— Посмотри на это! Нет, ты оторвись от своих каракулей и посмотри! — Жанна с размаху швырнула смартфон на кухонный стол, едва не угодив в открытый ноутбук. Экран гаджета светился яркой, насыщенной картинкой: бирюзовая вода, белый песок и загорелая женщина в неестественной позе с бокалом коктейля.
Константин медленно, с видимым усилием, поднял глаза от таблицы, над которой сидел последние три часа. В его голове все еще кружились формулы белков-маркеров и статистические данные по третьей группе лабораторных мышей. Переключение на реальность давалось ему тяжело, словно всплытие с большой глубины без декомпрессии.
— Это Света, — процедила Жанна, опираясь ухоженными руками о край столешницы. Её маникюр, цвета «бургунди», казался чужеродным пятном на фоне выцветшей клеенки. — Она сейчас на Мальдивах. Второй раз за год. А её муж, между прочим, всего лишь держит две точки с шаурмой у вокзала. Он даже слово «сингулярность» не выговорит, зато он мужик. А ты?
Константин снял очки и устало потер переносицу, где остались красные следы от оправы. На кухне было душно. Окно запотело от кипящего на плите чайника, в воздухе висел запах жареного лука и дешевого стирального порошка, который въедался в одежду намертво.
— Жанна, мы это обсуждали, — голос его звучал ровно, но в нем уже звенела натянутая струна раздражения. — У Светы муж торгует мясом в лаваше. Я занимаюсь фундаментальной наукой. Я разрабатываю методику, которая может изменить подход к лечению аутоиммунных заболеваний. Разницу чувствуешь?
— Чувствую! — взвизгнула она, и этот звук резанул по ушам хуже бормашины. — Разница в том, что Света сейчас мажет задницу кремом за пять тысяч рублей, а я штопаю колготки, потому что новые купить — это удар по бюджету! Твоя зарплата — это курам на смех! Ты мужик или кто?
Она отошла от стола и нервно прошлась по тесной кухне, задевая бедром угол холодильника. На ней был старый шелковый халат, который она купила еще в «тучные» годы, когда работала администратором в салоне красоты. Сейчас халат потускнел, как и её надежды на красивую жизнь рядом с «перспективным ученым».
Константин вздохнул и попытался вернуть внимание к монитору. Там, в стройных рядах цифр, был смысл, была логика и будущее. Здесь же, на кухне площадью шесть квадратных метров, царил хаос неудовлетворенных амбиций его жены.
— Через месяц будет решение по гранту, — сказал он, не оборачиваясь. — Если комиссия одобрит мою тему, финансирование увеличится втрое. Мы сможем позволить себе и поездку, и ремонт. Нужно просто подождать. Результаты по последней выборке обнадеживающие, я нащупал закономерность…
— Грант! Опять этот чертов грант! — Жанна резко развернулась, её лицо перекосило от злости. — Я слышу это слово уже четыре года, Костя! Четыре года я жду, пока твои крысы сдохнут правильно! А жизнь проходит мимо! Мне тридцать два, Костя! Я хочу шубу и Мальдивы, а ты приносишь копейки со своей науки!
Она подскочила к нему и ткнула пальцем в стопку бумаг, лежащих рядом с ноутбуком. Это были черновики диссертации, исписанные мелким, бисерным почерком, с правками на полях и вклеенными графиками. Для Константина эти листы были дороже золота. Для Жанны они были просто мусором, который занимал место на обеденном столе.
— Ты посмотри на себя, — продолжила она, понизив голос до зловещего шепота, от которого по спине пробежал холодок. — Сидишь тут, в растянутой футболке, горбишься над этими бумажками. Ты думаешь, ты гений? Ты просто неудачник, который не может устроиться в нормальное место. Вон, у Ленки муж пошел в такси, на «бизнес» класс. Поднимает по сто тысяч в месяц, не напрягая мозг. А ты?
— Я не буду таксовать, Жанна, — отрезал Константин, чувствуя, как внутри начинает закипать темная, тяжелая ярость. — Я потратил пятнадцать лет на образование не для того, чтобы возить пьяных менеджеров по ночным клубам.
