— Суховато вышло, Вик. Честно, жуется как подошва от старых зимних ботинок, которые три сезона на антресолях провалялись.
Артем демонстративно отложил вилку и нож, с громким звяканьем уронив их на край тарелки. Звук металла о фаянс в небольшой кухне прозвучал неприятно резко, перекрыв даже гудение работающего холодильника. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и с видом ресторанного критика, которому подали прокисшее вино, рассматривал кусок мяса под сырной шапкой.
Виктория медленно пережевывала свой кусок, глядя в одну точку на скатерти — там было маленькое пятнышко от кофе, которое никак не отстирывалось. Она чувствовала вкус свинины, запеченной с луком и картофелем. Нормальный вкус. Обычный ужин после десятичасового рабочего дня, когда сил хватает только на то, чтобы нарезать, закинуть в духовку и упасть на диван в ожидании таймера.
— Мясо свежее, Артем. Шея. Я его отбивала минут двадцать, — спокойно произнесла она, не поднимая глаз. — Может, передержала немного, пока ты в душе торчал полчаса. Ешь с соусом, будет нормально.
— Отбивала… — Артем скривился, словно у него заболел зуб. — Дело не в том, сколько ты молотком по столу стучала. Тут подход нужен. Технология. Вот Лена, помню, никогда шею просто так в духовку не пихала. Это же кощунство над продуктом. Она его в кефире вымачивала с какими-то травами, не помню название, такие, пряные. На ночь ставила. Утром достаешь — оно само на волокна распадается, даже жевать не надо. Таяло во рту. А тут… ну, питательно, конечно. Желудок набить можно.
Виктория почувствовала, как кусок еды встал поперек горла. Аппетит исчез мгновенно, словно кто-то щелкнул выключателем. Она положила вилку. Опять. Этот призрак в фартуке снова сидел с ними за столом третьим лишним. Лена. Великая кулинарка, икона стиля и богиня домашнего уюта, которая, правда, бросила Артема три года назад ради перспективного айтишника, но в памяти мужа осталась святой великомученицей идеального быта.
— У меня не было ночи на маринад, — холодно ответила Вика, глядя на мужа. — Я вчера приползла с отчетами в девять вечера, если ты забыл. А сегодня встала в шесть. Если тебе нужен кефирный маринад и травы из Прованса, мог бы сам заняться подготовкой с вечера. Руки у тебя вроде из плеч растут.
Артем усмехнулся, покачал головой и снова взялся за вилку, всем своим видом показывая, что делает одолжение, потребляя эту пищу. Он отрезал крохотный кусочек, долго его рассматривал, потом отправил в рот и начал жевать с нарочитым усилием, двигая челюстями так, будто перемалывал гравий.
— Ты опять начинаешь, — проговорил он с набитым ртом. — Сразу агрессия. Я же не говорю, что ты плохая хозяйка. Я говорю, что есть куда расти. Конструктивная критика, Вика, это база для развития. Лена, между прочим, тоже работала. Но она умела распределять время. У неё тайм-менеджмент был в крови. Придет, быстренько всё организует, и через сорок минут на столе шедевр. И без вот этого твоего уставшего вида, будто ты вагоны разгружала. Она это делала легко. Играючи.
— Значит, я бездарность, — Виктория отодвинула от себя тарелку. Запах запеченного сыра, который еще пять минут назад казался аппетитным, теперь вызывал тошноту. — Не умею играть в кухню.
— Зачем сразу в крайности? — Артем подцепил вилкой кружок запеченного лука и брезгливо стряхнул его обратно. — Просто у Лены был талант чувствовать продукты. Она майонез магазинный вообще не признавала. Сама взбивала, с лимонным соком, с горчицей дижонской. А это что? «Провансаль» из пакета? Жир один. Потом удивляемся, откуда лишние сантиметры на талии берутся. Леночка за фигурой следила фанатично, но ела вкусно. Парадокс, да?
Виктория сжала край стола так, что побелели костяшки пальцев. Он знал, куда бить. Знал, что она комплексует из-за пары набранных за зиму килограммов, знал, что устает, знал, что старается. Но ему доставляло какое-то извращенное удовольствие тыкать её носом в несуществующие идеалы прошлого.
