— Ты купил профессиональную диджейскую установку и колонки на взнос по ипотеке?! Ты решил стать великим музыкантом в сорок лет?! Мы живем с родителями в двушке, а ты будешь сводить треки?! У тебя ни слуха, ни совести! Немедленно выставляй это барахло на продажу! Мы не будем бомжевать ради твоей «творческой самореализации»! — Кристина не кричала, она чеканила каждое слово, словно вбивала гвозди в крышку гроба их общего будущего.
Анатолий даже не обернулся. Он стоял на коленях посреди узкого коридора, загромождённого огромными картонными коробками с глянцевыми логотипами, и с благоговением, граничащим с религиозным экстазом, разрезал скотч канцелярским ножом. Лезвие с хищным шипением вскрывало упаковку, открывая вид на чёрный матовый пластик и хромированные ручки регуляторов. В тесном пространстве, пропитанном запахом жареного лука и старой одежды, резко запахло дорогой новой техникой — антистатиком и пенопластом.
— Крис, ты просто не видишь перспективы, — выдохнул он, наконец извлекая из недр коробки массивный микшерный пульт. Его лицо лоснилось от пота, редкие волосы прилипли ко лбу, а глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. — Это не барахло. Это инвестиция. Ты хоть понимаешь, сколько сейчас поднимают нормальные диджеи за сет? Один корпоратив, Кристина, и я перекрываю свою месячную зарплату менеджера по продажам унитазов. Один вечер!
Кристина прислонилась спиной к входной двери, чувствуя, как холодный металл пробивает через пальто. Она смотрела на мужа, с которым прожила двенадцать лет, и видела перед собой чужого, абсолютно незнакомого человека. Этот лысеющий мужчина в растянутой домашней футболке, сидящий в окружении аппаратуры стоимостью в полмиллиона рублей, выглядел не как будущая звезда танцполов, а как городской сумасшедший.
— Толя, посмотри на меня, — жестко сказала она, перешагивая через коробку с надписью «Сабвуфер активный, 1000 Вт». — Я сегодня зашла в приложение банка. Там ноль. Там пусто. Мы копили эти деньги три года. Я ходила в зимних сапогах, которые протекают, чтобы мы могли съехать от моих родителей. А ты спустил всё на игрушки?
— Не смей называть это игрушками! — Анатолий резко встал, едва не задев плечом вешалку с пальто тестя. — Это профессиональный инструмент! Pioneer Nexus, понимаешь ты или нет? Это индустриальный стандарт! Я не могу писать музыку на ноутбуке с мышкой, мне нужен тактильный контроль. Мне нужен звук!
Он провёл ладонью по фейдерам пульта, и его пальцы дрогнули от удовольствия. Кристина с ужасом поняла, что он абсолютно серьёзен. Он не раскаивался, не чувствовал вины. В его мире, сузившемся до размеров этой аппаратуры, он был прав.
— Какой звук, Анатолий? — спросила она, понизив голос до опасного шёпота. — Мы живём на третьем этаже панельного дома. Снизу — бабка с деменцией, сверху — семья с грудным ребёнком. А в соседней комнате — мои родители, которые, слава богу, уехали на дачу до завтра. Куда ты это поставишь? На голову маме?
— В нашу комнату, — буднично ответил он, начиная распаковывать здоровенную колонку-монитор. — Шкаф твой передвинем к окну, кровать чуть сдвинем, а здесь встанет стол. Я уже заказал столешницу, завтра привезут. Акустику надо подготовить, поролон на стены наклеим…
Кристина смотрела на огромный чёрный ящик, который он с натугой вытаскивал из картона. Эта колонка была размером с тумбочку. Их было две. Плюс сабвуфер. В их комнате площадью двенадцать квадратных метров, где проход между кроватью и стеной составлял полметра, это выглядело как слон в посудной лавке.
— Ты не будешь клеить поролон на стены в квартире моих родителей, — отчеканила она. — И ты не будешь двигать мой шкаф. Ты сейчас же упакуешь всё обратно, и мы оформим возврат. Пока не прошло четырнадцать дней.
Анатолий замер. Он медленно выпрямился, и в его взгляде появилось что-то тяжёлое, упрямое, детское и злое одновременно.