— Ах, простите, ваше величество! — она картинно всплеснула руками. — Мы, значит, слишком умные, чтобы семью кормить? А жрать ты что будешь, когда твои макароны по акции закончатся? Интегралы свои?
Константин сжал кулаки под столом так сильно, что костяшки побелели. Он прекрасно понимал, что спорить бесполезно. Жанна жила в мире вещей, брендов и картинок из интернета. Ей было плевать на то, что его статья в прошлом месяце вышла в журнале первого квартиля. Для неё успех измерялся в каратах, лошадиных силах и квадратных метрах. Но сегодня её напор был особенно яростным, словно плотина, сдерживающая её недовольство, наконец-то дала трещину.
— Бросай свой институт, — вдруг твердо сказала она, глядя ему прямо в глаза ледяным, немигающим взглядом. — Завтра же пиши заявление. Иди торговать на рынок, иди на стройку, иди куда хочешь, но, чтобы к концу месяца в доме были деньги. Нормальные деньги, Костя. Я присмотрела шубу. И я её куплю. Либо ты это оплатишь, либо…
— Либо что? — Константин впервые за вечер посмотрел на неё с вызовом.
— Либо ты пожалеешь, что вообще связался с наукой, — выплюнула она.
Жанна резко схватила со стола его кружку с остывшим кофе и демонстративно вылила содержимое в раковину, хотя он не допил и половины. Темная жидкость исчезла в сливе, оставив на белой эмали грязные разводы. Это был жест мелкий, гадкий, но показательный. Она объявляла войну не ему лично, а всему, что составляло суть его жизни.
Константин молча смотрел на пустую кружку. В соседней комнате работал телевизор, бубнил какой-то сериал про красивую жизнь олигархов. Именно эту жизнь Жанна хотела получить, выходя за него замуж сразу после университета, поверив прогнозам преподавателей о его блестящем будущем. Будущее наступило, но блестело оно совсем не так, как ей хотелось.
— Я не брошу работу, — тихо, но твердо произнес он, возвращаясь к таблице. — А тебе советую успокоиться. Истериками ты денег не нарисуешь.
— Истериками? — переспросила она, и голос её дрогнул, поднимаясь на октаву выше. — Ты называешь это истерикой? О нет, милый. Это был просто дружеский разговор. Настоящее веселье у нас впереди.
Она развернулась на каблуках домашних тапочек и вышла из кухни, оставив после себя шлейф тяжелых, сладких духов и ощущение надвигающейся грозы. Константин посмотрел на монитор. Цифры расплывались. Сосредоточиться стало невозможно. Он понимал, что сегодняшний вечер безнадежно испорчен, но даже не догадывался, что это только начало конца.
Константин попытался абстрагироваться от гудения телевизора и стука каблуков жены, которая металась по квартире, словно загнанный зверь в тесной клетке. Но сосредоточиться было невозможно. Мозг, привыкший решать сложные задачи биохимии, отказывался работать в условиях акустического террора. Ему нужна была справочная литература — толстая папка с прошлогодними отчетами, которая лежала на полке в гостиной. Он глубоко вздохнул, встал из-за кухонного стола и направился в «зону боевых действий».
Жанна сидела на диване, обложившись глянцевыми каталогами, которые она принесла с работы — из салона красоты, где работала администратором. Вокруг неё валялись рекламные буклеты, распечатки с сайтов туроператоров и открытый на странице онлайн-банка планшет. Увидев мужа, она не отвернулась, а наоборот, выпрямилась, сверкая глазами, полными холодной решимости.
— Я всё посчитала, — заявила она безапелляционным тоном, едва он переступил порог комнаты. — Нам даже не придется продавать машину. Я нашла банк, который дает кредит наличными под вменяемый процент. Мы берем триста тысяч. Этого хватит на новый айфон, на первый взнос за шубу и, может быть, останется на билеты до Анталии. Мальдивы подождут до зимы, но в Турцию я полечу сейчас.
Константин замер у книжного шкафа, так и не дотянув руку до нужной папки. Слова жены звучали как бред сумасшедшего. В их ситуации, когда до зарплаты оставалось две тысячи рублей, а в холодильнике мышь повесилась, брать кредит на предметы роскоши было экономическим самоубийством.
