Ксюша познакомилась с Колей на вечеринке у общих друзей, и уже через несколько месяцев они были неразлучны. Он был тихим, добрым, немного растерянным в этой жизни человеком — из тех, кого хочется защитить и одновременно спрятаться за его широкой спиной. Она влюбилась в него быстро и без оглядки, как влюбляются только один раз, когда ещё веришь, что всё будет хорошо.
Свадьба была скромной. Гуляли в кафе, пили дешёвое вино, танцевали до двух ночи, и Ксюша была счастлива. Мать Коли — Валентина Петровна — сидела во главе стола с видом человека, которому наступили на любимую мозоль, но он из вежливости терпит. Улыбалась редко. Тосты произносила короткие и двусмысленные. «Надеюсь, вы не пожалеете», — сказала она, поднимая бокал. Ксюша тогда решила, что просто не так поняла.
Потом началось.
Они переехали к Валентине Петровне — временно, пока не накопят на первый взнос. Коля зарабатывал неплохо, Ксюша работала в небольшом рекламном агентстве, они откладывали каждый месяц, и собственное жильё маячило где-то впереди — не близко, но и не бесконечно далеко.
Квартира была трёхкомнатной. Им отдали дальнюю комнату — узкую, с одним окном, выходящим в глухой двор-колодец. Туда едва помещались кровать, шкаф и маленький столик. Остальное пространство квартиры принадлежало Валентине Петровне — территориально и концептуально.
Первые недели Ксюша старалась. Готовила ужин на троих. Убирала кухню. Здоровалась по утрам ровным, нейтральным голосом, не давая повода придраться. Коля был благодарен ей за это — она чувствовала его молчаливую благодарность, и это её держало.
Но Валентина Петровна не нуждалась в поводе.
Она заходила в их комнату в любое время — без стука. Просто открывала дверь и стояла в проёме, оглядывая помещение внимательным взглядом хозяйки, проверяющей, всё ли на месте. Иногда говорила что-то — что беспорядок, что вещи лежат не там, что форточку надо закрывать, что от Ксюшиных духов болит голова. Иногда молчала и просто смотрела — долго, пристально, пока Ксюша не начинала чувствовать себя экспонатом в музее. Потом уходила, не объясняя, зачем приходила.
— Коля, она заходит без стука. Это наша комната. Мы здесь живём.
— Ксюш, ну это её квартира. Она привыкла ходить где хочет. Не обращай внимания.
— Как не обращать внимания? Я вчера переодевалась, она просто вошла. Без стука. Посмотрела на меня и говорит: «Ах, извините». Но не вышла, Коля. Стояла ещё минуты три.
Коля вздыхал. У него был особый вздох — тяжёлый, виноватый, опускавший плечи, — которым он, кажется, думал завершить любой неудобный разговор. Ксюша стала ненавидеть этот вздох раньше, чем поняла это сама.
Поговорить с матерью он пробовал. Однажды. Разговор Ксюша не слышала, но результат увидела — Валентина Петровна три дня ходила с видом мученицы, на завтрак выставляла свою чашку и свою тарелку демонстративно отдельно, а за ужином сказала, что всю жизнь отдала детям и никогда не думала, что доживёт до такого.
После этого Коля больше не заговаривал с матерью о их комнате.
Прошли месяцы. Ксюша привыкла, что её жизнь просвечивается насквозь, как рентгеновский снимок. Валентина Петровна знала, когда они ложатся спать и когда встают. Знала, что Ксюша ест на завтрак и почему это неправильно. Знала, кто звонил Ксюше по телефону, — потому что стояла в коридоре и слушала, и не считала нужным этого скрывать. «Это подруга твоя звонила, что ли? Громко она смеётся» — говорила она, когда Ксюша выходила из комнаты. Ксюша улыбалась. Но внутри что-то медленно, но верно сгорало.
Однажды в пятницу Валентина Петровна уехала на дачу к сестре — сказала, что до воскресного вечера. Коля был на работе. Ксюша осталась дома одна.
Она долго сидела на кровати и смотрела на дверь.
Дверь в их комнату была обыкновенной — старой, деревянной, с ручкой, которая скрипела. Замка на ней не было никогда. Никакого — ни задвижки, ни крючка. Просто ручка и скрип.
Ксюша достала телефон и нашла мастера.
Он приехал через час — молодой парень с сумкой инструментов и без лишних вопросов. За полчаса установил нормальный замок — не какой-нибудь символический крючок, а настоящий, с ключом. Взял деньги, сказал «удачи» — почему-то именно так, как будто понял что-то, — и ушёл.
