— Это просто невыносимо…
Запах в квартире стоял такой, словно здесь ночевал табор вокзальных бомжей. Едкий, кислый дух дешевого табака «Прима» въелся, казалось, в саму структуру обоев, в шторы, в одежду, висящую в прихожей. Таня стояла на коленях перед диваном, сжимая в руке влажную губку, от которой несло химической отдушкой «Альпийская свежесть». Смесь этих двух запахов — табачной гари и лимонного ароматизатора — вызывала тошноту.
Новый диван цвета «пыльная роза», их с Пашей гордость, купленный всего месяц назад в кредит, был испорчен. Безвозвратно. На нежной велюровой обивке, прямо посередине сиденья, зияла черная, оплавленная по краям дыра размером с пятирублевую монету. Вокруг неё серым ореолом расплылось пятно от пепла, который пытались грубо затереть пальцем, лишь глубже вбивая грязь в ткань.
Входная дверь распахнулась с грохотом, от которого задребезжали стекла в межкомнатных дверях. В коридор ввалился Паша. Он был еще в рабочей куртке, расстегнутой на груди, лицо красное от холода и усталости.
— Бать, ты дома? Я пива взял! — крикнул он с порога, скидывая ботинки и даже не ставя их ровно. Один ботинок перевернулся, оставив на плитке грязный развод.
Таня медленно поднялась с колен. Губка в её руке была черной.
— Отца нет, — сказала она ровным, глухим голосом. — Я попросила его уйти.
Паша замер на полпути к кухне. Пакет с пивом в его руке звякнул. Он медленно повернул голову, словно не расслышал или не поверил своим ушам. В его глазах, обычно спокойных, начало разгораться нехорошее, мутное пламя.
— Чего ты сделала? — переспросил он, делая шаг в гостиную.
— Я выгнала твоего отца, Паша. Посмотри сюда.
Она указала губкой на прожженную дыру. Паша посмотрел. На секунду его взгляд задержался на испорченной мебели, но никакой жалости или понимания в нем не мелькнуло. Наоборот, его лицо перекосило от ярости. Он швырнул пакет с пивом на кресло, банки покатились по обивке.
— Ты выставила моего отца из-за того, что он курил в зале?! Ты нормальная?! Батя всю жизнь курит, он не может на балкон бегать, у него ноги болят! Провоняло тебе?! Проветришь! Это мой отец, он этот дом строил! Беги догоняй его, пока он на остановку не ушел! Целуй руки и проси вернуться! Для меня слово отца — закон, а твое мнение — пыль!
— Он не просто курил, он стряхивал пепел на пол! — Таня повысила голос, перекрикивая мужа. — Я три раза попросила его выйти! Три раза, Паша! Он посмотрел мне в глаза, ухмыльнулся и затушил бычок об обивку! Это не случайность, это свинство!
Паша подскочил к ней вплотную. От него несло потом и агрессией. Он навис над женой, сжимая кулаки, и Таня впервые за пять лет брака почувствовала реальную физическую угрозу. Но отступать она не собиралась.
— Это мой отец, он этот дом строил, я тебе сказал! — брызгал слюной муж. — Беги догоняй его, пока он на остановку не ушел! Целуй руки и проси вернуться! Для меня слово отца — закон, а твое мнение — пыль! – повторил он, с ненавистью глядя на жену.
— Этот дом строили строители, а ипотеку платим мы! — отрезала Таня. — И этот диван выбирала я. Твой отец ведет себя здесь как барин в хлеву. Я не нанималась обслуживать хама, который портит мои вещи.
— Твои вещи?! — Паша схватил с журнального столика пульт от телевизора и с размаху швырнул его в стену. Пластик разлетелся на куски, батарейки покатились по полу. — Здесь нет ничего твоего! Здесь всё — наше! А значит, и батиного! Ты кто такая, чтобы указывать мужику, где ему курить? Он мне жизнь дал! А ты мне только мозг выносишь из-за какой-то тряпки!
Он схватил Таню за плечо и грубо толкнул в сторону окна.
— Вон, смотри! Вон он идет! — ткнул он пальцем в стекло. — Старый человек, по морозу, из-за какой-то истерички! Если с ним что-то случится, я тебя урою, поняла?
Таня отшатнулась, сбрасывая его руку. На плече горело место захвата. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, образовался холодный, тяжелый ком. Это был конец. Не просто ссора, а точка невозврата. Паша только что четко расставил приоритеты: комфорт его отца, даже самый уродливый и разрушительный, был для него важнее, чем уважение к жене и их общий дом.
