— Ты заблокировал мою карту?! Как ты посмел?! Я стояла на кассе с полной тележкой косметики, как нищенка, и краснела перед людьми! Ты меня унизил! Мне плевать, что у нас ипотека, я женщина и я требую, чтобы у меня было всё самое лучшее! Если ты не можешь обеспечить мои потребности, то иди и продай свою почку, но деньги верни на карту сию же секунду!
Входная дверь ударилась о стену с такой силой, что с вешалки упала ложка для обуви. Жанна не вошла — она ворвалась в квартиру сгустком дорогого парфюма и концентрированной ярости. Её маленькая сумочка из последней коллекции, купленная в прошлом месяце вместо платежа по кредиту, полетела через весь коридор и с глухим стуком приземлилась в кучу неразобранной обуви.
Андрей сидел на кухне, тупо глядя в экран телефона, где светилось уведомление от банка: «Отказ. Недостаточно средств». Перед ним стояла кружка с остывшим чаем, покрывшимся тонкой радужной плёнкой, и лежала половина бутерброда с самым дешёвым плавленым сыром. Он даже не вздрогнул. За последние полгода его нервная система, кажется, атрофировалась, оставив вместо эмоций только серую, вязкую усталость.
Жанна влетела в кухню, не разуваясь. Её шпильки цокали по ламинату как молотки, вбивающие гвозди в крышку его гроба. Она была красива той хищной, глянцевой красотой, которую сейчас штампуют в каждом втором кабинете косметолога: идеально гладкий лоб, пухлые, капризно изогнутые губы, наращённые ресницы, достающие до бровей. Всё в ней кричало о деньгах, которых у них не было.
— Ты оглох? — она ударила ладонью по столу, заставив кружку с чаем подпрыгнуть. Жидкость выплеснулась на клеёнку. — Я спрашиваю, какого чёрта терминал выдал «отказ»? Там была очередь, Андрей! Очередь! За мной стояли какие-то колхозницы с пакетами картошки, и они смеялись! Смеялись надо мной, когда я выкладывала свои кремы обратно на ленту!
Андрей медленно поднял на неё глаза. В них лопнуло столько сосудов, что белки казались розовыми. Он не спал нормально уже неделю, пытаясь закрыть три проекта одновременно.
— Жанна, — его голос был сухим и шершавым, как наждачная бумага. — Я не просто заблокировал карту. Я установил лимит, потому что там осталось пять тысяч рублей. До конца месяца.
— Пять тысяч? — она расхохоталась, запрокинув голову. Звук был неприятным, скрежещущим. — Ты шутишь? Это цена одного моего тоника для лица! Ты хочешь, чтобы я умывалась мылом? Хозяйственным? Или, может, мне вообще перестать ухаживать за собой, чтобы тебе было проще экономить на дошираках?
Она рванула ворот своего бежевого пальто, расстегивая его, но снимать не стала. Ей было жарко от злости. Жанна привыкла, что деньги появляются в тумбочке сами собой, что холодильник наполняется, а счета оплачиваются невидимой рукой. Андрей был для неё функцией, банкоматом, который вдруг перестал выдавать купюры и начал требовать какой-то отчётности.
— Мы не ели мяса две недели, — тихо сказал Андрей, глядя на пятно чая на столе. — В холодильнике мышь повесилась. Вчера звонили из банка по поводу просрочки за квартиру. А ты пыталась купить косметики на тридцать тысяч. Ты вообще понимаешь, что происходит? Мы в яме, Жанна. Мы даже не на дне, мы уже копаем под себя.
— Это твои проблемы! — взвизгнула она, тыча в него пальцем с безупречным маникюром. — Твои! Ты мужик или кто? Я выходила замуж за перспективного парня, а не за нытика, который считает копейки! У Светки муж на прошлой неделе подарил ей путевку на Мальдивы, а ты мне карту блокируешь? Да ты просто жалок!
Она схватила со стола пустую тарелку и швырнула её в раковину. Керамика не разбилась, но громыхнула так, что Андрей поморщился, словно от зубной боли.