Ксюша закрыла дверь. Повернула ключ. Щелчок получился громкий и отчётливый, и она стояла и слушала этот звук ещё какое-то время, как слушают музыку.
Потом открыла. Потом снова закрыла.
Потом позвонила Коле и сказала, что поставила замок на дверь комнаты.
В трубке была пауза.
— Зачем? — спросил он.
— Чтобы закрываться, — ответила Ксюша.
Снова пауза.
— Мама расстроится.
— Я знаю.
— Ксюш…
— Коля. Я поставила замок. Это нормально — иметь замок на двери комнаты, в которой живёшь. Это нормально везде, кроме почему-то этой квартиры.
Он не ответил ничего существенного. Она положила трубку.
Валентина Петровна вернулась с дачи в воскресенье раньше обещанного. Это была её особенность — возвращаться раньше, уходить позже, появляться тогда, когда не ждут. Может быть, случайно. Может быть, нет.
Ксюша была дома. Коля ещё не пришёл с работы — он задерживался, писал в мессенджер короткими сообщениями: «скоро», «ещё час», «прости».
Она слышала, как входная дверь открылась. Слышала шаги в прихожей, шорох пакетов, хлопок дверцы холодильника. Потом шаги в сторону их комнаты. Потом — тишина. Потом — ручка дёрнулась раз. Потом ещё раз. Потом — сильнее.
— Что за… — сказала Валентина Петровна за дверью. Голос был ещё удивлённый, ещё не злой.
Ксюша сидела на кровати с книгой и не двигалась.
— Ксения! — голос поднялся. — Ксения, это что такое?
Ксюша молчала.
— Ты там? Отвори немедленно!
— Добрый вечер, Валентина Петровна, — сказала Ксюша ровно. — Я отдыхаю.
— Что?! Открывай дверь! Что здесь происходит?!
— Ничего не происходит. Дверь закрыта на замок. Я отдыхаю.
За дверью несколько секунд была тишина. Потом что-то грохнуло — Валентина Петровна ударила по двери ладонью.
— Немедленно открой! Ты что, замок поставила?! На мою дверь?!
— На нашу дверь, — поправила Ксюша. — На дверь комнаты, в которой мы живём.
— Это не ваша комната! Это моя квартира! Всё здесь моё! Открывай!
Ксюша перевернула страницу. Буквы расплывались — она не читала, просто держала книгу в руках.
— Ксения! Ты слышишь меня?! — голос за дверью набирал высоту и объём, как чайник перед кипением. — Открой эту дверь немедленно! Я имею право заходить в любую комнату своей квартиры! Любую! Ты поняла?!
— Я поняла вашу точку зрения, — сказала Ксюша.
— Что ты себе позволяешь?! Ты должна была сначала меня спросить! Меня! Хозяйку! Ты в моём доме! В моём! Как ты посмела вообще что-то менять без моего разрешения?!
Ксюша ничего не ответила.
Удары по двери стали ритмичными. Потом Ксюша услышала удаляющиеся шаги и решила, что Валентина Петровна ушла. Она почти расслабилась. Почти.
Шаги вернулись.
— Ксения, — голос за дверью теперь звучал иначе — тише, но как-то страшнее. — Ты что-то скрываешь. Вы там что-то делаете. Почему мне хозяйке не дают войти в собственную комнату? Что происходит за закрытой дверью? А?
— Я читаю книгу.
— Не ври мне! Нечего скрывать — нечего прятаться!
— Валентина Петровна, у вас есть закрытый туалет.
— Что?!
— Туалет в вашей квартире закрывается. И ванная закрывается. Это нормально — некоторые двери закрываются. Наша комната теперь тоже закрывается.
Пауза была долгой.
— Ты издеваешься надо мной, — сказала Валентина Петровна. Теперь в голосе была не ярость, а что-то твёрдое и холодное. — Ты сознательно меня унижаешь. В моём доме. Ты пришлая, ты — никто, ты здесь из милости живёшь, и ты смеешь…
— Мы платим за проживание, — сказала Ксюша. Голос у неё не дрожал, и она была этим почти удивлена. — Каждый месяц. Оплачиваем коммуналку. Это не из милости.
За дверью снова что-то грохнуло — тяжелее, чем прежде. Потом ещё раз. Валентина Петровна, судя по звуку, ударяла по двери чем-то твёрдым — может быть, кулаком, может быть, найденным в коридоре предметом. Дверь держалась.
Ксюша вдруг подумала, что это, наверное, ненормально — сидеть в запертой комнате и слушать, как в дверь колотят. Что это не должно быть нормой. Что она слишком долго убеждала себя, что так бывает, что это временно, что надо потерпеть.
