— Передай мне, пожалуйста, морскую соль. И, кстати, я детально проанализировал твой запрос касательно расширения состава нашей семьи. Я подготовил список необходимых критериев, при строгом соблюдении которых я, пожалуй, готов дать зеленый свет этому рискованному стартапу.
Артем произнес это тем же ровным, лишенным эмоций тоном, каким обычно зачитывал квартальные отчеты на совете директоров или отчитывал клининг-менеджера за разводы на зеркалах. Он сидел напротив Виктории за идеально сервированным столом из массива дуба, аккуратно, хирургически точными движениями разрезая стейк средней прожарки. В их столовой, напоминавшей выставочный зал дорогого мебельного салона в Милане, не было ни одной лишней детали. Хромированные поверхности кухонного острова ловили блики от холодных дизайнерских ламп, а стерильная чистота, которую Артем поддерживал с маниакальным упорством, создавала ощущение операционной, а не уютного домашнего очага. Даже ужин выглядел не как еда, а как инсталляция современного искусства: геометрически правильная горка спаржи, ни одной капли соуса мимо тарелки.
Виктория, державшая бокал с водой, замерла. Стекло в её руке мгновенно запотело от тепла ладони. Она ждала этого разговора полгода. Полгода мягких намеков, «случайно» оставленных открытыми вкладок с детскими кроватками, попыток показать ему умилительные видео с племянниками, которые он обычно брезгливо пролистывал. Она была готова к сомнениям, к страху ответственности, к просьбе «пожить для себя» еще год-другой. Но слово «стартап» и ледяное «критерии» резанули слух, как скрежет металла по стеклу.
— Критериев? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и не выдал нарастающей тревоги. Она знала, что Артем презирает излишнюю эмоциональность, называя её «дефектом коммуникации». — Артем, мы говорим о ребенке, о живом человеке, а не о покупке загородной недвижимости или новой машины. Какие здесь могут быть критерии?
— Самые прямые, Вика. Недвижимость, по крайней мере, предсказуема. Ты знаешь налог, стоимость коммунального обслуживания и ликвидность актива, — он отложил приборы, сложив их идеально параллельно друг другу, и сцепил ухоженные пальцы в замок. — Ребенок — это хаос. Это энтропия, возведенная в абсолют. Я проанализировал опыт наших знакомых. Взять хотя бы Костю. Он выглядит как зомби, у него мешки под глазами, и он начал делать ошибки в коде, которые стоят компании миллионов. А все почему? Потому что его жена решила, что «совместный сон» и «естественное родительство» — это хорошая идея. Я не намерен повторять чужие ошибки менеджмента.
Виктория отставила бокал. Звук соприкосновения стекла с деревом прозвучал слишком громко в этой акустически безупречной комнате. Она смотрела на мужа — красивого, подтянутого мужчину в кашемировом джемпере песочного цвета, который пах дорогим табаком и сандалом. И вдруг увидела в нем что-то пугающе чужое. Словно перед ней сидел не человек, с которым она делила постель пять лет, а биоробот, настроенный исключительно на эффективность и накопление ресурсов.
— Ты называешь родительство «ошибкой менеджмента»? — она чуть подалась вперед, пытаясь заглянуть ему в глаза, которые оставались холодными и ясными. — Артем, это жизнь. Она не бывает стерильной и расписанной по таблицам Excel. Дети плачут, болеют, требуют внимания, пачкаются. Это нормально. Это часть процесса.
— Для кого нормально? Для тех, кто живет в панельной «двушке» в Бирюлево и считает верхом счастья запах кипяченого молока и развешанные по батареям ползунки? — он брезгливо поморщился, словно этот воображаемый запах ударил ему в нос прямо сейчас. — Давай начистоту. Я создавал свой образ жизни десять лет. Я привык к тишине. Я привык к тому, что мои вещи лежат там, где я их положил, и ни на миллиметр в сторону. Я привык спать восемь часов в сутки при температуре восемнадцать градусов и полной темноте. Ребенок — это деструктивный фактор, который разрушает эту экосистему.