— Я никуда не побегу, — твердо сказала она, глядя мужу прямо в бешеные глаза. — И руки целовать никому не буду. Если тебе нравится жить в свинарнике — живи. Но без меня.
— Ах так? — Паша зло рассмеялся. Смех был лающий, страшный. — Без тебя? Да кому ты нужна? Ты думаешь, я тебя держать буду? Да я сейчас батю приведу, и он будет курить там, где захочет. Хоть посреди стола костер разведет! И ты слова не скажешь!
Он развернулся на пятках, оставляя на ковре грязные следы, и рванул в коридор.
— Если батя не вернется, ты тоже можешь вещи собирать! — проорал он уже из прихожей. — И молись, чтобы он на тебя зла не держал!
Входная дверь хлопнула с такой силой, что со стены в коридоре упала картина в дешевой рамке. Стекло треснуло.
Таня осталась стоять посреди комнаты. В тишине слышалось только тиканье часов и гул машин за окном. Она посмотрела на свои руки — они были в саже от губки. Потом перевела взгляд на диван. Дыра смотрела на неё как черный, немигающий глаз.
Это было не просто пятно. Это была воронка, в которую только что с свистом улетело всё: доверие, уют, планы на будущее. Паша побежал за отцом. Он сейчас будет извиняться перед ним за «глупую бабу», уговаривать вернуться, обещать, что дома его ждет почет и уважение. И они вернутся. Вдвоем. Победителями.
Таня медленно выдохнула. Она не плакала. Слез не было, была только сухая, колючая злость. Она пошла на кухню, открыла шкафчик под раковиной и достала большой мусорный пакет. Не для своих вещей.
— Ну что ж, Паша, — сказала она в пустоту прокуренной квартиры. — Хочешь войну? Ты её получишь. Слово отца для тебя закон? Посмотрим, как ты запоешь, когда этот закон начнет работать против тебя.
Она вернулась в зал и швырнула пакет на пол. Времени было мало. Минут двадцать, пока они дойдут до остановки и вернутся обратно. Этого хватит, чтобы подготовить встречу. Такую встречу, которую они оба не забудут.
Прошло не больше двадцати минут, когда в замке зловеще скрежетнул ключ. Таня даже не пошевелилась. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на серый двор, где ветер гонял по асфальту обрывки газет. Внутри неё звенела туго натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.
Дверь распахнулась настежь, впуская в квартиру холодный подъездный сквозняк. Первым вошел Паша, красный, запыхавшийся, поддерживающий под локоть своего отца так бережно, словно нес хрустальную вазу, а не крепкого шестидесятилетнего мужика. Семен Петрович, свекор, вошел следом, тяжело опираясь на трость, которой в обычной жизни пользовался скорее для солидности, чем по нужде.
— Проходи, бать, проходи, — суетился Паша, стряхивая несуществующие пылинки с плеча отца. — Ты садись, сейчас я тебе чаю налью, горячего. Согреешься.
Семен Петрович не стал разуваться. Он демонстративно, шаркая грязными ботинками с рифленой подошвой, в которых застряла уличная слякоть и мелкие камни, прошел прямо по светлому ламинату в коридоре. Глухой стук его каблуков отдавался в висках Тани как удары молотка. Он остановился в дверном проеме гостиной, окинул невестку тяжелым, исподлобья, взглядом и громко, театрально закашлялся.
— Видишь, до чего человека довела? — рявкнул Паша, поворачиваясь к жене. В его глазах не было ни капли раскаяния, только торжество победителя, вернувшего «справедливость» в дом. — Он на ветру стоял, ждал автобус! У него бронхит хронический!
— У него совести хронически нет, — холодно ответила Таня, глядя, как с ботинок свекра на пол стекает мутная жижа. — Почему он в обуви прошел? Я только вчера полы мыла.
Семен Петрович скривил губы в усмешке, обнажив желтые от табака зубы. Он нарочно сделал еще шаг вперед, заступая на ковер.
— А я, Танюша, старый человек, мне нагибаться тяжело шнурки развязывать, — прохрипел он, наслаждаясь моментом. — Спину прихватило, пока я там на лавке мерз, куда ты меня выгнала. Не обессудь уж.
