так. Но Вадим содержит меня за то, что я женщина. А я содержала тебя за то, что ты… А кто ты, Сережа? Ты даже не мужчина. Ты — домашнее животное. Причем бесполезное. Хомячки хотя бы милые, а ты просто жрешь ресурс.
Слова ударили его по самому больному — по его раздутому, но хрупкому эго. Он задохнулся от возмущения. Она посмела сравнивать его с хомяком? Его, человека, который прочитал всего Ницше (в кратком пересказе) и посмотрел все фильмы Тарантино?
— Заткнись! — заорал он, брызгая слюной. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать! Ты — никто! Ноль без палочки! Это я сделал из тебя человека!
— Отойди от двери, — тихо сказала Татьяна. — Такси уже ждет.
— Нет, — Сергей уперся руками в косяки, окончательно перекрывая выход. В его глазах загорелся злой, нехороший огонек. — Ты никуда не пойдешь, пока мы не сведем дебет с кредитом, раз уж ты так любишь бухгалтерию. Ты думаешь, можно просто так взять и вычеркнуть человека из жизни? Бесплатно? Нет, моя дорогая. За моральный ущерб надо платить. Ты украла у меня лучшие годы. Ты разрушила мою нервную систему своей бытовухой. Ты должна мне компенсацию.
— Компенсацию? — Татьяна рассмеялась, коротко и сухо.
— Да, компенсацию! — Сергей почувствовал, что нашел новую точку опоры. Раз не получается удержать любовью или жалостью, он удержит её жадностью. — Ты уходишь к богатому буратино? Отлично. Значит, у тебя есть деньги. Оставляй мне ноутбук. И телевизор. Это будет плата за мой моральный ущерб. За то, что я теперь остаюсь один в этой дыре, пока ты будешь жрать ананасы. Иначе я тебя не выпущу. Будем стоять тут до морковкиного заговенья.
Татьяна посмотрела на него с нескрываемым отвращением. Перед ней стоял не муж, с которым она делила постель, а мелкий, жалкий вымогатель, готовый торговать остатками достоинства ради подержанного ноутбука.
— Ты серьезно? — спросила она. — Ты сейчас пытаешься отжать у меня технику, которую я купила с премии?
— Я пытаюсь восстановить справедливость! — взвизгнул Сергей. — Я страдал с тобой! Я терпел твою тупость! Плати, сука, плати за свободу!
— Ты называешь это вымогательством? Нет, Тань, это называется раздел совместно нажитого имущества, — Сергей усмехнулся, и эта усмешка больше напоминала оскал загнанного в угол зверя. Он сделал шаг вперед, заставляя Татьяну вжаться спиной в холодную дверь. В тесной прихожей, освещенной тусклой лампочкой без плафона, он казался огромным и угрожающим. Его рыхлое тело, которое она привыкла видеть распластанным на диване в позе эмбриона, вдруг налилось тяжелой, липкой силой.
— Какое имущество, Сережа? — тихо спросила она, крепче сжимая ручку сумки с ноутбуком. — Этот ноутбук я купила два месяца назад, когда старый сгорел из-за того, что ты пролил на него пиво. У меня есть чек. Он на мое имя. А телевизор? Тот, что ты сейчас смотришь? Это подарок моих родителей на юбилей. Твоего здесь — только дырка на диване и гора окурков на балконе.
— Не прикидывайся дурой! — рявкнул он, и эхо его голоса ударилось о стены, заставив вздрогнуть висящее на вешалке пальто. — Ты жила со мной! Ты пользовалась моей энергией! Я создавал уют! Я охранял этот дом! Да если бы не я, к тебе бы давно алкаши вломились или наркоманы! Мужик в доме — это безопасность. А безопасность стоит дорого. Ты пользовалась услугами охранника, психолога и сексуального партнера бесплатно. А теперь, когда нашла вариант получше, хочешь кинуть меня без выходного пособия?
Он говорил с таким жаром, что, казалось, сам верил в этот бред. В его воспаленном мозгу, отравленном бездельем и дешевым алкоголем, картина мира перевернулась. Теперь он был не паразитом, сосущим кровь, а жертвой циничной эксплуатации. Он искренне считал, что его присутствие на диване было тяжелым трудом, за который Татьяна осталась должна.