— Я работаю на двух работах, — он попытался говорить спокойно, хотя внутри начинала закипать тёмная, тяжёлая злость. — Я сплю по четыре часа. Я хожу в одних джинсах второй год. А ты тратишь всё, что я приношу, на эти… на эту мишуру. Чтобы выложить фото в соцсеть? Чтобы чужие люди поставили тебе лайк?
— Не смей трогать мой блог! — Жанна подалась вперёд, её лицо исказилось. — Это моя жизнь! Это мой статус! Если я перестану постить контент, обо мне забудут! Я должна выглядеть идеально! Ты понимаешь слово «инвестиция»? Я инвестирую в свою внешность! А ты… ты просто тянешь меня вниз, в своё болото нищеты.
Андрей посмотрел на неё с каким-то странным, новым интересом. Будто видел впервые. Перед ним стояла не жена, не любимая женщина, а чужое, враждебное существо, потребляющее ресурсы с эффективностью саранчи.
— Инвестиция, — повторил он безжизненно. — Отлично. Тогда скажи мне, инвестор, чем мы будем платить за свет в этом месяце? Твоими лайками? Или, может, я принесу в ЖЭК распечатку твоих комментариев, где тебе пишут, какая ты богиня?
Жанна задохнулась от возмущения. Она схватила стул, на котором никто не сидел, и с грохотом отодвинула его в сторону, освобождая себе проход к холодильнику. Рванула дверцу на себя. Внутри, освещённые холодным диодным светом, одиноко стояли банка майонеза, начатая пачка молока и засохший кусок сыра.
— Ты видишь это? — зашипела она, не оборачиваясь. — Пусто! Ты даже еды купить не можешь! И при этом смеешь учить меня жизни? Смеешь ограничивать меня?
— Я купил гречку и курицу, — устало отозвался Андрей. — Они в шкафу и в морозилке. Но ты же такое не ешь. Тебе подавай авокадо и лосось. А на лосось денег нет, Жанна. Лосось кончился вместе с моим терпением.
Она с силой захлопнула холодильник. Магнитики с разных курортов, куда они ездили в кредит, жалобно звякнули.
— Значит, найди! — рявкнула она, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Займи, укради, роди! Мне всё равно! Но чтобы завтра утром на карте были деньги. У меня запись к косметологу на десять, и я не собираюсь её отменять из-за твоей несостоятельности.
Андрей молчал. Он смотрел на лужу чая, которая медленно подбиралась к краю стола и готовилась капнуть ему на колени. Разговор шёл по привычному кругу, но сегодня в этом круге появилась трещина. Что-то внутри него щёлкнуло, как перегоревший предохранитель. Он больше не хотел оправдываться. Не хотел объяснять арифметику первого класса.
Он медленно встал. Стул скрипнул под ним. Жанна на секунду замолчала, ожидая, что он сейчас начнёт извиняться или, как обычно, пообещает что-нибудь придумать. Но Андрей молча прошёл мимо неё, даже не задев плечом, вышел из кухни и направился в комнату, где на столе мигал индикатором спящего режима его рабочий ноутбук. Единственный источник денег в этом доме. И единственный свидетель того, как его жизнь превращается в руины.
Андрей тяжело опустился в своё рабочее кресло. Старая обивка скрипнула под его весом, словно вздохнула вместе с ним. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть липкое ощущение скандала, но оно уже въелось в кожу, пропитало воздух, заполнило каждый кубический сантиметр комнаты. Он надеялся, что, уйдя из кухни, поставил точку, но Жанна воспринимала его уход лишь как запятую.
Цокот каблуков нагнал его через секунду. Жанна встала в дверном проёме, уперев руки в бока. Её пальто было распахнуто, открывая вид на шёлковое платье, которое стоило половину его месячной зарплаты. В полумраке комнаты, освещённой лишь холодным сиянием монитора, она казалась какой-то гротескной фигурой, вырезанной из глянцевого журнала и насильно вклеенной в интерьер их скромной «двушки».
— Ты думаешь, ты можешь просто повернуться ко мне спиной и проблема исчезнет? — её голос вибрировал от негодования. — Ты, кажется, забыл, кто я такая, Андрей. Я не домохозяйка в халате, которая будет штопать тебе носки. Я — твоё лицо! Когда мы выходим в люди, все смотрят на меня. И что они должны видеть? Что мой муж — неудачник, который экономит на тональном креме?
