Довольствоваться бы Наденьке Плевицкой пением под звон бокалов в «Яре», если бы в Нижнем, на Нижегородской ярмарке, не встретился ей Леонид Собинов — красавец, оперный тенор, любимец публики.
Да и честнее было бы признаться, что Собинов остался у нее в ту ночь. Но Надя была женщиной замужней, а у Леонида был роман с красавицей-балериной Верой Каралли.
Так или иначе, Собинов обратил внимание на Плевицкую среди ярмарочного веселья. Услышав, как поет курская девушка, остолбенел — только силы, страсти и чистоты было в ее голосе. Нельзя сказать, что Надя была так уж хороша собой, но когда она пела — совершенно преображалась: ее лицо начинало светиться внутренним светом.
Собинов зашел за кулисы, восторженно поблагодарил, а на следующий день заявился с букетом, пригласил выступить с ним в опере, в благотворительном концерте.
Такой альтруизм выглядел весьма сказочно, но ночь они провели вместе, а потом встречались еще несколько раз. Собинов был не из однолюбов и женщин менял, как перчатки. Но карьера Нади стартовала именно с этого места.
И понеслась слава о «курском соловье» по России. Отдых в Ницце, Карлсбаде и швейцарских горах, собственный вагон со всеми удобствами для передвижения по стране…
Бывшая крестьянская девка Дежка исчезла, на сцену выходила госпожа Плевицкая — без намека на народный костюм, в дорогом сценическом платье, в соболях и огромных бриллиантах. Сам Шаляпин надписал ей фотографию: «Помогай тебе Бог, родная Надюша. Пой свои песни, что от земли принесла…»
Самым известным почитателем Надежды Плевицкой был Николай II. По рассказам очевидцев, слушая певицу, император низко опускал голову и плакал. Билеты на Плевицкую расходились как горячие пирожки…
Надя пела про злую пургу, которая ей самой казалась выдумкой. Но скоро холодным ветром подуло по-настоящему, бриллианты пожухли, словно листья по осени, и на чужой земле оказалась растерянная деревенская девушка, у которой ничего не было — ни дома, ни родины, ни семьи, ни будущего.
Странно… Вроде Турция, а холод собачий. Солдатская палатка не спасает от пронизывающего ветра. Сотни таких же палаток стоят на Галлипольском полуострове: здесь обосновались остатки армии Врангеля.
Куда подевалась та уверенная в себе певица, которая путешествовала в собственном вагоне? Ее кидает по миру, как перекати-поле: от города к городу, от мужчины к мужчине, от белых к красным. Давно уже сгинул в пучинах памяти первый муж Эдмунд Плевицкий, игрок, забывавший обо всем на свете ради рулетки. Надя развелась с ним и вышла замуж по большой любви за блестящего офицера Владимира Шангина.
Но началась война и Надя стала сиделкой в госпитале. Володя погиб на фронте, а вместе с ним и надежды на тихое семейное счастье, детей и внуков, играющих на террасе Винникова. Ходили слухи, что усадьбу ее сожгли, а вокруг хозяйничают мужики.
Неизвестно, как бы сложилась ее судьба, если бы Надю не подобрал генерал Скоблин — скромный, застенчивый герой Белой армии, на девять лет ее моложе. В мирное время Плевицкая на него даже бы не взглянула, но он спас ее от гибели, был заботлив и дрожал от нежности…
В 1921 году Надежда стала «по мужу Скоблиной». Посаженым отцом на свадьбе стал генерал Кутепов, командующий 1 армейским корпусом Добровольческой армии, правая рука барона Врангеля.
Галлиполи был странным местом, он словно стал осколком России, и офицеры пили за новые походы, будущие победы…
Если бы кто-то сказал Надежде, что через каких-то десять лет она поможет большевикам убрать генерала Кутепова, она вероятно, только рассмеялась: что за глупые шутки!
…В зале суда царит оживление: зачитывают записку генерала Миллера. Его помощник поясняет: после того, как в Париже таинственно исчез предыдущий глава Русского общевоинского союза генерал Кутепов — без сомнения, не без помощи агентов НКВД, — сменивший его на посту Миллер был дьявольски осторожен.
Отправляясь на встречи, он оставлял в штабе пакет, который было необходимо вскрыть в случае его долгого отсутствия. Миллер ушел на встречу утром, и к вечеру адъютант вскрыл пакет.
