— Ты снова брал мою кружку? Ту самую, которую я просила не трогать, потому что это подарок от сестры?
Кристина стояла в дверях кухни, не расстегивая пальто. В воздухе висел тяжелый, сладковатый запах жареного лука и хлорки — фирменный аромат визитов Тамары Игоревны. Витя сидел за столом, уткнувшись в телефон, и методично отправлял в рот куски котлеты, запивая их чаем именно из той самой кружки с ручной росписью, которую Кристина прятала в глубине шкафа.
— Не начинай, — Витя даже не поднял глаз. Он прожевал, громко глотнул и лишь потом соизволил посмотреть на жену. — Мать заходила, приготовила ужин. Увидела, что кружка красивая, налила мне чай. Что, от неё убудет? Подумаешь, вещь. Ты слишком зациклена на барахле.
Кристина медленно выдохнула через нос, пытаясь унять дрожь в руках. Это была не просто кружка. Это был очередной маркер территории. Она прошла к столешнице, бросила сумку на стул и открыла верхний ящик, где хранила специи. Сердце пропустило удар. Все баночки, которые она на прошлой неделе расставила по алфавиту и цветам, теперь стояли в хаотичном порядке, перемежаясь с какими-то старыми пакетами лаврового листа и пачками соды, которых утром здесь не было.
— Она опять перебирала шкафы? — голос Кристины звучал сухо, как наждачная бумага. — Витя, мы же договаривались. Я просила тебя забрать у неё ключи. Я просила сказать ей, чтобы она не трогала кухонную утварь. Я не могу готовить, когда соль стоит рядом с сахаром, а перец вообще исчез в неизвестном направлении.
— Она искала соль, чтобы посолить котлеты, — Витя пожал плечами, словно речь шла о погоде. — Кристин, ну что за детский сад? Человек пришел, потратил свое время, накрутил фарш, пожарил, помыл за собой плиту. А ты вместо «спасибо» устраиваешь допрос с пристрастием из-за переставленной банки с куркумой. Тебе самой не стыдно?
— Мне не стыдно, Витя. Мне противно, — она резко развернулась и вышла из кухни, направляясь в спальню.
Ей нужно было переодеться, смыть с себя этот день и этот запах чужого присутствия. Она открыла комод, выдвинула ящик с бельем и замерла. Кровь отхлынула от лица. Её белье — кружевное, повседневное, спортивное — было переложено. Трусы были свернуты в тугие рулоны, бюстгальтеры сложены чашка в чашку по цвету, а между ними лежали маленькие мешочки с сушеной лавандой. Тамара Игоревна ненавидела беспорядок и любила лаванду.
Кристина стояла, глядя на этот идеальный, чужой порядок в самом интимном месте своего пространства, и чувствовала, как внутри лопается та самая пружина, которая держала её в напряжении все эти годы. Это было не просто вторжение. Это было заявление прав собственности на её жизнь. Свекровь не просто убралась — она пометила территорию, показав, чьи руки здесь главные.
Она вернулась на кухню. Витя уже доел и теперь скреб вилкой по тарелке, собирая остатки соуса. Он выглядел сытым, довольным и абсолютно непробиваемым.
— Она лазила в моем белье, — сказала Кристина тихо.
Витя тяжело вздохнул, откладывая вилку. На его лице появилось выражение мученика, вынужденного общаться с умалишенной.
— О боже, Кристина. Она просто складывала стирку. Ты оставила сушилку в коридоре, мать разобрала вещи и разложила по местам. Скажи спасибо, что тебе не пришлось тратить на это вечер. Она заботится о нас, а ты видишь во всем только негатив. Ты параноик, честное слово.
— Заботится? — Кристина подошла к столу вплотную. — Забота — это когда спрашивают, нужна ли помощь. А когда без спроса лезут в трусы взрослой женщины — это извращение и контроль. Я не маленькая девочка, чтобы за мной убирать. И это не её комод.