— Не слушай её, бать! — перебил Паша, подлетая к отцу и подставляя ему стул, но свекор отмахнулся. — Ты в своем доме! Ходи где хочешь и как хочешь! А ты, — он ткнул пальцем в сторону кухни, обращаясь к Тане, — метнулась быстро и сообразила поесть. И чай. Крепкий, с лимоном. И чтобы через минуту передо мной стояла и извинялась. В ноги кланяйся, что он вообще согласился вернуться!
Таня посмотрела на мужа как на умалишенного. Этот человек, с которым она делила постель и планы на будущее, сейчас превратился в лакея при самодуре-отце. Он был жалок в своем стремлении выслужиться, но при этом опасен.
— Я не буду готовить, — отчеканила она. — И извиняться не буду. Он испортил вещь, за которую мы еще год платить будем. Посмотри на диван, Паша. Дыра никуда не делась.
— Да сдался мне твой диван! — взревел Паша. Лицо его пошло багровыми пятнами. — Ты что, не поняла? Я хозяин в этом доме! Мой отец — гость! Самый дорогой гость! А ты ведешь себя как крыса тыловая, копейки считаешь!
Он схватил с пола большую спортивную сумку отца, грязную, потертую, стоявшую в луже у порога, и с размаху швырнул её на диван. Тяжелая сумка с глухим звуком приземлилась на чистую, нетронутую часть обивки, рядом с прожженной дырой. Грязь с днища сумки мгновенно впечаталась в нежный велюр.
— Вот! — заорал Паша, торжествующе глядя на жену. — Вот тебе! Теперь весь диван грязный! Довольна? Теперь не жалко? Раз ты из-за пятна удавиться готова, так я тебе повод дам!
Семен Петрович одобрительно хмыкнул, доставая из кармана мятую пачку «Примы». Он неспешно вытащил сигарету, постучал ею по ногтю и, не сводя глаз с невестки, чиркнул спичкой.
— Правильно, сынок, — прокаркал он, выпуская струю едкого дыма прямо в центр комнаты. — Бабу учить надо. А то распустились нынче, ишь, цацы какие. Мы в свое время на телогрейках спали и не жаловались, а им диваны подавай заграничные.
Таня смотрела, как пепел с сигареты свекра падает на тот самый ковер, который она пылесосила утром. Смотрела на грязную сумку, лежащую на её любимом диване. Смотрела на мужа, который стоял руки в боки, ожидая её капитуляции.
Внутри что-то щелкнуло и окончательно сломалось. Страх исчез. Исчезла и надежда. Осталась только брезгливость. Она поняла, что перед ней не семья. Перед ней — оккупанты. Варвары, захватившие её территорию и гадящие просто потому, что могут.
— Чай, я сказал! — гаркнул Паша, видя, что жена не двигается с места. — Ты оглохла?
— Я слышу, — тихо произнесла Таня. Голос её был спокойным, страшным в своем спокойствии. — Я всё прекрасно слышу, Паша. И вижу тоже прекрасно.
Она медленно прошла мимо них на кухню. Паша самодовольно ухмыльнулся отцу.
— Вот видишь, бать, главное — кулаком по столу стукнуть. Сразу шелковая стала. Щас накроет, посидим, отметим встречу.
— Строже надо, Пашка, строже, — наставительно произнес Семен Петрович, стряхивая пепел прямо на пол, рядом со своими грязными ботинками. — Баба она страх должна чувствовать. Иначе на шею сядет.
Они не видели лица Тани. Она стояла на кухне, но не включала чайник. Она смотрела на ножи, висящие на магнитном держателе. Нет, это слишком просто. И уголовно наказуемо. Ей нужно было другое оружие. То, что ударит больнее ножа. Она открыла шкафчик, где Паша хранил свою «заначку» — коробку с дорогим коллекционным виски, который ему подарили на работе и который он берег на особый случай.
— Особый случай настал, — прошептала она, беря тяжелую бутылку за горлышко. — Вы хотели праздник? Я вам устрою такой праздник, что тошно станет.
В гостиной продолжал разглагольствовать свекор, поучая сына жизни, а дым от его сигареты уже плотным слоем висел под потолком, превращая уютную квартиру в прокуренный притон. Война перешла в активную фазу.
Таня вернулась в комнату без чая и без извинений. В руках у неё ничего не было, даже той бутылки, которую она секунду назад сжимала в ярости. Она оставила её на столешнице, решив, что алкоголь — слишком дорогой подарок для людей, которые превратили её жизнь в ад за один вечер.