Потом она услышала звук, который не сразу поняла.
Металлический. Тяжёлый. Из кладовки, судя по шорохам.
Потом поняла.
Шаги вернулись к двери. И потом — удар. Совсем другой удар. Дерево откликнулось другим звуком.
— Валентина Петровна, — сказала Ксюша. Голос у неё стал тише. — Что у вас в руках?
— Открывай дверь! Открывай, а не то я сама открою! Ты что, замок в дверь поставила? Как ты смеешь?! Это моя квартира! — орала свекровь с топором в руке
Ксюша встала с кровати и отступила к окну.
Удары продолжались. Дверь держалась, но не вечно же. Ксюша смотрела на дверь и думала о том, что это очень странная точка в жизни — стоять у окна в чужой квартире и ждать, пока свекровь прорубится к тебе с топором.
Она достала телефон и написала Коле: «приезжай пожалуйста сейчас это важно».
Он перезвонил через минуту.
— Что случилось?
— Твоя мама пытается сломать дверь нашей комнаты, — сказала Ксюша. — С топором. Приезжай.
Он приехал быстро — значит, уже был где-то близко. Ксюша слышала, как открылась входная дверь, как он вошёл в коридор, как Валентина Петровна немедленно переключилась на него. Слов разобрать не могла — говорили оба сразу, — но тон угадывала без труда: мать кричала, Коля успокаивал.
Потом он постучал в дверь. Тихо. Его стук она знала.
— Ксюш. Это я.
Она открыла.
Коля стоял в дверях и смотрел на неё. Лицо у него было такое, какое бывает у человека, попавшего между двумя жерновами и понимающего это. За его плечом виднелся коридор, и в глубине коридора стояла Валентина Петровна — с порозовевшим лицом, с растрепавшимися волосами. Топор всё ещё был у неё в руке.
«Зачем ей топор в городской квартире?» — удивилась Ксюша.
— Ксюш, давайте поговорим спокойно, — сказал Коля. — Мам, зайди на кухню, мы сейчас…
— Никуда я не пойду! — Валентина Петровна шагнула вперёд. — Пусть она объяснит! Пусть скажет, что скрывает! Пусть скажет, по какому праву она ставит замки в чужом доме без разрешения!
— Это моя жена, — сказал Коля. — Это наша комната.
— Это моя квартира!
— Мам. — Он повысил голос — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы она замолчала на секунду. — Мам, послушай. Замок на двери комнаты — это нормально. Это не оскорбление. Просто…
— Нормально?! — она не дала ему договорить. — Нормально — когда от родной матери прячутся?! Нормально — когда в мой дом приходят и всё переделывают под себя?! Я здесь сорок лет живу! Сорок! А она пришла и решила, что будет командовать?!
— Никто не командует, — сказал Коля. — Мам, никто не командует. Просто…
— Коля, — сказала Ксюша.
Он обернулся.
— Коля, мы уезжаем.
Он смотрел на неё. Она видела, как он это обрабатывает — как слова входят и натыкаются на что-то, что давно там живёт и называется привычкой, или долгом, или страхом.
— Ксюш, давай не сейчас, давай…
— Сейчас. Я собираю вещи. Мы едем к Антону и Маше. Они пустят нас переночевать. Завтра начнём смотреть квартиры.
— Какие квартиры? — он говорил растерянно. — У нас ещё не хватает на взнос.
— Будем снимать.
— Это дорого.
— Я знаю.
— Ксюш, это же…
— Коля. — Она подошла к нему ближе и посмотрела ему в глаза. — Она ходила к нам без стука. Месяцами. Ты просил её не делать этого, и она не перестала. Я поставила замок — нормальный замок на дверь нашей комнаты, — и она взяла топор. Топор, Коля. Ты видел? Зачем вам топор в городской квартире?
— Это мой топорик. Туристический. Мы с ребятами раньше за город ездили.
— Мы уезжаем, — повторила она. — Ты едешь со мной или остаёшься здесь.
Это был жестокий вопрос. Она знала это.
Валентина Петровна за его плечом начала что-то говорить — про неблагодарность, про то, что она так и знала, про то, что настоящая жена не стала бы, про то, что Коля теперь видит, какой она была на самом деле. Слова текли привычно, отточенно, как давно выученный текст.
Коля слушал. Смотрел на мать. Потом — на Ксюшу.
Потом сказал:
— Я помогу тебе собрать вещи.
Валентина Петровна замолчала. Наверное, первый раз за долгое время — по-настоящему замолчала, не для паузы и не для вдоха перед новой тирадой.