— Это её комод! — рявкнул Витя, впервые повысив голос. — И шкаф её! И квартира эта — её! Ты забыла, где живешь? Мы тут на птичьих правах, Кристина. Мы десять лет экономим на аренде, живя в центре, в трешке, за которую другие платят по сто тысяч. А ты готова перечеркнуть всё это из-за того, что твои трусы сложили не треугольником, а квадратиком?
Он смотрел на неё с искренним непониманием. Для него всё измерялось деньгами и удобством. Его устраивало быть сыном хозяйки квартиры, ему было удобно, что мама приходит, готовит и убирает. Он не чувствовал вторжения, потому что никогда не отделял себя от материнской пуповины.
Кристина посмотрела на мужа долгим, оценивающим взглядом. Она видела перед собой не партнера, а сожителя, который продал их независимость за котлеты и отсутствие ипотеки.
— Значит, экономия, — произнесла она ледяным тоном. — Ты считаешь деньги, Витя. А я считаю свои нервные клетки. Ты не понимаешь одной простой вещи: бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И эта мышеловка захлопнулась десять лет назад.
— Не начинай свою песню про «свой угол», — отмахнулся он. — У нас есть угол. Шикарный, просторный. Мать скоро на дачу уедет на всё лето, будем одни. Потерпишь пару визитов.
— Нет, Витя. Я больше не буду терпеть.
Кристина выпрямилась, расправила плечи, и в её позе появилась та жесткость, которой он раньше не замечал.
— Твоя мама приходит сюда как к себе домой и роется в моих вещах, а ты говоришь: «Терпи, это её квартира»?! Мы живем здесь десять лет, но я до сих пор никто! Если ты не можешь защитить наше пространство, живи с мамой! Я ухожу на съемную квартиру, где буду уверена, что там никто не будет вторгаться в моё личное пространство! — заявила жена мужу.
Витя замер с открытым ртом. Он ждал слез, ждал привычного нытья, которое можно заглушить громкостью телевизора или упреками в неблагодарности. Но он не ждал ультиматума.
— Ты серьезно? — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — И куда ты пойдешь? К подружке на диван? Или снимешь клоповник в Бирюлево на свою зарплату? Ты хоть цены видела?
— Видела. И я готова платить любую цену, лишь бы не видеть твоих довольных глаз, когда ты жрешь мамины котлеты, пока она перебирает мое белье.
Кристина развернулась и пошла в коридор за чемоданом, который пылился на антресоли. Витя остался сидеть на кухне. Он слышал, как она гремит стремянкой, но не сдвинулся с места. Он был уверен: погромыхает и успокоится. Куда она денется от такого комфорта?
Грохот пустого чемодана о ламинат прозвучал как выстрел в тишине спальни. Кристина сдула с пластиковой крышки слой серой пыли — чемодан лежал на антресоли с их последнего отпуска, который тоже оплачивала Тамара Игоревна, «чтобы деточки отдохнули». Тогда Кристина промолчала, проглотив унижение от того, что свекровь выбирала им отель и даже тип питания. Теперь этот пыльный пластик казался ей единственным спасательным кругом в океане душного благополучия.
Витя появился в дверном проеме через минуту. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. В его позе читалось не беспокойство, а брезгливое любопытство, с каким смотрят на капризного ребенка, решившего убежать из дома с узелком игрушек.
— Ты сейчас серьезно этим занимаешься? — его голос был пропитан ядом. — Решила устроить показательное выступление? Браво. Только зрителей маловато. Я не впечатлен, Кристина.
Кристина молча открыла шкаф. Она начала методично, стопка за стопкой, перекладывать свои вещи из идеально ровных рядов, созданных руками свекрови, в хаос чемодана. Джинсы, водолазки, домашние футболки — всё летело внутрь без разбора. Ей было плевать, помнутся ли они. Главное — забрать их отсюда.