— Нет, — сказал он твёрдо. — Я сорок лет жил так, как хотели другие. Учился на экономиста, потому что мама сказала. Работал в офисе, потому что ты хотела стабильности. Ездил на дачу копать картошку, потому что тесть просил. Хватит. Я чувствую, что во мне есть потенциал. Я слышу ритм, Кристина. Я знаю, как качать толпу. Я не верну это в магазин. Это мой билет в новую жизнь.
— Твой билет? — Кристина усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Толя, ты купил билет в один конец. Но ты забыл, что мы ехали в одном поезде. И ты только что отцепил мой вагон.
В коридоре стало тесно не от коробок, а от глупости, заполнившей всё пространство. Анатолий, пыхтя, потащил тяжёлую колонку в их спальню, царапая углом обои. Звук разрываемой бумаги резанул по ушам.
— Осторожнее! — машинально крикнула Кристина.
— Обои старые, всё равно менять, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Когда я начну зарабатывать по двести тысяч за сет, мы купим пентхаус. Потерпи месяц-другой.
Кристина осталась стоять в коридоре среди обрывков картона и пенопластовой крошки. Она смотрела на пустой угол, где раньше стояли их чемоданы для переезда, и понимала: никакого переезда не будет. Вместо ключей от своей квартиры у неё теперь есть муж-диджей и долг перед совестью, потому что она знала — этот «концерт» добром не кончится.
К вечеру спальня перестала быть местом для сна и отдыха, превратившись в рубку управления космическим кораблём, который потерпел крушение в тесной панельной «двушке». Анатолий действовал с одержимостью маньяка. Чтобы вместить массивный стол со столешницей из ДСП, которую он приволок с ближайшей строительной ярмарки, пришлось сдвинуть двуспальную кровать вплотную к батарее. Теперь, чтобы лечь спать, Кристине приходилось бы перелезать через мужа или протискиваться в щель шириной в двадцать сантиметров, рискуя обжечься о горячий чугун радиатора. Её туалетный столик с косметикой был безжалостно выдворен в коридор, а зеркало заслонила чёрная громада левой колонки.
— Толя, где мои вещи из комода? — спросила Кристина, глядя на гору свитеров и белья, сваленную прямо на полу у балкона.
— Пришлось освободить нижние ящики под коммутацию и винил, — буркнул он, не отрываясь от соединения разноцветных проводов. — Я же просил не отвлекать. У меня сейчас саундчек. Мне нужно выстроить панораму, пока уши свежие.
Он щёлкнул тумблером, и аппаратура ожила. Мириады светодиодов — синих, красных, зелёных — вспыхнули в полумраке комнаты, отражаясь в оконном стекле. Это выглядело красиво, технологично и совершенно чужеродно на фоне выцветших обоев в цветочек и старой люстры. Анатолий надел огромные наушники, одно «ухо» сдвинул на затылок, как видел в клипах, и плавно потянул фейдер громкости вверх.
Низкий, утробный гул наполнил комнату. Это была не музыка, а именно вибрация. Бас, плотный и тягучий, не просто звучал — он толкал в грудь, заставлял дребезжать стёкла в серванте в соседней комнате и вибрировать пол под ногами.
— Сделай тише! — Кристина поморщилась, чувствуя, как этот ритм отдаётся в висках. — Это же невозможно слушать!
— Это «Deep Tech», ты ничего не понимаешь в частотах! — перекрикивая гул, отозвался Анатолий. Лицо его выражало блаженство. Он крутил ручки эквалайзера, закрыв глаза, представляя себя не в хрущёвке на окраине, а на террасе клуба на Ибице.
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Вернулись родители. Они вошли тяжело, с одышкой, внося с собой запах электрички, сырой земли и усталости. Отец Кристины, Виктор Петрович, тащил ведро с последними яблоками, а мать, Галина Ивановна, держалась за поясницу.
— Господи, что это гудит? Холодильник сломался? — испуганно спросила тёща, едва переступив порог.
Звук из спальни изменился. К монотонному гулу добавился резкий, синтетический бит, похожий на удары молотка по листу жести. Туц-туц-туц-пшшш. Стены квартиры, казалось, начали пульсировать в такт.
Виктор Петрович поставил ведро, молча прошёл в зал и включил телевизор, надеясь заглушить этот шум новостями. Но куда там. Диктор что-то беззвучно артикулировал на экране, а из-за стены доносилось ритмичное уханье, от которого начинала болеть голова уже через минуту.