Андрей молча разблокировал телефон. Его пальцы дрожали, но движения были чёткими. Он открыл банковское приложение и резко развернул экран к жене, почти ткнув ей гаджетом в лицо.
— Смотри, — коротко бросил он.
На экране светились красные цифры. Минусы. Сплошные минусы. Кредитная карта — минус сто пятьдесят тысяч. Овердрафт — исчерпан. Счёт за ипотеку горел тревожным уведомлением о просрочке в три дня.
— Смотри внимательно, Жанна. Это не абстрактные цифры. Это наша реальность. Вот здесь, — он ткнул пальцем в строчку, — твои «инвестиции» в сумку. А вот здесь — твои уколы красоты. А вот это — тот ресторан, где ты угощала подруг, потому что тебе было стыдно признаться, что у нас нет денег. Видишь эту сумму внизу? Это долг. Мы должны банку почти триста тысяч, не считая ипотеки. И это только по картам.
Жанна даже не взглянула на экран. Она брезгливо отмахнулась от телефона, словно Андрей предлагал ей взять в руки дохлую крысу.
— Убери от меня эту гадость! — взвизгнула она. — Мне плевать на твои цифры! Ты мужчина! Твоя задача — решать проблемы, а не тыкать мне в нос своей несостоятельностью. Зачем мне знать эту бухгалтерию? Я женщина, я должна вдохновлять, а не сводить дебет с кредитом!
— Вдохновлять? — Андрей горько усмехнулся, опуская телефон на стол. Экран погас, погружая комнату обратно в полумрак. — Ты вдохновляешь меня только на то, чтобы выйти в окно. Ты хоть понимаешь, что если мы не заплатим за квартиру через два дня, нам начнут звонить коллекторы? Они будут звонить тебе, твоей маме, твоим подругам. Ты этого хочешь? Чтобы все узнали, что твой «успешный успех» — это мыльный пузырь?
Глаза Жанны сузились. Упоминание подруг задело её за живое, но вместо страха это вызвало новую волну агрессии. Она прошла в комнату и нависла над сидящим мужем, обдав его облаком приторно-сладких духов.
— Если ты допустишь, чтобы мне кто-то звонил, я тебя уничтожу, — прошипела она. — Ты обязан найти деньги. Мне всё равно как. Займи у родителей. Возьми микрозайм. Продай машину, в конце концов!
— Машину я продал месяц назад, Жанна, — устало напомнил он. — Чтобы закрыть твой долг за тот спа-отель. Ты забыла? Ты сказала тогда, что тебе нужно «перезагрузиться».
— Значит, продай что-нибудь ещё! — она всплеснула руками, и браслеты на её запястье звякнули. — У тебя есть этот… компьютер. Он же дорогой? Или вон, часы деда. Они золотые, кажется? Андрей, ты не понимаешь! Я не могу ходить с отросшими корнями! Это позор! Это социальное самоубийство!
Андрей посмотрел на неё снизу вверх. В её глазах не было ни капли понимания, ни тени сочувствия. Только холодный, расчётливый блеск потребителя, которому отказали в обслуживании. Она искренне верила, что мир вертится вокруг её желаний, а он, Андрей, — лишь досадная помеха, сломавшийся механизм, который нужно пнуть, чтобы он снова заработал.
— Ты предлагаешь мне продать инструмент, которым я зарабатываю нам на хлеб? — тихо спросил он. — Чтобы ты могла покрасить волосы? Ты себя слышишь?
— Я слышу только то, что ты ищешь отговорки! — она топнула ногой. Каблук вонзился в ковёр. — Ты жалок. Я потратила на тебя лучшие годы, а ты не можешь обеспечить мне базовый уровень комфорта. Я требую, слышишь? Требую вернуть мне доступ к деньгам! Если у тебя их нет — иди и достань! Почку свою продай, она тебе всё равно не нужна, раз у тебя нет яиц! Но чтобы карта работала!
Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и уродливые. «Продай почку». Она сказала это легко, почти буднично, как говорят «купи хлеба». Андрей почувствовал, как внутри него что-то окончательно оборвалось. Та тонкая нить, которая ещё связывала его с этой женщиной — жалость, привычка, остатки былой влюблённости — лопнула с сухим треском.
Он отвернулся к монитору. Ему больше нечего было ей сказать. Диалог с глухим не имел смысла. Он положил руки на клавиатуру, чувствуя холод пластика. Ему нужно было работать. Прямо сейчас. Сдать проект, получить оплату, чтобы хотя бы купить продуктов. Иначе завтра они действительно будут голодать.
— Я работаю, Жанна, — произнёс он, не глядя на неё. Голос звучал ровно, пугающе спокойно. — Выйди и закрой дверь. Разговора не будет. Денег на косметику нет и не будет. Привыкай к новой реальности.
Он надел наушники, отсекая её истерику, её требования, её существование. Это был жест отчаяния и самозащиты. Он хотел спрятаться в коде, в логике цифр и алгоритмов, где всё было честно и понятно. Но он недооценил степень её бешенства. Для Жанны его равнодушие стало последней каплей, той самой искрой, что падает в бочку с бензином.
Андрей натянул наушники. Мягкие амбушюры плотно обхватили уши, и мир, наполненный визгливыми претензиями, стал глухим и ватным. Он не включил музыку — ему нужна была тишина, тот вакуум, в котором можно собрать разбегающиеся мысли в кучу. На экране монитора мигал курсор в строке кода. Дедлайн горел красным пламенем: заказчик ждал правки к шести утра. Если он не сдаст этот кусок работы, оплаты не будет. Не будет денег даже на проезд в метро, не говоря уже о еде.
Он заставил себя сосредоточиться на логике скрипта, вычеркивая из сознания присутствие жены за спиной. Но он чувствовал её. Чувствовал, как она ходит взад-вперед по комнате, как от её шагов подрагивает паркет, как волны её бешенства ударяются о его спину. Жанна не могла смириться с тем, что фокус внимания сместился с её персоны на бездушную железку. Для неё это было хуже оскорбления. Это было равнодушие.
Внезапно голову дернуло назад. Наушники сорвали с такой силой, что пластиковая дужка больно ударила по скуле. Андрей инстинктивно втянул голову в плечи, но не обернулся.
— Я с кем разговариваю, с мебелью? — Жанна стояла прямо над ним, сжимая наушники в руке так, что побелели костяшки. Её лицо пошло красными пятнами, губы дрожали. — Ты думаешь, ты можешь просто надеть эти намордники и сделать вид, что меня нет? Я здесь! Я живая! И я требую ответа!
Андрей медленно выдохнул. Он сохранил файл — привычка, выработанная годами нестабильной работы. Затем повернул голову. Его взгляд был тяжелым, свинцовым. В нём не осталось ни страха перед скандалом, ни желания его погасить.
— Отдай наушники, Жанна, — произнёс он тихо. — Мне нужно работать. Этот проект — единственное, что отделяет нас от голода. Если я не сдам его через три часа, мы будем есть твои помады.
— Да плевать мне на твой проект! — заорала она, швыряя наушники на диван. Они отскочили и упали на пол. — Ты слышишь меня? Плевать! Ты прикрываешься работой как щитом! Ты просто трус, который боится признать, что не тянет семью! Ты должен был найти деньги ещё вчера! А вместо этого ты сидишь и тыкаешь в кнопки, пока твоя жена сходит с ума от унижения!
Она схватила его за плечо, впиваясь длинными, острыми ногтями через ткань футболки. Ей нужно было действие. Ей нужна была реакция. Крик, удар кулаком по столу, слёзы — что угодно, лишь бы не это мёртвое спокойствие.
— Посмотри на меня! — визжала она, тряся его. — Я красивая, молодая женщина! Я достойна лучшего! А ты превратил мою жизнь в ад! Ты украл у меня молодость! Ты ничтожество, Андрей! Ничтожество!
Андрей стряхнул её руку. Резко, брезгливо, как стряхивают грязь.