— Жанна, ты в своем уме? — он медленно повернулся к ней, чувствуя, как усталость сменяется глухим раздражением. — Какой кредит? Мы за квартиру еще не расплатились до конца месяца. Ты хочешь повесить на нас долг в триста тысяч ради телефона? Твой «одиннадцатый» прекрасно работает.
— Он устарел! — рявкнула она, отшвыривая каталог. — Ты не понимаешь? У Ленки уже пятнадцатый! У всех нормальных людей новые модели, а я хожу как нищебродка! Мне стыдно доставать его при клиентах. Ты хоть представляешь, как на меня смотрят? Как на жену неудачника!
— Мне плевать, как на тебя смотрят, — холодно ответил Константин. — Мне важно, что мы будем есть в следующем месяце. Проценты по кредиту сожрут половину моего оклада. А если грант не дадут? Ты об этом подумала? Чем мы будем платить?
— Если грант не дадут! — передразнила она его с ядовитой ухмылкой. — Вот именно, Костя. «Если». Вся твоя жизнь — это одно сплошное «если». Если эксперимент удастся, если статью опубликуют, если дадут премию… А Пашка с третьего этажа не гадает. Он просто сел за баранку и привез вчера жене золотой браслет. Просто так, без повода! Потому что он мужик, который умеет зарабатывать, а не витать в облаках!
Константин прошел к креслу и сел напротив неё. Его спокойствие было обманчивым, внутри всё кипело. Он ненавидел эти сравнения. Павел, которого она ставила в пример, едва закончил девять классов и половину словаря заменял матом, но для Жанны он был идеалом, потому что его доход был понятным, осязаемым и быстрым.
— Павел работает на износ по четырнадцать часов, — заметил Константин. — А я работаю головой. Моя диссертация — это не просто бумажки, Жанна. Это возможность получить патент. Это долгосрочная перспектива. Когда я защищусь, мой статус изменится, и доходы будут совсем другими.
— Перспектива! — Жанна вскочила с дивана и начала ходить перед ним, размахивая руками. — Я сыта по горло твоими перспективами! Я не хочу ждать пять лет, пока ты станешь профессором кислых щей! Я хочу жить сейчас! Мне нужны деньги здесь и сейчас, ты слышишь меня? Бросай свой институт к чертовой матери! Иди торговать на рынок, там сейчас сезон, арбузы пошли, люди на этом миллионы делают! Или таксовать иди, машину мы тебе не для красоты покупали!
— Я ученый, Жанна, а не торгаш, — Константин говорил тихо, но каждое слово падало, как камень. — Я не буду стоять за прилавком только потому, что тебе приспичило купить очередную тряпку, чтобы пустить пыль в глаза своим подругам.
— Тряпку?! — её лицо пошло красными пятнами. Она подлетела к шкафу, распахнула дверцу и выдернула оттуда свое пальто, которое носила уже третий сезон. — Это, по-твоему, тряпка? Да, это тряпка! Потому что нормальная женщина зимой должна ходить в мехе! Ты хоть раз видел цены на норковые шубы? Нет, конечно, ты же дальше своего микроскопа ничего не видишь! Ты эгоист, Костя! Ты готов заставить меня ходить в обносках, лишь бы не отрывать задницу от своего удобного кресла в лаборатории!
Она швырнула пальто на пол и наступила на него ногой, втаптывая воображаемую бедность в ковер.
— Ты неудачник, — прошипела она, наклоняясь к нему так близко, что он почувствовал запах её дорогого, купленного на последние деньги, лака для волос. — Ты просто боишься реальной жизни. Тебе удобно прятаться за своими формулами, потому что там не надо конкурировать с настоящими мужиками. Там не надо рвать жилы. Сидишь себе, пробирки перекладываешь, и делаешь вид, что спасаешь человечество. А собственную жену ты спасти не можешь от позора нищеты!
Константин встал. Ему вдруг стало невыносимо тесно в этой комнате, рядом с этой женщиной, чьи ценности были настолько примитивны, что вызывали у него физическую тошноту.