— Я купила этот майонез, потому что ты его просил на прошлой неделе к пельменям, — процедила она. — И съел ты его тогда полпачки за раз, не жалуясь на жирность.
— К пельменям — это одно. А в высокой кухне, — он обвел вилкой тарелку с пригоревшим сыром, — нужны другие ингредиенты. Тонкость нужна, Вика. Изящество. У Лены даже простая яичница выглядела как натюрморт. Зеленушечкой посыпала, помидорки черри красиво резала. А ты просто навалила гору еды, как в столовке заводской. «Жри, мужик, что дали». Нет эстетики. Нет души в этом всём.
Артем вздохнул, отодвинул тарелку, на которой осталась нетронутой большая часть порции, и потянулся к хлебнице. Достал кусок хлеба, понюхал его и поморщился.
— И хлеб не свежий. Вчерашний? Лена всегда к ужину свежий багет брала, хрустящий такой, еще теплый…
— Хватит, — тихо сказала Виктория. — Прекрати жрать мне мозг вместо ужина.
— Я не жру мозг, я пытаюсь воспитать у тебя вкус, — назидательно ответил Артем, отламывая корочку хлеба. — Ты должна быть благодарна, что я делюсь опытом. Другой бы молча давился, а я хочу, чтобы у нас уровень жизни повышался. Чтобы ты сама кайфовала от того, что делаешь. А то у тебя лицо вечно такое, будто ты мне одолжение делаешь своим существованием. У Лены улыбка с лица не сходила, смех такой звонкий был, колокольчик прям. А ты вечно бубнишь, вечно недовольная. Скучная ты, Вика. Пресная. Как это мясо.
Он кинул хлебную корку обратно в хлебницу, встал из-за стола и, не убрав за собой посуду, направился к выходу из кухни.
— Ладно, спасибо, наелся. Чаю попью потом, если заваришь нормально, а не этот пакетированный суррогат. Пойду новости гляну, раз уж беседы у нас не клеятся.
Виктория осталась сидеть одна. Тиканье настенных часов казалось оглушительным ударом молотка по вискам. Она смотрела на его тарелку с развороченным мясом, похожим на поле боя, и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать темная, тягучая злость.
Виктория оставила грязную посуду в раковине — сил и желания прикасаться к воде и губке не было. Она прошла в спальню, на ходу стягивая неудобные рабочие джинсы, впивающиеся в бока, и переоделась. Новое домашнее платье, купленное в прошлые выходные, висело на спинке стула, еще сохранив запах магазина. Терракотовое, из мягкого хлопка, с свободными рукавами. Ей казалось, что оно ей идет, делает уютной и домашней. Она натянула его, поправила воротник перед зеркалом, стараясь не смотреть на свое уставшее лицо, и глубоко вздохнула. Нужно было как-то дожить этот вечер.
Она вошла в гостиную. Артем полулежал на диване, вытянув ноги в носках на журнальный столик, и бездумно щелкал пультом, перескакивая с новостей на спортивные каналы. Синий свет от телевизора плясал на его лице, делая выражение еще более недовольным и отчужденным.
— Ты загораживаешь экран, — бросил он, даже не повернув головы, когда Вика прошла мимо телевизора, чтобы взять книгу с полки.
— Я здесь живу, Артем, имею право ходить, — огрызнулась она, но без злости, скорее по инерции.
Артем наконец соизволил перевести на нее взгляд. Он окинул жену с ног до головы, задержавшись на подоле нового платья, и уголок его губ пополз вверх в язвительной усмешке.
— Это что за чехол для танка? — спросил он лениво. — В «Ашане» по акции давали? Или ты решила косплеить мешок с картошкой?
Виктория замерла. Книга в руках показалась вдруг очень тяжелой. Она опустила взгляд на свое платье, которое еще минуту назад казалось ей симпатичным.
— Это домашнее платье. Натуральный хлопок, тело дышит. Мне удобно, — твердо сказала она.
— Удобно… — протянул Артем, передразнивая её интонацию. — Вот в этом вся твоя проблема, Вика. Тебе лишь бы «удобно». А про эстетику кто думать будет? Я же мужчина, я глазами люблю. Прихожу домой, хочу видеть королеву, а вижу… ну, скажем прямо, тетку.