— Отойди, — сказал он сквозь зубы и снова отвернулся к экрану. Его пальцы легли на клавиатуру. Он попытался вспомнить, на какой строке остановился, но буквы расплывались перед глазами от усталости и напряжения.
Это движение — поворот спиной — стало для Жанны спусковым крючком. В её воспалённом сознании этот жест означал, что он выбирает компьютер, а не её. Что этот светящийся прямоугольник важнее её чувств, её желаний, её самой. Ревность к технике смешалась с бессильной злобой.
— Ах так… — прошипела она, задыхаясь. — Значит, работа важнее? Значит, ты будешь пялиться в экран, пока я тут распинаюсь? Ну так смотри! Смотри внимательно!
Она рванулась к столу. Андрей боковым зрением увидел движение, но среагировать не успел. Жанна схватила открытый ноутбук за верхнюю крышку обеими руками. Петли жалобно скрипнули. В её глазах плескалось безумие.
— Нет! — крикнул Андрей, вскакивая, но было поздно.
Жанна со всей силы, вкладывая в удар всю свою ненависть к их нищете, к его спокойствию, к своей неудавшейся «красивой жизни», опустила ноутбук на острый угол дубового стола.
Раздался отвратительный, сухой хруст. Звук ломающегося дорогого пластика и стекла прозвучал в маленькой комнате как выстрел. Матрица моментально покрылась паутиной трещин, потекла чернильными пятнами и погасла. Экран моргнул белой полосой агонии и стал чёрным. Вслед за ним затих и кулер.
В комнате повисла тишина. Настоящая, плотная, в которой слышно было только тяжелое, сиплое дыхание Жанны. Она стояла, всё ещё сжимая искореженный корпус ноутбука, и смотрела на дело своих рук с каким-то диким, торжествующим удовлетворением.
— Вот и всё, — выдохнула она, отшвыривая сломанную технику на стол. Ноутбук проехал по столешнице и замер грудой бесполезного металлолома. — Теперь ты меня услышишь. Теперь у тебя нет работы. Теперь тебе придётся оторвать задницу и заняться реальными проблемами.
Андрей стоял неподвижно. Он смотрел на погасший экран, в чёрной глянцевой поверхности которого отражалось его искаженное, побелевшее лицо. Там, внутри этого черного ящика, были месяцы его труда. Там были деньги на еду. Там была надежда вылезти из долгов. Теперь там не было ничего.
Он медленно перевёл взгляд на жену. Жанна ждала взрыва. Она ждала, что он накинется на неё, ударит, начнёт орать. Она была готова к скандалу, она жаждала его, потому что в скандале она чувствовала себя живой.
Но Андрей молчал. Его лицо, ещё минуту назад выражавшее усталость и раздражение, теперь стало абсолютно пустым. Гладким, как маска. В его глазах что-то умерло окончательно. Там погас тот последний огонёк, который заставлял его терпеть, прощать и пытаться спасти то, что спасти было невозможно. Он смотрел на неё не как на врага, а как на пустое место. Как на ошибку в коде, которую нельзя исправить — можно только удалить.
В комнате повисла тишина, но она была не пустой, а звенящей, как воздух после взрыва. Андрей медленно выпрямился. Он не бросился спасать технику, не стал собирать осколки пластика. Он посмотрел на чёрный, изуродованный корпус так, словно это был труп домашнего животного, которое долго болело и наконец отмучилось. В этом взгляде не было ненависти. Только бесконечная, ледяная усталость и странное облегчение.
Жанна, тяжело дыша, ждала крика. Её грудь вздымалась под шёлком платья, ноздри раздувались. Она была готова к драке, к истерике, к тому, что он сейчас начнёт считать ущерб. Но Андрей молчал. Он перешагнул через провод зарядного устройства, лежащий на полу как перерезанная вена, и направился к шкафу-купе.
Звук отодвигаемой двери прозвучал неестественно громко. Андрей достал с верхней полки старую спортивную сумку, с которой когда-то ходил в зал, пока у них были деньги на абонемент. Смахнул с неё пыль.
— Ты что делаешь? — голос Жанны дрогнул. Она ожидала чего угодно, но только не этого спокойного, деловитого движения. — Ты решил поиграть в обиженного? Собрался к мамочке? Ну давай, беги! Поджимай хвост!