— Я не буду брать кредит, — отчеканил он. — И я не уйду из института. Тема закрыта. Если тебе так нужен новый телефон — заработай на него сама. Ты здоровый человек, у тебя есть руки и ноги.
Глаза Жанны расширились. Она не ожидала такого отпора. Обычно Константин отмалчивался или пытался сгладить углы, обещая, что «скоро всё наладится». Но сегодня он ударил в самое больное место — в её нежелание напрягаться самой.
— Ах вот как ты заговорил? — её голос стал пугающе тихим. — Значит, сама? Значит, я тебе ничего не стою? Хорошо. Очень хорошо. Ты, кажется, забыл, кто тут хозяйка положения. Ты забыл, что живешь в квартире, которая досталась мне от бабушки. Ты здесь никто, Костя. И твои бумажки здесь — мусор.
Она резко развернулась и пошла в сторону кухни, где на столе всё еще лежал открытый ноутбук и та самая папка с черновиками, которую он забыл убрать. Константин почувствовал неладное. В её походке было слишком много решимости, слишком много злой энергии разрушения.
— Жанна, не смей, — предупредил он, делая шаг следом. — Не смей трогать мои документы.
— А то что? — она остановилась в дверях и обернулась. На её губах играла кривая, безумная улыбка. — Что ты мне сделаешь, академик? Формулой в меня кинешь? Мне плевать на твою диссертацию, мне нужны деньги! И если ты не понимаешь по-хорошему, я заставлю тебя понять по-плохому.
Она скрылась в кухне. Через секунду Константин услышал звук, от которого у него похолодело внутри — звук разрываемой плотной бумаги. Он бросился туда, но в глубине души уже понимал: барьер пройден. Разговор окончен, началась война на уничтожение.
Константин влетел в кухню, едва не споткнувшись о порог. Картина, которая предстала перед ним, была настолько чудовищной в своей обыденности, что мозг на долю секунды отказался воспринимать реальность. Жанна стояла у мусорного ведра. В одной руке она держала пухлую синюю папку — ту самую, с результатами полугодовых наблюдений за контрольной группой, которые он еще не успел оцифровать. В другой руке был зажат вырванный клок бумаги, испещренный графиками.
— Положи на место, — голос Константина прозвучал хрипло, будто у него перехватило горло. — Жанна, это не дублируется. Это оригинал. Там полгода работы.
Она медленно повернула голову. Ее глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас горели каким-то лихорадочным, безумным блеском. Это был взгляд человека, который решил сжечь мосты, даже если вместе с ними сгорит и он сам. Она разжала пальцы, и скомканный лист с тихим шелестом упал в ведро, прямо на картофельные очистки и кофейную гущу.
— Оригинал? — переспросила она с наигранным удивлением, растягивая гласные. — О, какая жалость. А по-моему, это просто макулатура. Такая же бесполезная, как и ты сам.
— Не смей, — Константин сделал шаг вперед, протягивая руку. — Отдай папку. Мы поговорим. Я возьму подработки, я что-нибудь придумаю… Только не трогай записи.
Это была ошибка. Его мольба, его готовность идти на уступки лишь подлили масла в огонь её ярости. Жанна увидела в этом слабость. Она резко отступила назад, прижимая папку к груди, словно защищая её, а потом с неожиданной силой рванула картонную обложку. Треск разрываемой бумаги в тесной кухне прозвучал как выстрел.
— Подработки?! — взвизгнула она, выхватывая из папки целую стопку листов. — Ты будешь думать?! Ты опять будешь думать?! Хватит! Я сыта по горло твоими думами!
— Жанна, я…
— Твоя зарплата — это курам на смех! Ты мужик или кто?! Я хочу шубу и Мальдивы, а ты приносишь копейки со своей науки! Бросай свой институт и иди торговать на рынок или таксовать! Мне плевать на твою диссертацию, мне нужны деньги здесь и сейчас! Ты неудачник!
Она начала рвать листы. Методично, с остервенением. Бумага была плотной, качественной, рвалась тяжело, но Жанну это не останавливало. Она кромсала таблицы, рвала на части выводы, уничтожала гипотезы. Белые хлопья падали на грязный линолеум, кружились в воздухе, оседали на её халате.