Он потянулся к телефону, лежавшему на подлокотнике дивана, разблокировал экран и начал что-то искать в галерее, быстро перебирая пальцами.
— Лена, например, дома никогда в таком тряпье не ходила, — продолжил он, не отрываясь от экрана. — У нее были такие шелковые халатики, коротенькие, кимоно. Черные, красные, с кружевом. Она даже с утра, с чашкой кофе, выглядела как модель с обложки Vogue. У нее была осанка, подача. Она уважала мой взгляд. А ты напялила этот балахон и думаешь, что это нормально. Это антисекс, Вика. Полнейший.
— Лена, Лена, Лена… — Виктория почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Может, хватит уже? Лена ушла три года назад. Она живет своей жизнью. А здесь я. Я готовлю, я убираю, я сплю с тобой. Может, пора заметить меня?
— А как тебя заметить, если ты не стараешься? — Артем резко сел, протягивая ей телефон. — На, посмотри. Вот, нашел. Облако синхронизировалось, старые фотки подтянуло. Глянь. Просто глянь и сравни.
Он буквально сунул гаджет ей в лицо. С экрана на Викторию смотрела молодая женщина. Она стояла на фоне какого-то курортного пейзажа, в легком, струящемся парео, идеально подчеркивающем тонкую талию и длинные ноги. Волосы уложены, макияж безупречен, поза — расслабленная, но грациозная. Она была действительно красива той глянцевой красотой из соцсетей, которая требует огромных вложений времени и денег.
— Видишь? — с нажимом спросил Артем. — Это 2019 год. Мы тогда в Турции были. Смотри, какая линия бедра. Смотри, как она голову держит. В ней порода есть. А ты сутулишься вечно, как будто на тебе весь мир держится.
Виктория оттолкнула его руку. Телефон упал на диван, но экран продолжал светиться, показывая улыбающееся лицо соперницы.
— Она на отдыхе, Артем! На отдыхе все красивые! — голос Вики стал жестким, резким. — Убери это. Мне неприятно смотреть на твою бывшую в моем доме.
— Не смей называть ее просто «бывшей». Это часть моей жизни, причем лучшая часть, — Артем поднял телефон и бережно протер экран рукавом футболки. — И я показываю тебе это не чтобы обидеть, а чтобы у тебя был ориентир. Стимул. Ты же запустила себя. Вон, бока висят, волосы вечно в этот крысиный хвостик стянуты.
— Я работаю главным бухгалтером, Артем! Я сижу за компьютером по двенадцать часов, чтобы мы могли платить ипотеку за эту квартиру! — выкрикнула Виктория. — У меня нет времени на укладку каждое утро!
— Отговорки, — фыркнул он. — Лена тоже работала. Администратором в салоне красоты. И ничего, успевала. Просто она женщина до мозга костей. А ты… ты становишься какой-то бесполой функцией. Ты даже ходишь тяжело. Топаешь. Бум-бум-бум. Слон в посудной лавке. Лена плыла. Она не шла, она парила над полом. А когда смеялась…
Он снова откинулся на спинку дивана, мечтательно глядя в потолок, словно видел там проекцию своего божества.
— У нее смех был как колокольчик. Звонкий, переливчатый. Заразительный. А ты ржешь. Вот реально, Вик, без обид, но ты иногда так хохотнешь, как лошадь в конюшне. Грубо. Громко. Нет в тебе загадки, нет этой женской манкости.
Виктория стояла посреди комнаты, сжимая в руках книгу, которую так и не открыла. Внутри неё что-то сжалось в тугой, горячий ком. Каждое его слово было как пощечина. Он не просто критиковал её внешность, он методично, с садистским удовольствием уничтожал её личность, сравнивая живого человека с отретушированной картинкой из прошлого.
— Ты ненавидишь меня, да? — тихо спросила она. — Зачем ты вообще живешь со мной, если я такая уродливая, топающая и ржущая лошадь?
Артем посмотрел на нее с холодным, оценивающим спокойствием, в котором не было ни капли сочувствия.
— Я не ненавижу тебя, Вика. Я просто разочарован. Я думал, ты будешь тянуться вверх, будешь брать пример. А ты… ты просто смирилась со своей посредственностью. И это бесит. Смотреть на тебя в этом мешке — физически больно. Ты убиваешь во мне мужчину своим видом.