В гостиной стоял густой, сизый туман. Семен Петрович, развалившись на испорченном диване как падишах, уже прикуривал вторую сигарету от окурка первой. Пепельницы не было — он стряхивал пепел прямо в свою пустую чашку из-под кофе, которую Таня не успела убрать утром, а промахиваясь, сыпал серую труху на ковер.
— Где чай? — рявкнул Паша, увидев пустые руки жены. Он стоял у окна, нервно барабаня пальцами по подоконнику, взвинченный до предела собственным криком и желанием угодить отцу.
— В магазине, — спокойно ответила Таня. Она подошла к дивану и протянула руку к пачке «Примы», лежащей на подлокотнике. — Убери сигареты. Здесь не курят.
Семен Петрович накрыл пачку своей широкой, узловатой ладонью с траурными каймой грязи под ногтями. Он поднял на невестку мутные, насмешливые глаза.
— Ишь, командирша нашлась, — прохрипел он, выпустив дым ей в лицо. — Пашка, ты погляди, она у тебя совсем берегов не видит. Я гость, а она мне условия ставит. В моем доме баба знала свое место — у печи.
Таня дернулась, чтобы выхватить дымящийся окурок из его рта, но не успела. Паша подскочил к ней в одно мгновение. Его пальцы стальными клещами сомкнулись на её запястье, больно выкручивая руку назад.
— Не трогай отца! — зашипел он ей в ухо, брызгая слюной. — Ты совсем сдурела? Я тебе сказал: его слово здесь — закон! А ты кто такая? Приживалка! Ты думаешь, если ипотеку пополам платим, то права качать можешь? Да я больше зарабатываю! Я мужик!
Он толкнул её так сильно, что Таня отлетела к стене, больно ударившись плечом о дверной косяк.
— Твой вклад в этот дом — пыль! — орал Паша, распаляясь всё больше. Его лицо исказилось, став чужим и уродливым. — Батя меня вырастил, он мне жизнь дал! А ты что дала? Только нытье и претензии? «Не кури», «не сори», «разуйся»… Достала!
Семен Петрович одобрительно хмыкнул, наблюдая за сценой с нескрываемым удовольствием. Ему нравилось это шоу. Нравилось, как сын унижает жену ради него. Это тешило его самолюбие, заставляло чувствовать себя главой клана.
— Правильно, сынок, — подлил он масла в огонь. — Учи её. А то я смотрю, тесновато мне тут у вас. Вещей бабских много, а отцу и сумку поставить негде. Вон, в ванной, полки ломятся от склянок, а мою бритву положить некуда.
Паша замер, тяжело дыша. Слова отца упали на благодатную почву. Он обвел безумным взглядом комнату, словно ища подтверждение словам старика.
— Точно, бать, — выдохнул он. — Тесно. Слишком много её барахла. Сейчас исправим.
Он рванул в ванную комнату. Таня, потирая ушибленное плечо, бросилась за ним, но остановилась в дверях, не веря своим глазам.
Паша с остервенением сгребал с полок её косметику. Дорогие кремы, шампуни, маски для лица, которые она подбирала месяцами, духи, подаренные подругами, — всё это летело в коридор. Пластиковые флаконы с грохотом ударялись о плитку, стеклянные баночки разбивались, растекаясь ароматными лужами по грязному полу.
— Это что такое? — орал он, швыряя в стену тюбик с зубной пастой. — Зачем тебе столько? Бате полка нужна! Он пожилой человек, ему удобно должно быть! А ты свои мазилки в коробке держать будешь, под ванной!
— Паша, остановись! — крикнула Таня, чувствуя, как внутри всё холодеет. Это было уже не просто хамство. Это было уничтожение её территории, стирание её присутствия в собственном доме.
— Заткнись! — он вышвырнул в коридор её фен, и тот с хрустом треснул, ударившись о косяк. — Я здесь хозяин! Я решаю, где чьи вещи лежат! Батя, иди сюда! Смотри, я тебе полку освободил! Ставь свои приборы, мойся, брейся, чувствуй себя как дома!
Семен Петрович, тяжело опираясь на палку, приковылял к ванной. Он перешагнул через разбитый флакон дорогих духов, даже не посмотрев вниз, и с ухмылкой поставил на освободившуюся полку свой старый, облезлый помазок и кусок хозяйственного мыла.
— Вот это дело, — крякнул он. — А то развели тут… аптеку. Мужиком в доме пахнуть должно, а не розами.
Таня стояла в коридоре, глядя на груду своих разбитых вещей. Аромат французских духов смешивался с запахом хозяйственного мыла и табака, создавая тошнотворную смесь. Паша вышел из ванной, вытирая руки о штаны, словно только что сделал грязную, но необходимую работу. Он посмотрел на жену взглядом, полным презрения.