Он встал из-за стола, прошел к винному шкафу и достал бутылку минеральной воды. Его движения были плавными, выверенными, лишенными суеты. Он налил воду в стакан, посмотрел на свет, проверяя прозрачность, и продолжил, стоя к ней спиной, глядя на панораму ночного города за окном:
— Я не против наследника. Глобально. Передача генофонда и фамилии — задача стратегически важная. Красивые фото семьи повышают социальный статус и доверие партнеров. Но я не собираюсь превращать свою жизнь в филиал яслей. Я не буду терпеть разбросанные игрушки в гостиной. Я не буду слушать ночные истерики из-за режущихся зубов или коликов. И уж точно я не собираюсь менять свой график работы и жертвовать сном из-за того, что кому-то нужно поменять подгузник. Поэтому, если ты хочешь ребенка, нам нужно утвердить жесткий регламент.
Виктория почувствовала, как внутри начинает закипать раздражение, смешанное с недоумением. Это было то самое липкое чувство, которое возникало, когда он отчитывал её за недостаточно блестящий кран в ванной или за крошку на ковре.
— Регламент? Ты серьезно? Ты хочешь прописать правила поведения для новорожденного младенца? — она усмехнулась, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Артем, ты слышишь себя?
— Я слышу логику, Вика. А ты слышишь гормоны, — он резко повернулся к ней, и в его глазах блеснул холодный, фанатичный огонь уверенности в своей правоте. — Ты витаешь в облаках. Ты представляешь себе розовые пяточки и профессиональные фотосессии для соцсетей в бежевых тонах. А я вижу реальность. Грязные пеленки, срыгивания, бессонные ночи, запах детской присыпки, который въедается в обивку итальянской мебели и не выводится ничем. Я не позволю превратить наш дом в свинарник ради твоих материнских инстинктов.
Артем прошел в просторную гостиную, где царил тот же безупречный, журнальный порядок. Он остановился у белоснежного дивана, обитого дорогой итальянской кожей, и, прежде чем сесть, машинально смахнул несуществующую пылинку с подлокотника. Этот жест, доведенный до автоматизма, заставил Викторию внутренне содрогнуться. Она вдруг представила, как на этот диван, стоящий целое состояние, капает смесь или, не дай бог, срыгивает младенец. Реакцию Артема представить было несложно — это будет не гнев отца, а ярость коллекционера, чей экспонат испорчен вандалами.
— Присядь, Вика. Разговор будет предметным, — он указал ей на кресло напротив, словно приглашал партнера на переговоры по слиянию компаний. — Давай обсудим логистику и санитарные нормы.
Виктория села на самый краешек, чувствуя себя неуютно в собственном доме. Стены, выкрашенные в сложный оттенок «утреннего тумана», теперь казались ей стенами холодильной камеры.
— Санитарные нормы? Артем, ты говоришь о нашем доме как о больнице или производственном цехе, — тихо заметила она, сцепив руки на коленях, чтобы унять дрожь.
— Именно, — кивнул он, совершенно не смутившись. — Дом — это место восстановления ресурса. Моего ресурса. Я зарабатываю деньги головой, Вика. Мой мозг — это дорогой инструмент, требующий определенных условий эксплуатации. Тишины, чистоты и отсутствия визуального шума. Младенец — это источник биологических отходов, звуковых вибраций и хаоса.
Он откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу и посмотрел на жену взглядом, в котором читалась брезгливая снисходительность.
— Я изучил вопрос. Дети до года — это не улыбающиеся ангелочки из рекламы подгузников. Это фабрика по производству экскрементов, слюней и рвотных масс. Запах кислого молока, который въедается в одежду, использованные памперсы в мусорном ведре, пятна на полу… Меня тошнит от одной мысли, что я могу наступить на что-то липкое в своей собственной гостиной.
— Это естественно, Артем! — не выдержала Виктория, голос её предательски дрогнул, но не от слез, а от ужаса узнавания человека, с которым жила. — Это физиология! Все через это проходили, и ты тоже был таким! Твоя мать меняла тебе пеленки!