— Ты хоть калькулятор в руки брала, бизнес-леди? — продолжал Витя, не меняя позы. — Давай посчитаем. Твоя зарплата — шестьдесят тысяч. Съем нормальной однушки в районе, где тебя не изнасилуют в подъезде — сорок плюс коммуналка. На еду останется десятка. Ты на проезд больше потратишь. Ты готова жрать «Доширак», лишь бы не видеть мою маму раз в неделю? Это же идиотизм.
Кристина на секунду замерла с вешалкой в руке. Рубашка на ней была та самая, которую Витя подарил ей на Новый год. Дорогая, брендовая. Купленная, конечно же, на деньги, сэкономленные на аренде.
— Я готова есть пустую гречку, Витя, — тихо ответила она, не оборачиваясь. — Зато я буду знать, что эту гречку купила я, сварила я, и никто не придет проверять, правильно ли я помыла кастрюлю после неё. Ты меряешь всё деньгами. Ты продал наш комфорт за квадратные метры.
— Я не продал, я обеспечил! — рявкнул он, отлипая от косяка и делая шаг в комнату. — Ты живешь в центре! У тебя метро в двух минутах! У нас посудомойка, кондиционер в каждой комнате, ортопедический матрас за сто тысяч! Ты думаешь, на съемной хате у тебя будет такой матрас? Там будет продавленный диван с клопами и соседи-алкоголики. Вот тогда ты завоешь.
— А здесь у меня сосед — ты, — Кристина бросила рубашку в чемодан. — И ты хуже алкоголика, Витя. Алкоголик хотя бы честен в своей болезни. А ты болен зависимостью от мамочки, но строишь из себя хозяина жизни. Ты говоришь про матрас? Да плевать мне на этот матрас! Я на нем спать не могу, потому что знаю, что твоя мать выбирала его жесткость!
Витя подошел ближе, нависая над ней. Его лицо покраснело. Он ненавидел, когда она тыкала его носом в очевидное. Ему нравилось считать себя добытчиком, хотя по факту он был лишь смотрителем материнского музея.
— Ты неблагодарная стерва, — выплюнул он. — Мы десять лет живем как у Христа за пазухой. Я машину поменял два раза. Мы в Турции были, в Эмиратах. Ты ходишь в фитнес-клуб премиум-класса. Это всё — благодаря тому, что мы не платим дяде чужому! Это экономика, дура! Простая арифметика!
— Экономика унижения, — Кристина резко выпрямилась, оказавшись с ним лицом к лицу. — Ты прав, это арифметика. Давай посчитаем. Десять лет. Умножь это на каждый визит твоей матери без звонка. На каждую переставленную банку. На каждое замечание, что я плохо глажу твои рубашки. На каждый раз, когда ты молчал, пока она называла меня «бесрукой». Сколько это стоит, Витя? Какова цена моего самоуважения? Тридцать тысяч в месяц? Пятьдесят? Я заплатила сполна. Я банкрот в этом браке.
— Ой, какие мы гордые, — Витя скривился, изображая аплодисменты. — Самоуважение у неё проснулось. А где было твоё самоуважение, когда ты на моей машине на работу ездила? Или когда мать тебе шубу на день рождения подарила? Что-то ты тогда не морщилась.
— Шубу, которую она выбрала сама и заставила меня носить, потому что «в пуховике я позорю семью»? — Кристина метнулась к дальнему углу шкафа, вытащила объемный чехол и швырнула его к ногам мужа. — Забирай. И машину забирай. И кольцо это, которое она выбирала, тоже забирай.
Она сдернула с пальца обручальное кольцо и положила его на комод. Звон золота о дерево был едва слышен, но для Вити он прозвучал как пощечина. Он посмотрел на кольцо, потом на жену, и в его глазах появился холодный, злой блеск. Он понял, что она не шутит. И это взбесило его окончательно. Не потому, что он терял любимую женщину, а потому, что терял удобную функцию, которая вдруг обрела голос.
— Ну и вали, — процедил он сквозь зубы. — Вали на все четыре стороны. Только учти: назад дороги не будет. Я замки сменю завтра же. И не надейся, что я буду бегать за тобой с букетами. Ты сама выбрала нищету.