— Что ты делаешь… — прошептал Константин. Он остановился. Он не мог драться с женщиной, не мог выкручивать ей руки. Он просто стоял и смотрел, как умирает его труд. — Ты не понимаешь… Это же грант. Это наше будущее.
— Мне плевать на твою диссертацию! — орала она, перекрывая шум работающего холодильника. — Мне нужны деньги здесь и сейчас! Ты слышишь? Сейчас! Я не хочу ждать, пока ты станешь нобелевским лауреатом посмертно! Ты неудачник!
Жанна схватила очередную горсть бумаги. Это были черновики главы, которую он правил вчера ночью до трех часов. Она скомкала их в тугой шар и с силой швырнула ему в лицо. Бумажный ком ударил Константина в щеку и упал к ногам.
— Бросай свой институт, говорю тебе, и иди торговать, таксовать! Да хоть что-то! — её голос сорвался на визг. — Вон, иди грузчиком в супермаркет! Там хоть платят каждый день! Там мужики работают, а не сопли жуют над пробирками!
Она снова наклонилась к мусорному ведру. Оставшиеся в папке документы полетели туда же. Но этого ей показалось мало. Она схватила со стола бутылку с подсолнечным маслом, свинчивая крышку дрожащими руками.
— Жанна, нет! — крикнул он, понимая, что она задумала.
Но было поздно. Густая желтая жидкость полилась в ведро, пропитывая бумагу, превращая уникальные данные в жирную, грязную кашу. Жирные пятна расплывались по чернилам, делая текст нечитаемым. То, что нельзя было порвать, она решила уничтожить грязью.
— Вот цена твоей работы! — торжествующе провозгласила она, швыряя пустую пластиковую бутылку туда же, поверх уничтоженной рукописи. — Помойка! Это всё — помойка! И ты тоже — помойка, если не можешь обеспечить жене достойную жизнь!
Константин смотрел на мусорное ведро. Внутри него что-то оборвалось. Словно лопнула та самая натянутая струна, которая держала его все эти годы. Он не чувствовал ни боли, ни обиды. Страх исчез. На смену им пришло ледяное, кристально чистое спокойствие. Он поднял глаза на жену.
Жанна стояла перед ним, тяжело дыша. Её лицо раскраснелось, волосы растрепались, грудь ходила ходуном под шелком халата. Она ждала реакции. Ждала, что он заплачет, начнет умолять, ползать на коленях, собирая обрывки, или, наконец, ударит кулаком в стену, признавая её правоту. Она ждала эмоций.
Но Константин молчал. Он смотрел на неё, но видел не любимую женщину, не жену, с которой прожил пять лет. Он видел перед собой биологический объект. Примитивный организм, движимый простейшими инстинктами потребления и доминирования. Её крики про шубу и Мальдивы вдруг показались ему такими же бессмысленными звуками, как визг мартышки, требующей банан.
— Ты закончила? — спросил он. Его голос был тихим, абсолютно ровным, лишенным каких-либо интонаций.
Жанна на секунду растерялась. Она ожидала скандала, криков, но не этого мертвого спокойствия.
— Что? — переспросила она, все еще тяжело дыша. — Нет, я не закончила! Это только начало! Пока ты не принесешь деньги, ты будешь жрать эти бумажки вместо ужина! Я тебе устрою такую жизнь, что ты в лабораторию бежать будешь, только чтобы там повеситься!
— Не буду, — сказал Константин.
Он подошел к столу, где лежал его ноутбук. Единственное, что она не успела разбить или залить маслом. Он спокойно закрыл крышку, отключил зарядное устройство и начал сматывать провод. Его движения были точными, экономными, как во время сложного эксперимента.
— Что ты делаешь? — в голосе Жанны прорезались нотки неуверенности. — Куда ты собрался? Мы еще не договорили! Я сказала, ты пойдешь работать туда, куда я скажу!