Он снова уткнулся в телефон, начав листать фотографии, явно наслаждаясь просмотром архивов.
— О, а вот это на нашей годовщине… Какое платье, а… — пробормотал он себе под нос, полностью игнорируя стоящую рядом жену, которая уже была готова взорваться.
Виктория почувствовала, как пол под ногами становится зыбким, словно палуба корабля в шторм. В ушах нарастал тонкий, противный звон, заглушающий даже бормотание телевизора. Она смотрела на мужа, который продолжал с какой-то маниакальной нежностью поглаживать экран смартфона, и вдруг поняла: он даже не видит её. Для него она — просто мебель, функция, неудачный реквизит в пьесе его жизни, где главная роль навсегда отдана другой.
— Зачем ты женился на мне, Артем? — её голос прозвучал глухо, почти шепотом, но в тишине комнаты он был подобен выстрелу. — Если я такая убогая, если я «антисекс», если я лошадь… Зачем ты повел меня в ЗАГС? Зачем мы клеили эти обои? Зачем брали ипотеку? Чтобы ты каждый день мог рассказывать мне, какое я ничтожество по сравнению с ней?
Артем, наконец, оторвался от телефона. Он медленно повернул голову, и на его лице отразилась смесь скуки и раздражения, словно его отвлекли от созерцания шедевра ради какой-то ерунды. Он вздохнул, картинно закатив глаза, и сел ровно, скрестив руки на груди.
— Ты правда хочешь знать? — спросил он ледяным тоном. — Хорошо. Я скажу. Я надеялся, что клин клином вышибают. Думал, найду простую, земную женщину, без закидонов, без звездной болезни, и успокоюсь. Думал, стерпится — слюбится. Но я ошибся, Вика. Фатально ошибся.
Он встал с дивана и начал медленно ходить по комнате, словно лектор перед нерадивым студентом.
— Я пытался лепить из тебя человека. Пытался подтянуть тебя до её уровня. Но знаешь, что я понял? Копия никогда не станет оригиналом, сколько её ни раскрашивай. Ты — подделка, Вика. Дешевая реплика. Ты стараешься, пыжишься, но в тебе нет того огня. С Леной каждый день был как праздник, как фейерверк. А с тобой — серые будни. Болото. Я задыхаюсь здесь, рядом с тобой, с твоим борщом и твоими дурацкими отчетами.
Виктория стояла, прислонившись спиной к книжному шкафу. Её взгляд упал на нижнюю полку. Там, покрытый тонким слоем пыли, стоял их свадебный альбом. Тяжелый, в бархатной белой обложке с золотым тиснением. Они открывали его всего один раз — сразу после свадьбы. Артем тогда сказал, что на фото он получился неудачно, а у неё «глупая улыбка».
— Ты используешь меня как пластырь для своих душевных ран, — прошептала она, чувствуя, как внутри, в груди, лопается какая-то важная пружина, державшая её все эти годы. — Ты просто паразит, Артем. Ты сосешь из меня жизнь, потому что сам пуст внутри.
— Ой, да не драматизируй, — отмахнулся он, останавливаясь посреди комнаты. Лицо его вдруг смягчилось, стало мечтательным, почти блаженным. Он снова ушел в свои грезы, игнорируя реальность. — Знаешь, как она смеялась? Она запрокидывала голову назад, и волосы рассыпались по плечам… Это был такой звук… Чистый хрусталь. Когда она смеялась, мне хотелось горы свернуть. А ты… ты только гундеть умеешь. Даже сейчас стоишь и ноешь. Скучно, Вика. Как же с тобой скучно…
Он снова закатил глаза, смакуя воспоминания, и на его губах заиграла та самая улыбка, которая предназначалась не ей. Улыбка для призрака.
В этот момент у Виктории перед глазами всё залило красным. Не было больше мыслей, не было сомнений, не было страха. Была только ярость — чистая, первобытная, горячая. Она наклонилась, резким движением выхватила с полки тяжеленный свадебный альбом. Он весил килограмма полтора, не меньше — плотный картон, твердая обложка, острые углы.
— Скучно тебе?! — рявкнула она так, что голос сорвался на визг.
Артем начал поворачиваться к ней, всё еще с той блаженной полуулыбкой на лице, не ожидая подвоха.