— Не нужно апеллировать к прошлому веку и к моей матери, — жестко оборвал он её, поморщившись. — Мы живем в цивилизованном мире. Если процесс дефекации естественен, это не значит, что я должен наблюдать его за утренним кофе. Поэтому, первое условие: полная изоляция. Ребенок будет находиться в гостевой комнате в дальнем крыле квартиры. Мы сделаем там профессиональную звукоизоляцию — такую же, как в студиях звукозаписи. Стены, пол, потолок. Я не должен слышать ни единого писка после десяти вечера.
Виктория смотрела на него широко открытыми глазами. Он говорил о ребенке так, словно речь шла о покупке опасного экзотического животного, которое нужно держать в клетке.
— Ты хочешь запереть ребенка в бункере? — прошептала она. — А если он заплачет ночью? Если ему будет больно?
— Для этого существует специально обученный персонал, — холодно отрезал Артем. — Няня. Круглосуточная, с медицинским образованием. Она будет спать там, в этой комнате, на отдельной кушетке. Её работа — вставать, кормить, мыть, укачивать. Моя спальня — это священная зона. Туда вход воспрещен и ребенку, и няне, и любым звукам извне. Я не собираюсь просыпаться в три часа ночи от воплей, а потом идти на встречу с инвесторами с чугунной головой. Один час моего сна стоит дороже, чем годовая зарплата любой няни, Вика. Ты должна это понимать.
Он встал и прошелся по комнате, касаясь пальцами корешков книг, выстроенных на полках по цвету и размеру.
— И еще. Никаких кормлений грудью при мне. Никаких смен подгузников на диване или на нашей кровати. Для всех этих… процедур есть специально отведенное место. Я не хочу видеть этот натурализм. Женщина с младенцем у груди вызывает у меня не умиление, а ассоциации с животноводством. Я женился на красивой, ухоженной женщине, директоре по маркетингу, а не на дойной корове. Твое тело должно оставаться эстетичным. Если беременность испортит твою фигуру — пластика заложена в бюджет, это не обсуждается.
Виктория почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Каждое его слово было как пощечина. Он расчленил чудо рождения на грязные, неприятные функции, от которых хотел отгородиться стеной из денег и звукоизоляционных панелей.
— Ты говоришь о ребенке как о… грязи, — выдавила она из себя. — Как ты будешь брать его на руки? Как ты будешь с ним играть, если тебе противно даже думать о том, что он живой?
— На руки? — Артем искренне удивился, приподняв бровь. — Зачем мне брать его на руки, пока он не контролирует свои сфинктеры? Когда ему исполнится года три, когда он станет похож на человека, с которым можно коммуницировать, тогда и поговорим. А до этого момента он мне интересен исключительно как факт продолжения рода. Как галочка в списке жизненных достижений. Я готов оплачивать его содержание, но я не нанимался в няньки. Я не буду вытирать сопли и слушать агуканье. Для «любви» и «тепла» у него будешь ты и наемный персонал. А я — отец. Моя функция — обеспечить базу и стратегическое планирование.
Он вернулся к дивану, но не сел, а встал над Викторией, нависая своей безупречной фигурой, излучая холодную уверенность хищника, который точно знает, где проходит граница его территории.
— И вот мы подходим к главному, Вика. К финансовой стороне вопроса. Ты ведь понимаешь, что мой комфорт не должен пострадать не только физически, но и экономически? — в его голосе появились металлические нотки, предвещающие финальный удар. — А значит, за все эти капризы — нянь, звукоизоляцию, врачей, восстановление твоей формы — платить придется не из общего котла.
Виктория подняла на него глаза. В них больше не было мольбы, только застывшее, ледяное понимание. Она увидела перед собой не мужа, а чудовище в дорогом костюме, которое только что озвучило приговор их семье, даже не подозревая об этом.
Артем извлек из кармана брюк смартфон последней модели, разблокировал его сканером лица и несколькими быстрыми касаниями открыл таблицу. Экран засветился голубоватым светом, отражаясь в его глазах, лишенных и тени сомнения. Он положил телефон на кофейный столик перед Викторией, развернув его так, чтобы цифры были ей хорошо видны. Это был не набросок, а полноценная финансовая модель, где каждая статья расходов была расписана с педантичной точностью, вплоть до стоимости влажных салфеток премиум-класса.