— Я выбрала свободу, Витя. А нищета — это то, что останется у тебя здесь, в этой золотой клетке. Духовная нищета.
Кристина вернулась к чемодану. Она паковала вещи быстро, жестко, утрамбовывая одежду кулаками. Ей хотелось забрать всё, что напоминало о ней самой, о той Кристине, которая еще умела смеяться и мечтать, до того как превратилась в тень Тамары Игоревны.
— И ноутбук оставь, — вдруг сказал Витя, глядя, как она тянется к столу. — Мы его покупали с моей премии. Это общая собственность, а значит — моя, раз ты уходишь.
Кристина замерла. Она посмотрела на старенький лэптоп, на котором хранились все её рабочие файлы и фотографии.
— Он мне нужен для работы, — спокойно сказала она.
— А мне плевать, — Витя ухмыльнулся, чувствуя, что нашел болевую точку. — Хочешь уходить — уходи с голой жопой, как пришла. Ты же гордая. Заработай на новый. Или у мамочки моей попроси, может, подаст на бедность.
Кристина медленно убрала руку от ноутбука. Она выпрямилась и посмотрела на мужа так, словно видела его впервые. В этом взгляде не было ненависти, только безграничное презрение.
— Подавись им, — тихо сказала она. — Если это цена, которую я должна заплатить за выход отсюда, я плачу.
Она застегнула молнию на чемодане. Звук замка разрезал тишину, ставя точку в их разговоре. Но воздух в комнате был наэлектризован так, что казалось, сейчас полетят искры. И в этот момент в прихожей раздался звук поворачиваемого ключа.
Оба замерли. Этот звук они знали слишком хорошо. Металлический скрежет, потом мягкий щелчок и уверенный поворот ручки.
— Дети, вы дома? — раздался из коридора бодрый, властный голос Тамары Игоревны. — Я тут подумала, что шторы в спальне нужно постирать, они пыль собирают.
Кристина закрыла глаза и горько усмехнулась. Витя побледнел, мгновенно растеряв всю свою спесь. Сценарий вечера переписывался на ходу, превращаясь из драмы в фарс.
— А что здесь происходит? — Тамара Игоревна остановилась в дверях спальни, держа в руках объемный пакет, из которого торчала пачка стирального порошок. Она не выглядела удивленной или испуганной. Её взгляд, цепкий и оценивающий, мгновенно просканировал пространство: открытый шкаф, разбросанные вещи на кровати, чемодан на полу и красное от злости лицо сына.
Она вошла в комнату так, как входила всегда — по-хозяйски, не спрашивая разрешения, заполняя собой всё пространство. От неё пахло холодной улицей и теми самыми духами «Красная Москва», которые она считала признаком элегантности, а Кристина — химическим оружием. Тамара Игоревна аккуратно поставила пакет на комод, прямо рядом с обручальным кольцом, которое Кристина сняла минуту назад, и медленно расстегнула пуговицы пальто.
— Мам, тут у нас концерт по заявкам, — Витя мгновенно сменил позу. Из агрессивного, уверенного в себе мужика он за долю секунды превратился в обиженного мальчика, ищущего защиты у старшего. Плечи его опустились, голос стал заискивающим. — Кристина решила, что ей с нами плохо живется. Вещи собирает. Говорит, на съемную квартиру поедет, независимость искать.
— Вот как? — свекровь даже не посмотрела на невестку. Она подошла к чемодану, словно это была корзина с грязным бельем, и брезгливо ткнула носком сапога в торчащий рукав свитера. — Независимость — это хорошо. Только независимость, деточка, стоит денег. А у тебя их, насколько я знаю, не густо. Или ты думаешь, что Витя будет спонсировать твои капризы?