Виктория размахнулась всем телом, вложив в этот бросок всю свою обиду, всю боль за три года унижений, за каждый «невкусный» ужин и каждое сравнение. Альбом просвистел в воздухе, как метательный диск.
Удар был страшным. Острый, окованный металлом уголок переплета с глухим, костяным стуком врезался Артему прямо в переносицу.
Голова мужа дернулась назад, он вскрикнул, хватаясь обеими руками за лицо. Телефон выпал из его рук и с треском ударился об пол.
— Твою мать! Ты что, больная?! — заорал он, сгибаясь пополам.
Сквозь пальцы, прижатые к лицу, хлынула темная, густая кровь. Она капала на светлый ламинат, на его футболку, на разлетевшийся свадебный альбом, который раскрылся на странице, где они обменивались кольцами.
Виктория стояла, тяжело дыша, опустив руки. Её грудь вздымалась, ноздри раздувались. Она смотрела на корчащегося мужа, и в её взгляде не было ни капли жалости. Только холодное, жесткое удовлетворение. Она шагнула к нему, нависая сверху, пока он пытался зажать разбитый нос.
— Ты опять сравнил меня со своей бывшей? Не смей больше произносить её имя в моем доме! Собирай вещи и катись к своей ненаглядной Леночке! А я лучше буду жить одна, чем с таким недомужиком, как ты!
— Ты мне нос сломала, сука! — прогнусавил Артем, поднимая на неё взгляд, полный животного страха и изумления. Кровь заливала ему подбородок, капала на шею. — Я на тебя заявление напишу!
— Пиши, — спокойно кивнула Виктория. — Только сначала убирайся отсюда. Сию минуту. Потому что если ты сейчас не исчезнешь, следующий удар будет не альбомом.
Она развернулась и пошла в спальню, чувствуя, как дрожат колени, но зная точно: назад дороги нет. В коридоре что-то грохнуло — Артем, спотыкаясь и ругаясь, пытался найти салфетки, но Виктории было плевать. Она шла за чемоданом.
Виктория распахнула дверцы шкафа так, что они с грохотом ударились о боковые стенки. Внутри аккуратными рядами висели рубашки Артема — те самые, которые он требовал гладить с паром, чтобы «ни одной складочки, как у Лены». Теперь эти отутюженные свидетели её рабства казались ей просто тряпками. Она сгребла вешалки в охапку, не заботясь о том, что плечики цепляются друг за друга, и дернула на себя. Раздался неприятный треск пластика, несколько пуговиц отлетели и зацокали по паркету.
Чемодан лежал на кровати раскрытой пастью. Вика швырнула в него охапку рубашек. Следом полетели джинсы, свернутые кое-как, вперемешку с ремнями. Она действовала как машина: без эмоций, без пауз, методично уничтожая порядок, который он так ценил.
В дверном проеме появился Артем. Он прижимал к носу кухонное полотенце, которое уже насквозь пропиталось алым. Глаза его, обычно надменные и оценивающие, сейчас бегали из стороны в сторону, полные растерянности и животного ужаса. Он напоминал побитого дворового пса, который не понимает, за что его пнули сапогом.
— Ты что творишь? — его голос звучал гнусаво и булькающе. — Это кашемировый джемпер! Его нельзя так мять! Ты испортишь вещь!
— Плевать, — коротко бросила Виктория, не оборачиваясь. Она выдвинула ящик с бельем, зачерпнула рукой носки и трусы и швырнула их поверх кашемира. — Пусть тебе Лена гладит. Или в химчистку сдай. Мне всё равно.
— Вика, остановись! У тебя истерика! — Артем сделал шаг в комнату, но тут же отшатнулся, когда жена резко развернулась к нему с его зимними ботинками в руках. — Нам надо поговорить спокойно. Убери этот чемодан. Ну вспылила, с кем не бывает, но выгонять мужа из дома… Это уже перебор.
— Перебор — это три года жрать меня поедом, — она запихнула ботинки прямо поверх одежды, грязными подошвами на его любимую белую футболку. — Перебор — это заставлять меня чувствовать себя ничтожеством в собственной квартире. А это, Артем, не перебор. Это генеральная уборка. Я выношу мусор.