— Ты не охранник, Сережа. Ты — сторожевой пес, который разучился лаять и только жрет из миски, — Татьяна говорила спокойно, но внутри у неё всё сжалось в тугой узел. Она видела, как бегают его глаза, как дергается веко. Это был уже не тот ленивый увалень, которого можно было пристыдить. Перед ней стоял враг. Голодный, злобный и готовый на всё ради сохранения комфорта.
— Рот закрой! — взвизгнул он, теряя остатки самообладания. — Отдай ноут! Это моя компенсация! Мне надо на чем-то работать, искать новую жизнь, которую ты растоптала! Ты уходишь к своему Вадиму, у него денег куры не клюют, он тебе десять таких купит. А мне что делать? Я три года не работал, потому что ты меня расхолодила! Ты убила во мне добытчика своей гиперопекой! Это ты виновата, что я стал таким! Ты!
Он протянул руку и схватился за лямку сумки. Татьяна дернулась, пытаясь вырвать вещь, но Сергей вцепился мертвой хваткой.
— Отпусти! — крикнула она, впервые повысив голос. — Ты совсем с ума сошел? Это рабочий компьютер, там вся база 1С! Я не могу его отдать!
— А мне плевать на твою базу! — он дернул сумку на себя с такой силой, что Татьяна качнулась и больно ударилась плечом о вешалку. — Мне плевать на твои проблемы! У меня свои есть! Я остаюсь на улице, без денег, без жилья, а ты будешь в шелках кататься? Нет уж, справедливость восторжествует. Оставляй технику, гони наличку, что у тебя в кошельке, и вали на все четыре стороны. Иначе я тебя не выпущу.
Их лица оказались совсем рядом. Татьяна почувствовала тяжелый, кислый запах его пота смешанный с перегаром. Это был запах распада. Запах человека, который давно сгнил изнутри, но продолжал имитировать жизнь. Она посмотрела в его глаза и увидела там не мужа, с которым когда-то мечтала о детях, а чужого, опасного мужика, готового ударить женщину ради куска пластика и микросхем.
— Ты жалок, — прошептала она ему в лицо. — Ты просто ничтожество, Сережа. Ты думаешь, ноутбук спасет тебя? Ты его пропьешь за неделю. Или обменяешь на игровые примочки. Ты не будешь искать работу. Ты найдешь новую дуру, которая пожалеет «непризнанного гения». Но сначала ты сдохнешь с голоду в этой квартире, когда хозяйка вышвырнет тебя на мороз.
— Я сказал — отдай! — Сергей уже не слушал. Он просто тряс её, пытаясь сорвать сумку с плеча. Лямка больно врезалась Татьяне в шею, перекрывая дыхание. — Ты мне жизнь сломала, тварь! Я мог быть кем угодно! Я мог уехать! А я сидел тут, слушал твое нытье про ипотеку и скидки в «Пятерочке»! Я деградировал из-за тебя! Ты меня на дно утянула!
— Это ты — дно! — выдохнула Татьяна, пытаясь оттолкнуть его свободной рукой. Но Сергей был тяжелее и сильнее. Его пальцы, привыкшие только к геймпаду и банке пива, сейчас сжимали её предплечье до синяков. — Пусти! Я закричу!
— Кричи! — оскалился он. — Кому ты нужна? Соседям? Им плевать. Вадиму твоему? Да он даже не поднимется сюда, побоится костюмчик испачкать. Ты здесь одна, Танька. Со мной. И мы будем делить имущество по моим правилам. Потому что я — мужчина. Я тут главный. А ты — просто зарвавшаяся баба, которая забыла свое место.
Он толкнул её в грудь, впечатывая в дверь. Чемодан, стоявший рядом, с грохотом упал на пол. Этот звук, казалось, расколол реальность надвое. Больше не было семьи, не было общего прошлого, не было даже жалости. Была только узкая прихожая, превратившаяся в клетку с хищником. Сергей тяжело дышал, его лицо пошло красными пятнами. Он чувствовал опьяняющую власть. Впервые за годы он не просил, не ныл, а брал свое силой. Это чувство было слаще любого пива.