— Анатолий! — отец Кристины постучал в дверь спальни, но, не дождавшись ответа, распахнул её. — Ты что тут устроил? Мы с матерью еле живые с дачи приехали, дай новости посмотреть. Выключи эту шарманку.
Анатолий медленно снял наушники. В его взгляде читалось нескрываемое презрение к этим приземлённым людям, которые смеют прерывать творческий процесс ради какой-то ерунды по телевизору.
— Виктор Петрович, это не шарманка. Это сет, над которым я работаю, — он говорил медленно, как с неразумным ребёнком. — Я свожу треки. Мне нужно слышать «низы». Если я буду работать тихо, я не услышу ошибок.
— Какие низы, Толя? — Виктор Петрович устало опёрся о косяк. — Время восемь вечера. У нас стены картонные. Соседи сейчас милицию вызовут. Имей совесть, выключи. Или надень наушники свои полностью.
— В наушниках звук плоский! — взвился Анатолий, и его лицо пошло красными пятнами. — Вы не понимаете! Я вложил в это деньги, я строю карьеру! А вы хотите, чтобы я подстраивался под ваш телевизор? Вы всю жизнь прожили вот так — тихо, серо, чтобы соседям не мешать. А я не хочу быть серым! Я — артист!
Кристина стояла в углу, сжимая в руках свою скомканную кофту, и смотрела на мужа. Ей было стыдно. Стыдно за то, как он стоит посреди комнаты, загромождённой дорогой техникой, купленной на их будущее, и отчитывает её отца, который в свои шестьдесят пять всё ещё подрабатывает сторожем, чтобы помочь им.
— Артист? — Галина Ивановна выглянула из-за плеча мужа. — Толя, ты в своём уме? Какой артист? Тебе на работу завтра к девяти. В ванной кран течёт вторую неделю, а ты тут дискотеку устроил. Выключай немедленно, у меня мигрень начинается.
— Вот именно! — Анатолий резко ударил ладонью по столу, отчего микшер подпрыгнул. — Кран, дача, работа, мигрень! Бытовуха! Вы погрязли в этом болоте и меня хотите утащить. Я не буду выключать. Я имею право на самовыражение в своём доме!
— В каком своём доме? — тихо спросил Виктор Петрович, и его голос прозвучал страшнее любого крика. — Ты, Толя, здесь прописан, но дом этот — мой. И электричество, которое твои эти ящики жрут, оплачиваю я.
Анатолий задохнулся от возмущения. Он схватил наушники и швырнул их на стол.
— Ах так? Куском хлеба попрекаете? Хорошо. Я запомню. Когда я буду собирать стадионы, не просите у меня билеты в VIP-зону.
Он демонстративно отвернулся к пульту и снова врубил звук, добавив громкости. Бас ударил по ушам с новой силой. Виктор Петрович постоял секунду, глядя на спину зятя, потом молча вышел и плотно закрыл дверь. В коридоре стало слышно, как Галина Ивановна ищет в аптечке цитрамон, а стены продолжали вибрировать, отсчитывая ритм распадающейся семьи. Кристина села на край сдвинутой кровати, прямо на скомканное одеяло, и закрыла уши руками, понимая, что этот «саундчек» — только начало конца.
Прошла неделя, которая для обитателей «двушки» растянулась в бесконечный, пульсирующий кошмар. Режим дня в квартире перевернулся с ног на голову, подчиняясь прихотям нового «творческого расписания». Анатолий спал до обеда, забаррикадировавшись в душной, заставленной аппаратурой спальне, а с заходом солнца, когда нормальные люди готовились к отдыху, у него просыпалось «вдохновение». Стены панельного дома, казалось, пропитались низкими частотами настолько, что даже в тишине продолжали едва слышно гудеть.
Кристина возвращалась с работы, волоча ноги от усталости. Ей не хотелось идти домой. Раньше она летела сюда, зная, что её ждут ужин и разговоры с мамой, а теперь она подходила к подъезду с чувством обречённости, вслушиваясь в окна третьего этажа: бухает или нет? Сегодня бухало. Глухой, ритмичный бит пробивался даже сквозь шум улицы, заставляя сердце сжиматься от тоскливого предчувствия.