— Взгляни на цифры, Вика. Это смета на «проект ребенок» с учетом сохранения моего текущего уровня жизни, — он постучал указательным пальцем по экрану, указывая на итоговую сумму внизу таблицы. — Я не буду спонсировать твое хобби в ущерб своим активам.
Виктория опустила взгляд. Строчки плясали перед глазами: «Персонал (ночная смена)», «Персонал (дневная смена)», «Водитель», «Звукоизоляция помещений (капитальные вложения)», «Амортизация нервной системы (резервный фонд)». Последний пункт выглядел как злая шутка, но Артем не шутил. Он смотрел на неё с ожиданием, словно преподаватель, проверяющий, усвоил ли студент урок по макроэкономике.
— Ты называешь ребенка «хобби»? — переспросила она, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, образуется ледяная пустота. — Артем, это наш общий ребенок.
— Биологически — да. Но инициатива — твоя, — парировал он мгновенно, не давая ей развить мысль. — Я согласился на участие в зачатии, но я не подписывался на снижение качества своей жизни. Смотри сюда. Услуги профессиональной няни с медицинским образованием, которая будет забирать ребенка на ночь, чтобы я мог спать, стоят около ста пятидесяти тысяч в месяц. Дневная помощница, которая будет гулять с ним, пока ты восстанавливаешь форму в зале — еще сто. Плюс расходы на питание, одежду брендов, соответствующих нашему статусу, и медицинскую страховку. Итоговая сумма содержания твоего желания — около четырехсот тысяч рублей ежемесячно. Это без учета разовых трат на мебель и ремонт.
Он сделал паузу, давая цифрам осесть в тишине комнаты.
— Мои доходы расписаны, Вика. Инвестиционный портфель, обслуживание дома, лизинг автомобилей, наши путешествия. Я не собираюсь урезать свои расходы или продавать акции ради того, чтобы оплачивать чужих женщин, которые будут менять подгузники. А сам я, как мы уже выяснили, менять их не буду. Значит, выход только один.
Артем наклонился к ней, и его голос стал вкрадчивым, почти мягким, но в этой мягкости сквозила сталь капкана, захлопнувшегося на лапе зверя.
— Ты должна покрыть эти расходы сама. Твоей нынешней зарплаты менеджера среднего звена на это не хватит. Ты едва закрываешь свои личные траты на косметику и одежду. Поэтому я ставлю тебе условие. Мы вернемся к разговору о зачатии только после того, как ты получишь должность директора департамента.
Виктория замерла. Она знала, что место директора освободится через три месяца. Знала она и то, что это означает: ненормированный рабочий день, командировки, стресс и жесткая корпоративная грызня.
— Ты хочешь, чтобы я стала директором… ради няни? — тихо спросила она. — Чтобы я пахала по двенадцать часов, будучи беременной, только чтобы оплатить человека, который позволит тебе спать спокойно?
— Именно, — кивнул Артем, довольный её сообразительностью. — Это называется ответственность, дорогая. Ты хочешь игрушку — ты обеспечиваешь ее обслуживание. Если ты не можешь заработать на комфортное материнство, значит, ты к нему не готова. Я не собираюсь быть тем идиотом, который встает в пять утра, греет бутылочки, а потом идет управлять компанией, клея носом в стол. Мой сон — это мой капитал. И я не намерен его девальвировать.
Он встал, подошел к окну и, глядя на огни ночной Москвы, продолжил:
— Подумай сама, это честная сделка. Я даю тебе генофонд, статус жены успешного человека и крышу над головой в элитном комплексе. Ты обеспечиваешь операционные расходы на ребенка и гарантируешь мне тишину. Как только ты принесешь мне приказ о назначении и выписку с нового зарплатного счета, я запишу нас в клинику репродуктологии. До тех пор тема закрыта. Я не собираюсь плодить нищету или жертвовать своим комфортом.