— Знаешь, чего я хочу на самом деле? — прохрипел он, нависая над ней и не разжимая пальцев на её руке. — Я хочу, чтобы ты ушла отсюда голая. Как пришла ко мне пять лет назад. В том драном пальтишке. Чтобы ты поняла, кого ты потеряла. Оставь всё. Шубу, сумку, кольца. Всё, что нажито при мне — это моё. Потому что я — твой вдохновитель. Я — твой крест.
Татьяна смотрела на него и понимала: переговоры закончились. Перед ней стоял не человек, с которым можно договориться. Перед ней стояла сама сущность паразитизма, которая, почувствовав угрозу отторжения, решила напоследок вырвать кусок плоти у донора. Она поняла, что просто так он дверь не откроет. Он будет держать её, унижать, отбирать вещи, пока не выпьет всю кровь до последней капли. И в этот момент в ней умер страх. Осталась только холодная, звенящая ярость и понимание: чтобы выйти на свободу, придется перешагнуть. Через него. Через жалость. Через остатки приличий.
— Ты хочешь, чтобы я ушла голой? — переспросила Татьяна. В её голосе вдруг исчезло всякое напряжение. Осталась только брезгливость, с которой обычно смотрят на раздавленное насекомое. Она перестала вырывать руку, и Сергей, не ожидавший такой покорности, на секунду ослабил хватку. Этого мгновения ей хватило.
— На, подавись, — она резким движением расстегнула сумку, выхватила оттуда кошелек и, не глядя, вытряхнула его содержимое прямо ему под ноги.
Монеты с звоном раскатились по грязному линолеуму, забиваясь в щели под плинтуса. Мятые купюры — сотни, полтинники, пара тысячных — медленно опускались на пол, ложась на стоптанные тапки Сергея. Он инстинктивно дернулся, опустил взгляд, и в этом движении была вся его сущность. Жадность пересилила гордость. Он смотрел не на жену, которую якобы любил, а на деньги, валяющиеся в пыли.
— Собирай, — жестко сказала Татьяна. — Это тебе на первое время. На пиво, на сигареты, на интернет, чтобы ты мог поплакаться своим виртуальным друзьям, какая я стерва. Здесь тысяч пять. Твоя цена, Сережа. Ровно столько стоит твое мужское достоинство — пять тысяч рублей мелочью на грязном полу.
Сергей поднял глаза. Его лицо пошло пятнами, губы искривились в уродливой гримасе. Он понимал, что его унижают, растаптывают, смешивают с грязью, но вид денег гипнотизировал его. Это был ресурс. Халявный ресурс, ради которого не надо было вставать с дивана.
— Ты думаешь, ты меня купила? — прохрипел он, но ногу с одной из купюр не убрал, словно боясь, что сквозняк унесет её. — Ты думаешь, кинула кость, и я заткнусь? Это мои деньги! Это компенсация за то, что я терпел твою кислую рожу пять лет! За то, что я тратил на тебя свой генофонд!
— Твой генофонд заканчивается там же, где и начинается — в пятне на диване, — Татьяна пнула чемодан ногой, заставляя его скользнуть к выходу. Сергей попытался преградить ей путь, снова хватая за рукав куртки, но теперь она была готова.
Она резко развернулась и с силой толкнула его в грудь обеими руками. Сергей, потеряв равновесие в своих растоптанных шлепанцах, пошатнулся и тяжело плюхнулся задницей на тумбочку для обуви. Хлипкая конструкция из ДСП жалобно хрустнула и развалилась под его весом. Он оказался сидящим в груде старых ботинок, сжимая в руке оторванный лоскут от её рукава.
— Не прикасайся ко мне, — прошипела Татьяна, нависая над ним. Теперь она казалась огромной, а он — маленьким и жалким. — Никогда больше не смей ко мне прикасаться. Вадим, к которому я ухожу, знает, где ты живешь. Он знает, как ты выглядишь. И если ты хоть раз появишься на горизонте, если напишешь хоть одно сообщение, он не будет с тобой разговаривать. Он просто перекроет тебе кислород. Поверь, у него хватит связей, чтобы тебя не взяли даже дворником.
Сергей сидел в обломках тумбочки, красный, взлохмаченный, похожий на злого домового, которого выкуривают из избы.