Она с силой нажала на крышку чемодана, пытаясь утрамбовать бесформенную гору вещей. Молния сопротивлялась, ткань торчала из щелей, но Вика, навалившись всем весом, с хрустом застегнула замок. Чемодан раздулся, став похожим на перекормленную жабу.
— Забирай, — она толкнула тяжелый баул в сторону мужа. Чемодан на колесиках покатился и врезался Артему в голени. Он ойкнул и отскочил.
— Я никуда не пойду в таком виде! — взвизгнул он, убирая полотенце от лица. Нос распух и налился синевой, под глазами уже начали проступать темные круги. Зрелище было жалкое. — На улице ночь! Куда я пойду? К маме? Что я ей скажу?
— Скажешь, что твоя идеальная жизнь разбилась о быт. Или скажешь правду: что ты достал жену до печенок, — Виктория схватила его куртку с вешалки в прихожей и швырнула ему в лицо. — Или езжай к Лене. Адрес помнишь? Или она тебя заблокировала везде? Вот и проверишь, насколько сильна ваша неземная связь.
Она схватила чемодан за ручку и поволокла его к входной двери. Колесики грохотали по ламинату, как колесница возмездия. Артем семенил следом, прижимая к груди куртку и окровавленное полотенце, пытаясь одновременно натянуть кроссовки, не развязывая шнурков.
— Вика, ты пожалеешь! — сипел он, прыгая на одной ноге в коридоре. — Ты завтра же приползешь прощения просить! Кому ты нужна будешь, разведенка с прицепом из комплексов? Ты же пропадешь без меня! Я из тебя человека делал!
Виктория распахнула входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пропитанную запахом крови и скандала квартиру.
— Вон, — сказала она тихо, но так, что у Артема перехватило дыхание.
Она выставила чемодан на лестничную площадку. Артем, наконец справившись с кроссовком, стоял на пороге, глядя на неё с дикой смесью ненависти и недоумения. Он всё еще ждал, что это шутка, что сейчас она заплачет, кинется к нему на шею и начнет обрабатывать рану.
— Ты ненормальная, — выплюнул он, сплевывая розоватую слюну на пол подъезда. — Психопатка. Лена была права, у тебя всегда с головой проблемы были.
— Зато у меня теперь проблем с мужем нет, — Виктория с силой толкнула его в грудь, выпроваживая за порог. Он пошатнулся и едва не упал на свой чемодан.
— Ключи, — потребовала она, протянув ладонь.
Артем злобно зыркнул на неё, пошарил в кармане джинсов и швырнул связку ключей на пол у её ног.
— Подавись своей халупой! — крикнул он, хватаясь за ручку чемодана. — Я найду себе нормальную женщину! А ты сгниешь тут одна со своим майонезом!
Виктория не ответила. Она посмотрела на него в последний раз — на его раздутый нос, на перекошенное злобой лицо, на пятна крови на футболке. И вдруг поняла, что не чувствует ничего. Совсем. Ни боли, ни обиды, ни страха одиночества. Этот человек стал для неё чужим еще задолго до удара альбомом. Сейчас она просто выставляла за дверь незнакомца, который слишком долго гостил и забыл правила приличия.
Она медленно закрыла дверь. Щелкнул замок. Потом второй. Она накинула цепочку.
В квартире повисла тишина. Но это была не та звенящая, давящая тишина, о которой пишут в романах. Это была тишина покоя. Тишина освобождения. Словно в комнате выключили гудящую вытяжку, которая работала годами.
Виктория прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Она посмотрела на свои руки — они не дрожали. Она посмотрела в зеркало напротив — растрепанные волосы, красные пятна на шее, но глаза… Глаза были живыми.
В гостиной на полу валялся раскрытый свадебный альбом. Страница с их поцелуем была залита бурой, уже подсыхающей кровью Артема. Вика усмехнулась. Впервые за долгое время она не сдерживала себя. Она встала, подошла к альбому и с размаху захлопнула его ногой.
— Приятного аппетита, Леночка, — сказала она в пустоту, направляясь на кухню, чтобы наконец-то выбросить остывшее мясо и заказать себе пиццу. Самую жирную, вредную и безумно вкусную пиццу, которую она съест одна, в тишине, и никто не скажет ей ни слова…