Она открыла дверь своим ключом и сразу же поморщилась. В коридоре стоял тяжёлый, спертый запах — смесь дешёвого мужского дезодоранта, перегара и чего-то сладковатого, вроде вейпа. На коврике, бесцеремонно сдвинув аккуратные ботинки отца, развалились грязные, растоптанные кроссовки огромного размера. Чужая обувь в её доме выглядела как вторжение, как плевок в душу.
Из кухни доносился гогот и звон стеклотары. Кристина, не разуваясь, прошла по коридору. Дверь в комнату родителей была плотно закрыта, из-под порога не пробивался свет — мама с папой, словно заложники в собственной квартире, прятались от этого бедлама.
На кухне, окутанной сизым дымом, сидели двое. Анатолий, в майке-алкоголичке, возбуждённо размахивал руками, а напротив него, развалившись на табуретке так, что она жалобно скрипела, сидел незнакомый грузный мужчина с сальными волосами, собранными в жидкий хвост. На столе, прямо на клеёнке в ромашках, которую так берегла мама, стояла пепельница, полная окурков, и батарея пустых пивных банок.
— …Ты понимаешь, Витольд, я чувствую яму! — орал Анатолий, не замечая вошедшую жену. — Мне нужен дроп жестче! Чтобы народ на танцполе просто порвало! Я вчера накрутил такой бас, что у соседей штукатурка сыпалась. Это мощь!
— Толян, базар нет, потенциал есть, — лениво цедил гость, ковыряя вилкой в банке с маринованными огурцами. — Но надо аппаратуру прокачать. Тебе бы ещё синтезатор аналоговый, для жира. Ты же хочешь уровень Берлина, а не сельского клуба?
Кристина стояла в дверях, чувствуя, как внутри закипает холодная, белая ярость. Это было уже за гранью. Не просто шум, не просто деньги — он притащил в дом, где живут её пожилые родители, какого-то проходимца и устроил попойку.
— Анатолий, — тихо позвала она.
Муж обернулся. Его лицо было красным, глаза мутными, но в них светилось то самое фанатичное упрямство, которое пугало её последнюю неделю.
— О, Крис! Знакомься, это Витольд. Легенда андеграунда, продюсер. Он послушал мой сет, говорит — бомба. Мы сейчас обсуждаем стратегию продвижения. Возможно, скоро будет контракт.
— Контракт? — переспросила Кристина, глядя на пятно от пива на майке «продюсера». — Толя, ты время видел? Десять вечера. Мои родители сидят в комнате, боясь выйти в туалет, потому что вы здесь устроили притон. Выметайтесь. Оба.
Витольд перестал жевать огурец и вопросительно посмотрел на Анатолия. Тот нахмурился, вставая из-за стола. Он покачнулся, но удержался на ногах, опершись о холодильник.
— Не смей так разговаривать с моими гостями, — прошипел он. — Это деловая встреча. Мы обсуждаем искусство, а не твои мещанские проблемы. Витольд помогает мне найти мой саунд. Ты хоть понимаешь, кто сидит перед тобой?
— Я вижу, кто сидит, — отрезала Кристина. — Я вижу двух бездельников, которые пропивают последние деньги. Толя, ты неделю не искал работу. Ты неделю долбишь нам мозги этим шумом. Хватит.
Она развернулась и быстрым шагом направилась в спальню. В комнате мигала огнями та самая аппаратура. Дорогущий пульт переливался, как новогодняя ёлка, колонки тихо шипели в режиме ожидания. Этот алтарь его эгоизма занимал всё пространство, вытеснив из их жизни уют, покой и здравый смысл.
— Ты куда пошла? — крикнул Анатолий, бросаясь за ней.
Кристина не ответила. Она подошла к пилоту-удлинителю, к которому была подключена вся эта гирлянда стоимостью в полмиллиона. Она не стала истерить, не стала бить технику. Она просто наклонилась и с силой выдернула главный сетевой шнур из розетки.
Погасли огни. Умолк гул вентиляторов. Комната погрузилась в темноту, освещаемую лишь уличным фонарём.
Анатолий влетел в комнату в ту же секунду. Увидев погасшие приборы, он взвыл, как раненый зверь. Он подскочил к Кристине и с силой схватил её за запястье, отшвыривая от розетки.