Константин положил ноутбук в сумку. Затем подошел к мусорному ведру. Он посмотрел на промасленную кашу из бумаг. Там, среди очистков, лежали месяцы его бессонных ночей. Восстановить это было невозможно. Но странное дело — он не чувствовал горя. Он чувствовал освобождение. Как будто вместе с этими бумагами она уничтожила и те кандалы, которые привязывали его к ней.
— Ты уничтожила не работу, Жанна, — произнес он, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде было столько откровенного отвращения, словно он смотрел на разлагающуюся органику. — Ты сейчас уничтожила свой банкомат. Свой статус замужней женщины. И своё будущее.
— Ты меня пугаешь? — она нервно хохотнула, но смех вышел ломаным. — Да кому ты нужен, нищеброд? Куда ты пойдешь? К мамочке?
Константин закинул сумку на плечо. Он окинул взглядом кухню. Тесную, душную клетку, в которой он пытался творить науку под аккомпанемент требований купить новые шторы или телефон.
— Я уйду, — сказал он тихо, как констатируют факт смерти пациента. — И когда я получу грант, ты не получишь ни копейки. Ни на шубу, ни на хлеб.
— Да пошел ты! — взвизгнула она ему в спину, когда он направился в коридор. — Вали! Только попробуй вернуться! Приползешь через неделю, когда жрать захочешь!
Константин не ответил. Он шел к выходу, и с каждым шагом воздух вокруг становился чище.
Константин вышел в коридор, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть в груди сменяется пугающей, звенящей пустотой. Он не стал заходить в спальню, чтобы собрать вещи. В этом не было смысла. Одежда, купленная на распродажах, старые книги, зубная щетка — всё это вдруг потеряло значение, превратилось в бессмысленный хлам, якоря, удерживающие его на дне. У него была сумка с ноутбуком — единственным, что связывало его с его настоящей жизнью, и паспорт в нагрудном кармане.
Жанна выскочила следом за ним. Она не могла позволить ему уйти вот так — молча, без финального аккорда, без её последнего слова, которое должно было расплющить его самооценку в лепешку. Её бесило его спокойствие. Оно было неестественным, оно нарушало сценарий, который она писала в своей голове годами.
— И куда ты намылился? — она встала в проеме двери в гостиную, скрестив руки на груди. Халат распахнулся, открывая вид на кружевную ночнушку, но Константин даже не взглянул в её сторону. — К мамочке под юбку? Или на вокзал, бомжевать с интеллигенцией? Далеко не уйдешь, Костик. У тебя в кармане даже на проездной нет.
Константин молча надел ботинки. Шнурки были старыми, потертыми, один из них был порван и связан узлом. Он смотрел на этот узел и думал о том, что его брак был таким же — порванным, грубо связанным, уродливым комком, который он пытался сохранить из чувства долга и привычки.
— Ты меня слышишь, убожество? — Жанна повысила голос, видя, что он продолжает игнорировать её. — Я с кем разговариваю? Ты думаешь, ты меня напугал? Да я сейчас замок сменю, и ты сюда больше не войдешь! Будешь под дверью скулить, как побитая собака!
Константин выпрямился. Он накинул ветровку, проверил, на месте ли телефон. Затем медленно повернулся к ней. В тусклом свете лампочки в прихожей лицо Жанны казалось маской. Красивой, но хищной маской, за которой скрывалась абсолютная пустота.
— Мне не нужны твои замки, Жанна, — произнес он ровным голосом, в котором не было ни капли тепла. — И эта квартира мне не нужна. Живи здесь, радуйся своим обоям и коврам. Это твоя среда обитания. Идеальный инкубатор для твоих амбиций.
— Что ты несешь? — она фыркнула, но в её глазах мелькнуло беспокойство. Он говорил слишком сложно, слишком отстраненно. — Какой инкубатор? Ты совсем рехнулся со своей наукой? Ты, мужик, должен деньги в дом нести, а не философствовать!
— Вот именно, — кивнул он. — Должен. Но я больше никому ничего не должен. Особенно тебе. Знаешь, в биологии есть такое понятие — паразитизм. Это когда один организм живет за счет другого, питается его ресурсами, отравляя его продуктами своей жизнедеятельности, и при этом ничего не дает взамен. Я пять лет был питательной средой для твоих комплексов. Я кормил твое эго, терпел твои унижения, пытался соответствовать твоим убогим стандартам успеха. Но ресурс исчерпан.