Ксюша достала чемодан из-под кровати — он всегда был там наготове, она не отдавала себе в этом отчёта, но это было так. Они собирались молча, быстро. Коля клал вещи без лишних движений. Что-то в нём, кажется, тоже устало — давно, медленно, незаметно для неё, — и теперь оставалось просто признать это.
Валентина Петровна появилась в дверях комнаты — теперь без топора, просто стояла и смотрела. На лице у неё была смесь ярости и чего-то другого, что Ксюша не сразу распознала. Растерянности, может быть. Она не привыкла к тому, что события выходят из-под её контроля.
— Ты уйдёшь, и назад дороги нет, — сказала она Коле. Не Ксюше — Коле.
— Мама, — сказал он, не останавливаясь. — Ты взяла топор.
— Я просто хотела открыть дверь!
— Ты взяла топор, — повторил он. — И пошла ломать дверь в комнату, где живёт моя жена.
— Это моя квартира!
— Я знаю.
Он закрыл чемодан. Взял его. Ксюша взяла свою сумку. Они вышли в коридор, надели куртки. Ксюша сняла ключ от комнаты — подумала, положила на полочку у зеркала. Не нужен больше.
— Коля, — голос Валентины Петровны в коридоре стал другим. Тише. Почти просящим. — Коленька. Ну куда вы? На ночь глядя. Ну давайте завтра поговорим, спокойно…
— Спокойной ночи, мама, — сказал он.
И они вышли.
Лестница пахла знакомо — немного сыростью, немного чужим ужином. Ксюша считала ступени вниз и думала о том, что не чувствует того облегчения, которого ожидала. Пока не чувствует. Было что-то другое — что-то тяжёлое и одновременно странно ясное, как воздух после долгого дождя.
На улице Коля поставил чемодан и посмотрел на неё.
— Ты позвонишь Антону?
— Уже написала. Они ждут.
Он кивнул. Взял чемодан снова. Они пошли к машине.
— Ксюш, — сказал он, когда они уже садились. — Прости, что так долго.
Она посмотрела на него.
— За что именно?
— За то, что не поговорил с ней нормально. За то, что каждый раз вздыхал и говорил «не обращай внимания». За топор.
— За топор ты не отвечать не можешь.
— Я отвечаю за то, что создал условия, при которых топор стал возможен. — Он помолчал. — Это странно звучит.
— Нет, — сказала Ксюша. — Звучит правильно.
Они помолчали. Мимо прошла какая-то женщина с собакой. Фонарь над машиной мигнул и снова загорелся.
— Мы справимся со съёмной? — спросил он.
— Справимся.
— Взнос отложится.
— Ничего. Зато спать будем нормально.
Коля чуть усмехнулся — первый раз за этот вечер.
— С замком на двери.
— Обязательно с замком, — согласилась она.
Они поехали к Антону и Маше. Те встретили их без лишних вопросов — только чай и бутерброды на столе, и места хватило. Ксюша уснула быстро, что её удивило. Коля лежал рядом в темноте тихо, и она не знала, спит он или нет, но это было хорошо — просто лежать рядом в чужой, но безопасной темноте.
Через несколько дней они нашли квартиру. Небольшую, на другом конце города, с немного скрипящим полом и окнами во двор с тополями. Хозяйка оказалась пожилой молчаливой женщиной, которая сдавала жильё уже много лет и смотрела на жильцов с профессиональным равнодушием — что и требовалось.
Первое, что Ксюша проверила, въехав, — замок на входной двери.
Хороший. Крепкий. Щелчок отчётливый.
Она закрылась изнутри и простояла в прихожей, наверное, минуты три. Потом прошла на кухню и поставила чайник.
Коля принёс последние коробки и закрыл за собой дверь. Тоже постоял в прихожей. Потом прошёл к ней.
— Ну что, — сказал он. — Дома.
Ксюша налила воду в кружки. За окном шумели тополя — весна только начиналась, и листья были ещё маленькими, светлыми, почти прозрачными.
— Дома, — согласилась она.
Валентина Петровна позвонила на следующий день. Потом ещё через день. Потом несколько раз подряд. Коля брал трубку — не каждый раз, но брал. Разговоры были короткими. Ксюша не вслушивалась. Это было его — разбираться с этим в своём темпе, на своих условиях.
Она понимала, что ничего не решилось окончательно. Что Валентина Петровна не изменится. Что впереди будет ещё много неловкого — праздники, звонки, встречи, которых не избежать. Что ничего не бывает просто и навсегда.
Но вечером они закрывали дверь.
И это было что-то.