— Ты что творишь, дура?! — заорал он ей в лицо, брызгая слюной. — Там же проекты не сохранены! Ты понимаешь, что ты наделала?! Ты убила мой труд! Ты убила хит!
Его пальцы больно впились в её руку. В его глазах не было ни любви, ни узнавания. Там была только паника наркомана, у которого отобрали дозу.
— Ты мне руку сломаешь, — спокойно сказала Кристина, глядя ему прямо в глаза. Ей не было страшно, ей было противно. — Отпусти.
— Ты душишь меня! — продолжал орать Анатолий, не разжимая хватки. — Всю жизнь душила! Сначала ипотекой, потом ремонтом, теперь этим! Ты завидуешь! Ты просто серая мышь, которая боится, что я стану великим и брошу тебя! Но я не позволю! Это моя студия, это мой дом!
В дверях спальни появилась фигура отца. Виктор Петрович стоял в пижаме, держа в руке тяжёлый разводной ключ, который он, видимо, прихватил из кладовки на всякий случай.
— Руку убрал, — произнёс он глухо.
Анатолий замер. Он посмотрел на тестя, на ключ, потом на побелевшее лицо жены. Медленно, с неохотой, он разжал пальцы. На запястье Кристины остались красные следы.
— Вы все против меня, — прошептал он, отступая к своему погасшему пульту и закрывая его собой, словно ребёнка. — Вы сговорились. Старые маразматики и истеричка. Но вы меня не сломаете. Завтра я поставлю замок на эту дверь. И никто, слышите, никто не войдет сюда без моего разрешения.
Кристина молча потирала руку. Она поняла, что говорить больше не о чем. Точка невозврата была пройдена не сейчас, а ещё тогда, в магазине, когда он оплатил этот чёрный пластик деньгами их будущего.
— Замка не будет, Толя, — тихо сказала она. — И завтра тоже не будет. Для тебя здесь вообще больше ничего не будет.
Из кухни послышалось деликатное покашливание. Витольд, поняв, что бесплатное пиво закончилось и начинаются проблемы, тихо обувался в коридоре, стараясь не шуметь. Хлопнула входная дверь. Анатолий остался один в темноте, среди кучи железа, которое он любил больше, чем людей вокруг.
Утро субботы началось не с запаха оладий и не с шума телевизора, а с резкого, неприятного звука застёгивающейся молнии на чехле. Вжжжик. Этот звук прозвучал как приговор в звенящей утренней тишине квартиры.
Анатолий открыл глаза, с трудом разлепляя веки после вчерашнего возлияния с «продюсером». Голова гудела, во рту был привкус перегоревшей проводки. Первое, что он увидел, — широкую спину тестя. Виктор Петрович, одетый в старые, вытянутые на коленях треники и рабочую рубашку, методично сматывал толстые чёрные кабели, которые змеились по полу спальни. Он делал это спокойно, по-хозяйски, словно пропалывал грядку от сорняков.
— Э! Вы чего творите?! — Анатолий подскочил на кровати, путаясь в одеяле. Сон слетел мгновенно. — Положите на место! Это акустический кабель, он стоит три тысячи за метр! Вы его перегнёте!
Виктор Петрович даже не обернулся. Он закончил скручивать моток, перехватил его изолентой и аккуратно положил на стул. Затем подошёл к массивному сабвуферу, который занимал половину прохода, и, крякнув, поднял его. Жилистые руки пенсионера напряглись, но он уверенно понес тяжелый ящик к выходу из комнаты.
— Я сказал, поставьте! — Анатолий вскочил, в одних трусах, и попытался преградить путь тестю. — Это моя собственность! Я вызову… я не знаю кого! Вы не имеете права трогать мою студию!
Виктор Петрович остановился. Он не кричал, не краснел, дыхание его было ровным. Он смотрел на зятя сверху вниз тяжелым, свинцовым взглядом человека, который всю жизнь работал руками и устал терпеть капризы великовозрастного ребенка.
— Студию? — переспросил он спокойным, будничным голосом. — Нет здесь никакой студии, Толя. Есть захламленная комната в моей квартире. И есть куча железа, которое мешает жить моей семье. Я даю тебе выбор. Либо ты сейчас одеваешься и помогаешь мне вынести это всё на лестничную площадку, либо я выкидываю это с балкона. Третий этаж. Асфальт внизу твердый. Решай.