Кристина молча продолжала укладывать джинсы. Её руки двигались механически, но внутри всё сжалось в тугой комок. Она наблюдала за этой сценой словно со стороны: вот муж, который только что орал на неё, теперь стоит, поджав хвост, и кивает в такт каждому слову матери. Вот свекровь, которая даже в момент распада семьи думает не о чувствах, а о материальном ущербе.
— Я ничего не прошу у твоего сына, Тамара Игоревна, — холодно ответила Кристина, не поднимая глаз. — И у тебя тоже. Я забираю только свои личные вещи. То, что купила на свои деньги.
— Личные? — Тамара Игоревна хмыкнула и, не снимая сапог, прошла к кровати. Она бесцеремонно взяла в руки стопку футболок, которые Кристина приготовила к упаковке. — А ну-ка, дай посмотрю. Витя, ты проверил, что она там насобирала? А то знаю я этих «независимых». Сначала гордо уходят, а потом выясняется, что половина сервиза пропала и постельное белье, которое я вам на годовщину дарила.
— Мам, я ей сказал ноут оставить, — тут же вклинился Витя, желая выслужиться. — Она хотела его забрать, но я пресек.
— Правильно, — кивнула свекровь, перебирая пальцами ткань футболки, проверяя качество, будто на рынке. — Ноутбук денег стоит. А вот это… — она вытянула из стопки шелковый халат. — Это, милочка, положи на место. Этот халат я привезла из Китая три года назад. Он денег стоит. Ты его не покупала.
Кристина выпрямилась. Внутри неё поднялась горячая волна, но не гнева, а какого-то ледяного прозрения. Она смотрела на двух людей перед собой и видела их истинную сущность. Они были одним целым — двуглавым драконом, охраняющим свои сокровища в виде старых тряпок и квадратных метров.
— Забирайте, — Кристина вырвала халат из рук свекрови и швырнула его на кровать. Шелк скользнул по покрывалу. — Мне не нужны ваши подачки. Я не хочу, чтобы хоть одна нитка в моем новом доме напоминала о вас.
— Ишь ты, какая нервная, — Тамара Игоревна покачала головой, ничуть не смутившись. Она подошла к открытому чемодану и, не спрашивая разрешения, начала ворошить уже уложенные вещи. — А полотенца? Витя, посмотри, там нет синих махровых? Я их из Турции везла, они дорогие.
Кристина стояла и смотрела, как чужие руки — руки, которые она ненавидела всей душой — роются в её белье, переворачивают её жизнь, оценивают её прошлое. Это был сюрреализм. Женщина в уличном пальто проводила обыск в чемодане невестки, а муж стоял рядом и одобрительно кивал, словно так и должно быть.
— Там нет твоих полотенец, — тихо сказала Кристина. — Там только моя одежда. Можешь хоть с металлоискателем проверить.
— Я проверю, не сомневайся, — пробурчала Тамара Игоревна, вытаскивая со дна чемодана косметичку. — А это что? Кремы? Дорогие, поди. На Витины деньги купленные?
— Это подарок от коллег, — Кристина шагнула вперед и перехватила руку свекрови. Её пальцы сомкнулись на запястье Тамары Игоревны жестко, до побеления костяшек. — Не трогай. Это моё. Убери свои руки от моих вещей.
В комнате повисла тишина. Тамара Игоревна замерла, не ожидая отпора. Она привыкла, что Кристина молчит, терпит, улыбается через силу. Но сейчас перед ней стояла чужая женщина с ледяными глазами.
— Витя! — взвизгнула свекровь, выдергивая руку. — Ты видел?! Она меня ударила! Она на мать руку подняла! В моем собственном доме!
Витя тут же встрепенулся. Ему нужен был повод, чтобы оправдать свою низость, и он его получил.
— Ты совсем страх потеряла? — он подскочил к Кристине, толкнул её в плечо. Не сильно, но унизительно. — Не смей трогать мать! Ты здесь никто, поняла? Ты здесь гостья, которую терпели из жалости! А ну отошла от чемодана! Мама сейчас всё проверит, и если хоть одна чайная ложка пропадет, я на тебя заявление напишу!