— Убрала это всё, — кивнул он на пол. — Живо. Чтобы через пять минут чисто было. И бате полотенце дай. Чистое. А сама можешь хоть на коврике спать, мне плевать. Ты сегодня показала, кто ты есть.
Он вернулся в гостиную, где его отец уже снова усаживался на диван, по-хозяйски закидывая ноги в грязных носках на журнальный столик.
Таня не двигалась. Она смотрела на лужу крема на полу, в которой отражалась лампочка. В её голове звенела тишина, та самая, которая наступает после взрыва, когда контузия еще не прошла, но осознание катастрофы уже накрывает с головой.
Она не стала ничего убирать. Она медленно перешагнула через разбитое стекло и пошла в спальню. Там, на прикроватной тумбочке, лежал её ноутбук и документы. Но ей нужно было не это.
Её взгляд упал на полку, где стояла коллекция виниловых пластинок Паши. Его гордость. Его страсть. Редкие издания, которые он собирал годами, сдувая с них пылинки. Он запрещал ей даже дышать в их сторону. «Это святое», — говорил он.
«Святое», — эхом отозвалось в голове Тани.
В соседней комнате Паша громко смеялся над какой-то шуткой отца, и этот смех окончательно развеял последние сомнения. Они думали, что сломали её. Думали, что она сейчас будет ползать по полу, собирая осколки своей жизни, и плакать.
Ошибались.
Таня вышла из спальни. Её лицо было белым, как мел, но руки больше не дрожали. Она прошла мимо ванной, мимо кухни, прямо к входной двери. Щелкнула замком, закрывая его на все обороты изнутри, и спрятала ключ в карман джинсов.
Теперь никто не уйдет. И никто не войдет.
Она вернулась в гостиную. Мужчины даже не повернули голов, занятые обсуждением того, какая Таня «непутевая баба».
— Паша, — позвала она тихо.
Он лениво повернулся, держа в руке банку пива, которую всё-таки открыл.
— Чего тебе? Убрала?
— Нет. Я пришла сказать, что ты прав. Вещи — это просто вещи. Пыль. Главное — это люди, да? Слово отца — закон?
Паша нахмурился, не понимая её тона. В её голосе не было покорности. Там было что-то другое. Что-то, от чего у него по спине пробежал холодок.
— Ну да, — неуверенно буркнул он. — Дошло наконец?
— Дошло, — кивнула Таня. — Сейчас я тебе покажу, как хорошо я усвоила урок.
Она развернулась и пошла обратно в спальню, но не закрыла дверь. Через секунду оттуда раздался звук, от которого Паша выронил банку с пивом. Звук разрываемого картона и треск ломающегося винила.
Звук ломающегося винила был похож на сухой выстрел, эхом отразившийся от пустых стен коридора. Паша замер, не донеся банку пива до рта. Пена перелилась через край, стекая по его пальцам на джинсы, но он этого даже не заметил. В его глазах метнулся животный ужас — такой бывает у человека, который видит, как горит его дом.
— Ты что творишь, сука?! — взвыл он не своим, тонким от страха голосом и бросился в спальню, сбивая по пути углы.
Картина, которая открылась ему в комнате, была страшнее любого кошмара. Таня сидела на полу, скрестив ноги по-турецки. Вокруг неё, словно черные лепестки мертвых цветов, валялись осколки пластинок. В руках она держала конверт от редкого издания «Pink Floyd» — того самого, за которым Паша гонялся полгода и отдал половину зарплаты. Она не рвала его в истерике, нет. Она методично, глядя мужу прямо в глаза, перегнула пластинку через колено.
Сухой, тошный треск. Две половинки черного круга упали на ковролин.
— Нет! Нет! — Паша рухнул на колени, пытаясь собрать осколки, словно их можно было склеить. Руки его тряслись так, что он порезал палец об острый край винила, и капля крови упала на лицо музыканта с обложки. — Это же оригинал! Это же состояние «минт»! Ты знаешь, сколько это стоит?! Ты убила их!
— Это всего лишь вещи, Паша, — холодно произнесла Таня, беря следующий конверт. Это был «Deep Purple». — Ты же сам сказал десять минут назад: «Вещи — это пыль». Твой отец важнее. Вот я и освобождаю место. Ему же тесно. Теперь на этой полке можно хранить его подштанники.