Анатолий задохнулся от возмущения. Он искал глазами поддержку, метнулся взглядом в коридор. Там стояла Кристина. Она была уже одета, в джинсах и свитере, в руках дымилась кружка с кофе. Она смотрела на него абсолютно сухими глазами, в которых не было ни жалости, ни злости. Только безразличие. Такое смотрят на пустую упаковку от молока, которую забыли выбросить.
— Крис, ты слышишь, что он говорит? — взвизгнул Анатолий, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Он угрожает моему имуществу! Скажи ему! Это же наши деньги! Это наш взнос!
— Это твои деньги, Толя, — ответила она ровно, делая глоток. — И твое имущество. В этой квартире больше нет ничего твоего. Папа прав. Забирай всё.
— В смысле забирай? — он растерянно опустил руки. — Куда? На улицу?
— Куда хочешь. К маме, к Витольду, на Ибицу. Мне всё равно.
Виктор Петрович, не дожидаясь окончания сцены, протиснулся мимо ошарашенного зятя и вынес сабвуфер в коридор. Глухой удар пластика о линолеум прозвучал как удар молотка судьи. Тесть вернулся за колонками.
Анатолий понял, что это не шутка. Это не воспитательный момент. Это финал. Он судорожно начал натягивать джинсы, прыгая на одной ноге. Его трясло. Не от страха, а от чудовищной обиды на то, что его гений так грубо, так по-мещански вышвыривают за порог.
— Вы пожалеете, — бормотал он, хватая ноутбук и микшерный пульт, прижимая их к груди как самое дорогое сокровище. — Вы все будете локти кусать. Я стану звездой, вы приползете ко мне, будете просить денег, а я даже дверь не открою! Вы — серые, ничтожные людишки!
Он выбежал в коридор, едва не сбив тещу. Галина Ивановна стояла у двери в свою комнату, прижав руку к груди. Она не плакала, не причитала. Она просто открыла входную дверь настежь, впуская в душную, прокуренную квартиру сквозняк с подъезда.
Виктор Петрович уже выставил на лестничную клетку мониторы и коробку с проводами. Туда же полетел пакет с вещами Анатолия, который Кристина собрала за пять минут, пока он спал.
— Всё? — коротко спросил тесть, оглядывая коридор, который вдруг стал удивительно просторным и светлым.
— Вы меня выгоняете, как собаку? — Анатолий стоял на пороге, нагруженный аппаратурой. Провода волочились за ним по полу. — После двенадцати лет брака? Из-за каких-то колонок?
Кристина подошла к нему вплотную. Она не стала кричать, не стала вспоминать прошлые обиды. Она посмотрела на микшер в его руках.
— Ты сам сделал выбор, Толя. Ты купил себе новую жизнь. Вот она, у тебя в руках. А наша старая жизнь в эту смету не вписалась. Уходи.
Она легонько подтолкнула его в спину. Анатолий по инерции сделал шаг на лестничную площадку, где уже громоздилась гора черного пластика. Он обернулся, чтобы сказать что-то язвительное, что-то, что должно было их уничтожить, но не успел.
Дверь перед его носом захлопнулась.
Щелкнул один замок. Затем второй, с характерным металлическим скрежетом. И, наконец, лязгнула цепочка.
Анатолий остался стоять на грязном бетонном полу, среди окурков и надписей на стенах. Вокруг него возвышались коробки с надписями «Professional DJ System». В тишине подъезда вдруг стало слышно, как где-то капает вода и гудит лифт. Он посмотрел на свою «студию», сваленную в кучу, как мусор. Огромные колонки, которые в квартире казались монстрами, здесь, на широкой лестничной клетке, выглядели жалкими черными ящиками.
Он пнул ногой дверь, но удара почти не было слышно — дверь была добротная, железная, та самая, которую он сам помогал выбирать пять лет назад.
— Ну и подавитесь! — крикнул он в замочную скважину, но голос его сорвался и прозвучал жалобно.
Никто не ответил. За дверью было тихо. Там, в квартире, начиналась уборка. Жизнь продолжалась, но уже без него и без его ритма. Анатолий сел на холодную ступеньку рядом со своим микшером, обхватил голову руками и впервые за долгое время услышал настоящую тишину. И эта тишина была страшнее любого баса. Идти ему было некуда…