Кристина отступила на шаг, потирая плечо. Она смотрела на мужа и не узнавала его. Десять лет жизни. Десять лет она делила с ним постель, готовила ему завтраки, лечила его простуды. И всё это время рядом с ней жил не мужчина, а сторожевой пес своей матери, готовый перегрызть глотку любому, кто посягнет на хозяйское добро.
— Проверяйте, — сказала она спокойно, чувствуя, как внутри умирает последняя капля жалости к этим людям. — Ройтесь. Вытряхивайте всё на пол. Можете даже карманы мне вывернуть. Пусть это будет вашим последним развлечением. Наслаждайтесь своей властью, пока можете. Потому что через час меня здесь не будет, и вам останется только грызть друг друга.
Тамара Игоревна, почуяв слабину, с удвоенной энергией принялась вытряхивать содержимое чемодана на пол.
— Конечно, проверим, — приговаривала она, отбрасывая в сторону белье Кристины, словно мусор. — Витя, не стой столбом, смотри внимательно. Вдруг она столовое серебро в колготки замотала? Знаю я этих тихонь. В тихом омуте черти водятся. А я говорила тебе, сынок, не пара она нам. Не пара. Голодрамка с амбициями.
Витя подошел ближе и начал носком ноги разгребать кучу вещей на полу.
— Да, мам, ты была права, — буркнул он, стараясь не смотреть на Кристину. — Надо было сразу её гнать. Столько лет коту под хвост.
Кристина стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на этот спектакль. Ей было не больно. Ей было смешно. Она видела двух мелочных, испуганных людей, которые пытались заполнить свою внутреннюю пустоту старыми тряпками и контролем. В этот момент она поняла: она не теряет дом. Она выбирается из тюрьмы.
— Вы закончили ревизию? — спросила она, когда чемодан опустел. — Я могу собрать свои трусы, или они тоже являются стратегическим запасом вашей семьи?
— Собирай, — милостиво кивнула Тамара Игоревна, вытирая руки о пальто, словно испачкалась. — Вроде ничего нашего нет. Но я потом еще раз квартиру проверю, когда ты уйдешь. Мало ли.
Кристина опустилась на колени и начала снова складывать вещи. Она делала это молча, под пристальными взглядами двух надзирателей. В этой позе, на коленях, она должна была выглядеть униженной. Но почему-то униженными выглядели они — стоящие над ней, в своей дорогой квартире, наполненной злобой и подозрением.
Щелчок замка молнии на чемодане прозвучал как финальный аккорд в затянувшейся симфонии их брака. Кристина поднялась с колен, отряхнула джинсы и окинула взглядом прихожую. Здесь, в этом узком коридоре, обклеенном дорогими обоями, которые выбирала, разумеется, Тамара Игоревна, сейчас было тесно от ненависти. Воздух спертый, тяжелый, пропитанный ядом невысказанных обид, которые наконец-то вырвались наружу.
Витя стоял, прислонившись к косяку двери в ванную. Его лицо перекосило от злорадной ухмылки, за которой он прятал страх и уязвленное самолюбие. Он чувствовал себя победителем — ведь квартира осталась при нем, мама рядом, а «эта» уходит в никуда.
— Ключи на тумбочку, — сухо скомандовала Тамара Игоревна. Она уже успокоилась после «обыска» и теперь стояла, скрестив руки на груди, всем своим видом изображая оскорбленную добродетель. — И от почтового ящика тоже. Не хватало еще, чтобы ты потом по ночам шастала и письма наши читала.
Кристина молча достала связку из кармана пальто. Металл холодил ладонь. Десять лет она носила эти ключи, боясь их потерять, боясь лишний раз ими воспользоваться, чтобы не разбудить «хозяев». Она разжала пальцы, и связка с глухим звоном упала на лакированную поверхность тумбочки, рядом с вазочкой для мелочи.