Виктория смотрела на его прямую спину, обтянутую дорогой тканью. Она вдруг увидела всю их жизнь как на ладони. Все эти годы он не любил её. Он просто позволял ей быть рядом, потому что она соответствовала его стандартам: красивая, удобная, не создающая проблем. Она была частью интерьера, как этот диван или дизайнерская ваза. А теперь, когда она захотела чего-то живого, настоящего, он просто выставил ей счет.
— То есть, если я не получу повышение, ребенка не будет? — уточнила она, и голос её звучал пугающе ровно. Внутри неё что-то умерло. Та часть души, которая оправдывала его холодность усталостью, а его эгоизм — целеустремленностью.
— Не будет, — легко подтвердил он, не оборачиваясь. — Или будет, но не со мной. Хотя, давай будем реалистами, Вика. Кто еще обеспечит тебе такой уровень жизни? Ты привыкла к хорошему. Ты не пойдешь в «двушку» к какому-нибудь менеджеру по продажам, чтобы стирать пеленки руками. Ты слишком любишь комфорт. Так что у тебя есть стимул. Работай. Докажи, что ты достойна быть матерью в моем доме.
Он повернулся и улыбнулся ей своей фирменной, отработанной перед зеркалом улыбкой победителя.
— Я считаю, это отличный мотиватор для твоего карьерного роста. Ты должна быть мне благодарна. Я не просто разрешаю тебе родить, я толкаю тебя к успеху. Разве это не забота?
В комнате повисла тишина. Не звенящая, не театральная, а плотная, душная тишина склепа, в котором только что заживо похоронили надежду. Артем был уверен, что он только что провел блестящие переговоры и расставил все точки над «i». Он даже не подозревал, что в этот момент Виктория не обдумывала план захвата директорского кресла. Она смотрела на него и видела не мужа, а чужого, абсолютно постороннего мужчину, который случайно оказался в её гостиной и почему-то диктует ей, как жить.
— Спасибо за честность, Артем, — произнесла она, поднимаясь с кресла. Её движения были плавными, но в них появилась новая, незнакомая ему жесткость. — Ты все очень доступно объяснил. Калькуляция безупречна.
— Я рад, что мы поняли друг друга без лишних драм, — кивнул он, блокируя телефон и убирая его в карман. — Рациональный подход всегда побеждает эмоции.
Виктория не ответила. Она молча вышла из гостиной, оставив его одного среди его идеальных вещей, его цифр и его драгоценного, неприкосновенного комфорта.
Виктория не ушла в спальню. Она остановилась в дверном проеме, словно наткнулась на невидимую стену. Внезапно все встало на свои места. Этот безупречный интерьер, этот запах дорогого парфюма, этот мужчина, который больше напоминал идеально настроенный финансовый инструмент, чем живого человека — все это превратилось в декорацию дешевого спектакля. Она медленно повернулась. Артем уже снова уткнулся в телефон, проверяя котировки акций, уверенный, что инцидент исчерпан, а жена пошла «переваривать» его мудрость и составлять план карьерного роста.
— Артем, посмотри на меня, — произнесла она. Голос был тихим, но в нем звучала такая ледяная, мертвая решимость, что он невольно поднял голову.
— Что еще, Вика? Мы, кажется, все обсудили. Тебе нужно выспаться перед работой. Директорское кресло само себя не завоюет, — он усмехнулся, но улыбка сползла с его лица, когда он увидел её глаза. В них не было обиды. В них было отвращение. Такое, с каким смотрят на раздавленное насекомое.
— Ты действительно считаешь, что семья — это бизнес-проект? — спросила она, делая шаг назад, в коридор, подальше от его стерильной зоны комфорта. — Ты только что расписал мне бюджет на производство человека. Ты выставил счет за свое спокойствие. Ты даже посчитал амортизацию своей нервной системы.
— Я реалист, Вика. Я не виноват, что ты предпочитаешь жить в иллюзиях, — он пожал плечами, блокируя экран телефона. — Я предложил тебе честную сделку.
— Сделку? — она горько усмехнулась. — Нет, Артем. Ты предложил мне купить право иметь ребенка в твоей квартире. Ты даже не понял, что ты сказал.
Она набрала в грудь воздуха, чувствуя, как с каждым словом обрываются те тонкие нити, которые еще держали её рядом с этим человеком.