— Пугаешь? — взвизгнул он, пытаясь встать, но ноги скользили по разбросанной обуви. — Бандитами своими пугаешь? Да я на тебя заявление напишу! Я в прокуратуру пойду! Ты меня избила! Ты меня ограбила! Ты разрушила ячейку общества! Вали к своему папику, подстилка! Пусть он тебя имеет, пока не надоест! А потом ты приползешь! Ты будешь выть под этой дверью!
Татьяна уже не слушала. Она распахнула входную дверь. С лестничной площадки пахнуло холодом и запахом жареной картошки от соседей — запахом той унылой, беспросветной жизни, от которой она бежала. Она подхватила чемодан, перекинула сумку с ноутбуком через плечо и сделала шаг через порог.
— Прощай, Сережа, — сказала она, не оборачиваясь. — Ключи я оставлю в почтовом ящике. Не забудь заплатить за свет, иначе отключат завтра. Хотя тебе не привыкать сидеть в темноте. Ты и так в ней всю жизнь сидишь.
Дверь захлопнулась. Звук замка прозвучал как финальный аккорд в затянувшейся, фальшивой пьесе.
Сергей остался один. В квартире повисла тишина, нарушаемая только бубнением телевизора из комнаты. Он сидел на полу среди разваленной мебели, старых кроссовок и разбросанных денег. Его грудь тяжело вздымалась. Злость, которая только что кипела в нем, вдруг сменилась липким, холодным страхом. Он был один. Совсем один. Никто не придет с работы, не принесет пакеты с едой, не спросит, как прошел день, не начнет привычно ворчать.
Он медленно, кряхтя, поднялся на ноги. Спина ныла после падения. Он посмотрел на закрытую дверь, и его накрыла волна бессильной ярости. Он схватил старый ботинок Татьяны, который она забыла выбросить год назад, и со всей дури швырнул его в дверь.
— Сука! — заорал он, срывая голос. — Тварь продажная! Ненавижу! Чтоб ты сдохла со своим Вадимом! Чтоб у тебя шуба молью побилась! Я гений! Я личность! А ты — пыль!
Ботинок глухо ударился об обивку и упал. Никто не ответил. Даже соседи за стеной притихли, привыкшие к скандалам, но почувствовавшие, что этот — последний.
Сергей постоял минуту, тяжело дыша и глядя на пустую прихожую. Потом его взгляд снова упал на пол. Деньги. Пять тысяч рублей. Купюры лежали хаотично, маня своей доступностью. Он наклонился, с трудом сгибая одеревенелую спину, и подобрал тысячную купюру. Потом еще одну. Он ползал на карачках, собирая монеты, выискивая их под ковриком, под обломками тумбочки. Он собрал всё, до последней копейки.
Пересчитал. Пять тысяч двести рублей. Неплохо.
Он сунул деньги в карман засаленных шорт и пошаркал на кухню. Открыл холодильник. Пусто. Только банка засохшего майонеза и половина луковицы. Желудок предательски заурчал. Татьяна не купила продуктов.
— Ничего, — пробормотал он себе под нос, доставая телефон. — Ничего. Проживем. Баб много, а я у мамы один.
Он набрал номер доставки пиццы.
— Алло, — сказал он, стараясь придать голосу вальяжность. — Две пепперони и пиво. Да, по акции. Адрес тот же. И побыстрее, я занятой человек, у меня время расписано.
Он повесил трубку и вернулся в комнату. Диван принял его в свои объятия, как родного. На экране телевизора всё так же бегали менты и бандиты. Мир не рухнул. Мир просто очистился от лишнего шума. Сергей почесал живот, открыл банку теплого пива, которое заначил с утра под подушкой, и сделал глоток.
— Вадим снял ей квартиру… — пробурчал он, глядя в потолок, где желтело пятно от протечки. — Ну и дурак. Бабу баловать нельзя. Бабу надо в ежовых рукавицах держать. Ничего, поплачет и вернется. Куда она денется?
Он сделал звук погромче, чтобы заглушить мысли о том, что за аренду платить нечем, а хозяйка придет через три дня. Это проблемы будущего Сергея. А настоящий Сергей был занят — он искал себя, дожевывая зубочистку и ожидая пиццу, оплаченную деньгами женщины, которая наконец-то стала свободной…