— Не переживайте, Тамара Игоревна, — голос Кристины был ровным, лишенным эмоций. — Ваши письма мне не интересны. Как и ваша жизнь. Я возвращаю вам полный комплект: ключи, квартиру и вашего сына. Пользуйтесь на здоровье. Только инструкцию по эксплуатации не потеряйте, он у вас капризный, когда голодный.
— Ты смотри, какая мышь заговорила! — взвился Витя. Его лицо пошло красными пятнами. — Да кому ты нужна, кроме меня? Тридцать два года, ни кола, ни двора, детей нет. Ты думаешь, тебя там очередь ждет? Да ты через неделю завоешь в своей конуре и приползешь проситься обратно, только я уже замок сменю! Ты — пустое место, Кристина. Ноль без палочки.
Кристина спокойно надела пальто, поправила воротник. Ей не хотелось плакать. Ей не хотелось кричать. Она смотрела на мужа и видела перед собой не мужчину, а рыхлого, стареющего мальчика, который так и не смог перерезать пуповину.
— Знаешь, Витя, — она взялась за ручку чемодана, чувствуя приятную тяжесть в руке. — Я, может, и ноль. Но я хотя бы свободный ноль. А ты — всего лишь приложение к маминой юбке. Ты говоришь, что я никто? А кто ты без этой квартиры? Кто ты без маминых котлет и маминых решений? Ты — паразит, который живет в симбиозе с носителем.
— Заткнись! — заорал он, делая шаг к ней. — Вали отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было!
— Конечно, уйду, — Кристина улыбнулась, и эта улыбка была страшнее любых оскорблений. В ней была жалость. — Я уйду. А вы останетесь. Вдвоем. В этой идеальной квартире, где нельзя переставлять чашки. Вы ведь идеальная пара, правда? Тебе не нужна жена, Витя. Тебе нужна вторая мама, которую можно трахать. Но это, к сожалению, запрещено законом, поэтому ты ищешь замену.
— Ах ты дрянь! — Тамара Игоревна задохнулась от возмущения, хватаясь за сердце. — Как ты смеешь?! В моем доме! Витя, вышвырни её!
— Вон!!! — взревел Витя, распахивая входную дверь. — Вон пошла, тварь!
Кристина выкатила чемодан на лестничную площадку. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, но он показался ей слаще самого дорогого парфюма. Она обернулась. В дверном проеме стояли двое: мужчина с перекошенным от злобы лицом и пожилая женщина, победно поджавшая губы. Они выглядели как уродливое, двухголовое существо, охраняющее свою пещеру.
— Прощайте, — сказала Кристина тихо. — И совет вам да любовь. Не переубивайте друг друга, когда поймете, что винить в своих бедах больше некого.
— Чтоб ты сдохла под забором! — крикнула ей вслед свекровь.
— Найдешь себе бомжа и будешь с ним по помойкам лазить! Это твой уровень! — добавил Витя, брызгая слюной.
Кристина не ответила. Она нажала кнопку лифта. Двери кабины открылись мягко и бесшумно. Она вошла внутрь, развернулась и встретилась взглядом с мужем в последний раз. Витя стоял в проеме, красный, потный, жалкий. Он хотел что-то еще крикнуть, унизить, растоптать, чтобы заглушить тоскливое чувство потери удобной игрушки, но двери лифта начали смыкаться.
Последнее, что она увидела перед тем, как металл отрезал её от прошлой жизни — это рука Тамары Игоревны, которая легла на плечо сына. Хозяйка вернула свою собственность. Круг замкнулся.
Лифт поехал вниз, унося Кристину в неизвестность. В кармане вибрировал телефон — приходили уведомления о списании денег за такси. У неё не было плана, не было лишних денег, и впереди была ночь в дешевом отеле. Но впервые за десять лет она чувствовала, что дышит полной грудью. Она ехала в пустоту, но эта пустота принадлежала только ей. А наверху, в «элитной» трешке, начинался настоящий ад, в котором двум паукам в одной банке предстояло выяснить, кто из них кого сожрет первым, когда исчезнет общая жертва…