«У меня сегодня в 12.30 часов дня свидание с генералом Скоблиным на углу улиц Жасмэн и Раффэ. Он должен отвезти меня на свидание с германским офицером, военным атташе при лимитрофных государствах, Штроманом и с Вернером, прикомандированным к здешнему германскому посольству. Оба хорошо говорят по-русски. Свидание устраивается по инициативе Скоблина. Возможно, это ловушка, а потому на всякий случай оставляю эту записку…» — 22 сентября 1937 года, генерал-лейтенант Е. Миллер.
Шум в зале достигает апогея, и Плевицкая в ужасе прикрывает рот. Какая дьявольская осторожность! Как это можно было предусмотреть? Не будь той записки, на Николая Скоблина никто бы не подумал. Как не подумал, когда пропал генерал Кутепов…
Скоблин был героем в Крыму и в даже Галлиполи, когда обустраивал военный гарнизон. Но здесь, в Париже, Николай стал таким же беспомощным, как те генералы, которые крутили баранку такси.
Николай стал антрепренером при Плевицкой — эмигранты, осевшие в Париже, как раньше в Петербурге и Москве, любили слушать, как Надя горестно выводит: «Запуржило!»или поет про убитую Россию. Были гастроли по Латвии, Польше, Германии; были надежды на новую жизнь.
Но год от года те надежды меркли: эмигранты бедны как крысы, к тому же все песни Плевицкой они знали наизусть. Европа Плевицкой не заинтересовалась. И когда явился Марк Эйтингон, обходительный человек с огромными связями, который представился большим поклонником Плевицкой, она доверилась ему полностью.
Лишь потом стало ясно, что все его благодеяния из разряда бесплатного сыра в мышеловке: оплата невыкупленных билетов, устройство американских гастролей, финансирование книги мемуаров, которую она выпустила в 1930 году, — лишь плата за то, о чем сперва мягко, а потом настойчиво стал просить брат Марка, Наум Эйтингон из иностранного отдела ОГПУ.
Если бы Надежда зала, что за страшный человек этот Наум! Ведь это он организовал убийство Троцкого. Руки у него по локоть в крови и он не остановится ни перед чем… Плевицкая зачем-то внушила себе, что ей нужны эти гастроли в Америке, и мемуары, и читатели… В Америке ей аккомпанировал, между прочим, сам Рахманинов. И деньги им с Николаем были нужны. Помирать от голода не хотелось. Пусть другие помирают.
Генерала Кутепова подкараулили на улице 26 января 1930 года. Оглушили, затолкали в машину. Генерал оказал яростное сопротивление, пришлось убрать. В Париже о его исчезновении ходили странные слухи, будто его тело растворили в ванне с соляной кислотой в советском посольстве, а в ОГПУ устроили праздничный вечер: обезвредить его мечтали давно.
Плевицкая и Скоблин, агенты по кличке Фермерша и Фермер, после этого купили домик в Ницце с виноградником. Но на суде ей напомнили и о винограднике, и о невесть откуда взявшихся деньгах. Обо всем она твердила: не знаю, не ведаю…
Что она могла объяснить? Что каждую ночь ей снится шелест листьев в Винникове? Что им с Николаем обещали прощение всех грехов? Что привезли официальные бумаги, согласно которым генерал Скоблин получил персональную амнистию и советское гражданство?
Ах, как обрадовался Скоблин, ведь на родине ему предложили и работу, и звание. Был и пример перед глазами — генерал Слащев, любимец Врангеля. Это его вывел Булгаков в «Беге» под именем Хлудова: он перешел на сторону Советов и Дзержинский лично привез его на поезде в Москву! Вскоре он уже преподавал на курсах комсостава и даже снялся в кино о Врангеле в роли… самого себя. Правда, потом Слащева убили, но Надю и Николая убедили, что это случайность.
По некоторым данным, Николай Скоблин был переправлен в Испанию, где он вскоре нашел свою смерть — то ли от чекистской пули, то ли от немецкой бомбы, то ли был выброшен из самолета. Плевицкую никто спасать не спешил. Ее признали виновной в пособничестве и дали 20 лет каторги в 1937 году. Срок Надежда отбывала во французской тюрьме. Ее игра впервые не подействовала на публику, и аплодисменты предназначались не ей — обвинителю.
Через два года после объявления приговора во Францию вошли немецкие войска, но Надежде было уже все равно: она находилась в состоянии, близком к помешательству.
P.S. По некоторым данным, Плевицкая и Скоблин были двойными агентами — работали в том числе и на Третий рейх. Инсценировав ее смерть, немцы тайно переправили «курского соловья» в Латинскую Америку, где она умерла в глубокой старости, дожив до середины семидесятых. Агентурные дела Фермера и Фермерши находятся в закрытых спецхранилищах.