— Ты поставил мне условие, что я должна сначала получить повышение до директора, чтобы мы могли нанять круглосуточную няню, потому что ты не собираешься вставать по ночам! Ты хочешь ребенка только как аксессуар для фотосессий?! Я ищу отца своему будущему ребенку, а не спонсора, который брезгует менять памперсы! Мы расстаемся! — заявила жена мужу, чеканя каждое слово, словно вбивала гвозди в крышку гроба их брака.
Артем замер. Его лицо исказила гримаса недоумения, переходящая в гнев. Он не привык, чтобы его «рациональные предложения» отвергали, да еще и в такой форме.
— Ты сейчас серьезно? — он медленно поднялся с дивана, и его идеальная осанка вдруг показалась ей позой манекена. — Ты бросаешь все это? — он обвел рукой роскошную гостиную. — Бросаешь меня, мужчину, который обеспечивает тебе уровень жизни, о котором твои подруги только мечтают, из-за того, что я отказался нюхать детское дерьмо? Это инфантилизм, Вика. Это глупость.
— Это не глупость, Артем. Это брезгливость, — отрезала она. — Я смотрю на тебя и вижу не успешного мужчину, а морального калеку. Ты боишься жизни. Ты боишься всего, что нельзя проконтролировать, отмыть или делегировать. Ты думаешь, что деньги делают тебя сильным? Нет. Ты слаб. Ты настолько слаб, что детский плач для тебя — угроза. Ты готов заплатить любые деньги чужой тетке, лишь бы не соприкасаться с собственным ребенком.
— Я ценю свое время! — рявкнул он, теряя самообладание. Его лицо пошло красными пятнами. — Я строю империю, пока ты мечтаешь о сопливых носах! Кому ты будешь нужна с прицепом, но без денег? Ты подумала об этом? Ты вернешься в свою дыру, будешь считать копейки и проклинать этот день!
— Лучше считать копейки, чем жить с эмоциональным трупом, — спокойно ответила Виктория. Ей стало удивительно легко. Страх исчез. Осталась только ясность. — Ты говоришь о ребенке как о грязи. Но самая большая грязь здесь — это твои мысли. Ты стерилен, Артем. Не физически, а душевно. У тебя внутри ничего нет, кроме калькулятора и страха, что кто-то испортит твой драгоценный ремонт.
Она прошла в прихожую. Артем бросился за ней, но остановился на границе паркета и плитки, словно боясь ступить на «чужую» территорию.
— Если ты сейчас уйдешь, назад дороги не будет! — крикнул он ей в спину. — Я аннулирую твои карты. Я заблокирую доступ к счетам. Ты уйдешь ни с чем! Ты понимаешь это? Ни копейки на твои капризы!
Виктория обулась, взяла сумочку и посмотрела на него в последний раз. Он стоял посреди своего великолепия, жалкий в своей ярости, трясущийся за свои активы.
— Оставь свои деньги себе, Артем. Купи на них еще больше тишины. Купи себе звукоизоляцию от всей жизни. Ты ведь этого хотел? Чтобы тебя никто не беспокоил. Поздравляю. Теперь тебя точно никто не побеспокоит. Ни плач ребенка, ни смех, ни я.
— Ты совершаешь ошибку! Это гормоны! Ты приползешь через неделю! — орал он, уже не выбирая выражений, срываясь на визг. Его маска холодного бизнесмена треснула, обнажив истеричного эгоиста.
— Нет, Артем. Ошибкой было думать, что из тебя получится отец. Ты прав в одном: ребенку здесь не место. Здесь место только для вещей. Вот и живи с ними.
Она открыла дверь. В подъезде пахло обычной жизнью — чьим-то ужином, пылью, сквозняком. Этот запах показался ей слаще самых дорогих ароматов их квартиры. Она вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь, отсекая от себя этот мир холодного расчета. Щелчок замка прозвучал как выстрел, поставивший точку в истории, которой, как оказалось, никогда и не было. Артем остался один в своей идеально чистой, звукоизолированной гостиной, где ничто больше не угрожало его сну, но где теперь было абсолютно, невыносимо пусто…