Она с силой ударила пластинкой об угол тумбочки. Винил разлетелся веером мелких осколков, один из которых оцарапал Паше щеку.
В дверном проеме появился Семен Петрович. Он жевал зубочистку, лениво почесывая живот через растянутую майку. Увидев валяющегося на полу сына, который прижимал к груди обломки пластинок и выл, он лишь презрительно сплюнул на пол.
— Чего разорался-то, как баба? — проскрипел он. — Ну подумаешь, диски поломала. Ерунда какая. Это ж не мебель, не инструмент. Баловство одно, музыка эта твоя бесовская. Давно пора было выкинуть этот хлам, только пыль собирает.
Паша замер. Он медленно поднял голову и посмотрел на отца. В этом взгляде смешалось всё: боль, неверие и та самая детская обида, когда тебя предает тот, кого ты считал богом.
— Хлам? — прошептал Паша, и голос его сорвался. — Батя, это коллекция… Я тебе рассказывал… Это же моя душа…
— Душа у человека в церкви, а это — тьфу, пластмасски, — отмахнулся Семен Петрович. — Не ной. Баба дура, конечно, но тут она права — место только занимали. Вон, лучше бы удочки мне купил нормальные, чем на эту дрянь деньги тратить.
Таня встала. Она отряхнула руки, словно стряхивала с них грязь их совместной жизни. Ей не нужно было больше ничего ломать. Паша был уничтожен. Но не её руками, а равнодушием собственного идола.
— Слышал, Паша? — спросила она, переступая через груду черного пластика. — Твоему богу плевать на твои жертвы. Ты растоптал меня ради него, а он вытер ноги о то, что дорого тебе. Наслаждайтесь друг другом. Вы стоите один другого.
Паша вскочил на ноги. Лицо его было перекошено от бешенства, но ударить отца он не мог. Весь его гнев, вся его беспомощность и унижение искали выход, и он нашел его в том, кто был слабее. В том, кто был виноват во всем этом хаосе.
— Вали отсюда! — заорал он, брызгая слюной в лицо Тане. — Вон пошла! Чтобы духу твоего здесь не было! Ты мне жизнь сломала! Тварь! Ненавижу!
Он замахнулся, но Таня даже не моргнула. Она смотрела на него с таким ледяным спокойствием, что его рука зависла в воздухе. В её глазах не было страха, только бездонная, черная пустота.
— Я уйду, — сказала она тихо. — Прямо сейчас. Но запомни, Паша. Когда ты останешься в этой прокуренной квартире, с прожженным диваном и этим старым эгоистом, который будет жрать твою жизнь чайной ложкой, ты вспомнишь этот момент. Ты сам выбрал свой ад.
Она прошла в коридор, где всё еще валялись её разбитые духи и кремы, источая удушливый аромат. Сняла с вешалки пальто, надела ботинки, даже не завязывая шнурки. Взяла сумку с документами.
Паша стоял в дверях спальни, тяжело дыша. Семен Петрович уже потерял интерес к сцене и пошел на кухню, громко гремя чайником.
— И ключи оставь! — крикнул Паша ей в спину, пытаясь оставить последнее слово за собой. — Квартира моя! Я на неё заработал!
Таня достала связку ключей из кармана. На брелоке висела маленькая плюшевая собачка, которую Паша подарил ей на первом свидании. Она посмотрела на неё секунду, а затем разжала пальцы. Ключи с звоном упали на кафель, прямо в лужу разлитого шампуня.
— Забирай, — бросила она. — Подавись своим бетоном.
Она открыла дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ударил в лицо, свежий и чистый, без запаха табака и перегара.
— А ну стоять! — вдруг рявкнул Семен Петрович из кухни, поняв, что теряет главную служанку. — Куда намылилась? А кто убирать будет? Пашка, верни её, пусть полы вымоет сначала!
Таня обернулась в последний раз. Она посмотрела на мужа, который стоял посреди разгрома, с красным лицом и пустыми глазами, и на свекра, который выглядывал из кухни с куском колбасы в зубах.
— Убирать теперь будете вы, — усмехнулась она. — Всю жизнь. Друг за другом.
Дверь захлопнулась. Грохот замка прозвучал как финальный аккорд в симфонии разрушения. Паша остался стоять в коридоре. С кухни доносилось чавканье отца. Под ногами хрустели осколки. А в спальне, среди обломков винила, умирала его прошлая жизнь, которую он сам же и сжег, пытаясь согреть человека, которому никогда не было тепло…