Жанна открыла рот, чтобы ответить, чтобы вылить на него очередной ушат помоев, но слова застряли у неё в горле. Она впервые увидела, как он смотрит на неё на самом деле. Не как муж, который боится скандала. А как ученый, который смотрит на неудачный образец под стеклом микроскопа. С брезгливостью и жалостью.
— Ты… ты тварь, — прошипела она, теряя самообладание. — Я на тебя лучшие годы потратила! Я из тебя человека пыталась сделать! А ты меня паразитом называешь? Да ты ноль без меня! Ты сдохнешь через неделю! Ты даже яйца себе сварить не сможешь!
— Справлюсь, — коротко бросил Константин. — Я умею адаптироваться. А вот ты — нет. Ты узкоспециализированный вид, Жанна. Ты умеешь только требовать и потреблять. И когда не станет того, кто тебя кормит, ты начнешь пожирать саму себя.
Он достал из кармана связку ключей. Металлический звон в тишине прихожей прозвучал как похоронный колокол. Константин аккуратно положил ключи на тумбочку, рядом с флаконом её дорогих духов. Это был жест окончательный и бесповоротный.
— Забирай, — сказал он. — Владей. Ищи себе таксиста, грузчика, кого угодно. Пусть они оплачивают твои шубы и Мальдивы. Пусть берут кредиты на айфоны. Я выхожу из этой пищевой цепочки.
— Да пошел ты! — заорала она, срываясь на визг. Ей стало страшно. По-настоящему страшно. Она поняла, что он не играет, не пытается набить себе цену. Он действительно уходит. И вместе с ним уходит её статус замужней женщины, уходит привычная мишень для срывов, уходит стабильность, какой бы шаткой она ни была. — Вали! Проваливай! Чтоб духу твоего здесь не было! Неудачник! Нищеброд!
Константин взялся за ручку двери. Металл холодил ладонь, обещая скорую свободу. Он на секунду замер, глядя на искаженное злобой лицо женщины, которую когда-то, как ему казалось, любил. Сейчас от этой любви не осталось даже пепла. Только холодный песок разочарования.
— Ты права, Жанна, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза. — Денег пока немного. Но знаешь, в чем разница между нами? Я стою на пороге открытия. Моя диссертация, которую ты уничтожила, всё равно у меня в голове. Я восстановлю её. Я напишу новую. Я получу этот грант, или следующий, или уеду в другую страну. Мои перспективы безграничны. А твоя перспектива — это кредит на телефон и одиночество в квартире с ремонтом, который устареет через два года.
— Не смей так со мной разговаривать! — взвыла она, делая шаг к нему, занося руку для пощечины. — Я тебя уничтожу! Я всем расскажу, какое ты ничтожество!
Константин перехватил её руку в воздухе. Не больно, но жестко. Оттолкнул от себя, как назойливое насекомое.
— Не трудись, — он открыл дверь. С лестничной площадки пахнуло прохладой и табачным дымом. — И запомни мои последние слова, Жанна. Я стану тем, кем должен стать. Я добьюсь всего, о чем мечтал. И когда я получу грант, когда мое имя будет в научных журналах, а на счету будут те самые миллионы, о которых ты так визжала… ты не получишь ни копейки. Ни цента. Ты останешься здесь, со своими шубами и долгами. Прощай.
Он вышел и захлопнул за собой дверь. Глухой удар отрезал вопли Жанны, отрезал душный запах её духов и бессмысленную истерику. Константин стоял на бетонном полу подъезда. В кармане вибрировал телефон — приходили уведомления от банка о списании ежемесячной платы за обслуживание, оставляя на карте жалкие крохи. Но он улыбался.
Он спускался по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Впервые за много лет он дышал полной грудью. Внизу, у подъезда, шумел ночной город, полный возможностей, опасностей и жизни. Жизни, которая теперь принадлежала только ему. А наверху, в квартире на третьем этаже, за закрытой дверью, выла женщина, которая только что своими руками уничтожила свой лотерейный билет, так и не поняв, что он был выигрышным…