Андрей не ответил. Он методично открывал ящики комода. Трусы. Носки. Футболки. Он не швырял вещи, не комкал их. Он укладывал всё ровными стопками, словно собирался в командировку. Это спокойствие пугало Жанну больше, чем если бы он начал крушить мебель. В его движениях была окончательность. Точка. Не запятая, не многоточие, а жирная, черная точка.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула она, подбегая к нему и пытаясь вырвать сумку из рук. — Мы не закончили! Ты должен мне объяснить, как мы будем жить дальше! Ты разбил мою жизнь, а теперь сбегаешь? Трус! Жалкий трус!
Андрей легко отстранил её. Не толкнул, а просто убрал с дороги, как убирают стул.
— Я не сбегаю, Жанна, — его голос был ровным, лишённым всяких эмоций. — Я освобождаю место. Ты же хотела, чтобы я перестал занимать пространство? Чтобы не мешал твоему сиянию? Поздравляю. Твоя мечта сбылась.
Он прошел в коридор, неся сумку в одной руке. Другой рукой он достал с полки папку с документами. Паспорт, диплом, военный билет. Всё самое важное уместилось в одном тонком пластиковом конверте.
Жанна бежала за ним следом, и её злость начинала сменяться липким, холодным ужасом. До неё начало доходить. Он не пугает. Он не играет. Он уходит. По-настоящему.
— А как же ипотека? — закричала она, хватаясь за косяк двери в ванную. — А кредиты? На мне висит три карты! Андрей! Ты не можешь просто так уйти! Ты обязан платить! Ты мужик!
Андрей сел на пуфик в прихожей и начал зашнуровывать ботинки. Он делал это медленно, тщательно затягивая узлы.
— Ипотека на мне, — сказал он, не поднимая головы. — Банк заберет квартиру через пару месяцев, так что советую тебе начать собирать вещи уже сейчас. А кредитки на твоё имя… Ну, ты же у нас «инвестируешь в себя». Вот и получай дивиденды.
— Ты бросаешь меня без копейки! — Жанна перешла на визг. Слёз не было, была только ярость загнанного зверя. — В холодильнике пусто! Мне нечего жрать! Ты хочешь, чтобы я сдохла с голоду?
Андрей встал. Он надел куртку, проверил карманы. Потом достал связку ключей от квартиры. Подержал их на ладони, словно взвешивая прожитые здесь годы, и аккуратно положил на тумбочку под зеркалом. Рядом с её разбросанной косметикой. Металл звякнул о стекло флакона с духами.
Он наконец посмотрел ей в глаза. Жанна увидела в его взгляде не мужа, не партнёра, а незнакомца. Чужого человека, которому абсолютно всё равно, что с ней будет через час.
— Ты красивая женщина, Жанна, — сказал он тихо. В его голосе не было иронии, только сухая констатация факта. — У тебя есть соцсети, подписчики, амбиции. Ты же говорила, что достойна лучшего. Что я тяну тебя на дно.
Он взялся за ручку двери. Замок щёлкнул, открывая путь в тёмный, прохладный подъезд.
— Раз ты так хочешь красивой жизни, ищи спонсора, — произнёс он последние слова, глядя сквозь неё. — Я больше не могу оплачивать этот банкет. Мой лимит исчерпан.
Дверь закрылась.
Жанна осталась стоять в коридоре. Щелчок замка прозвучал как выстрел в висок. Она смотрела на закрытую дверь, ожидая, что он сейчас вернется. Что это просто глупая сцена, манипуляция, попытка набить себе цену. Но за дверью было тихо. Слышно было только, как гудит лифт, увозя её прошлую жизнь вниз.
Она медленно сползла по стене на пол, прямо в дорогом шёлковом платье. Вокруг неё была квартира, заставленная вещами, которые она так страстно покупала. Брендовые пакеты, коробки с обувью, баночки с кремами. Всё это сейчас смотрело на неё с немым укором.
В комнате на столе лежал разбитый ноутбук — мёртвый кормилец. В кухне гудел пустой холодильник. Жанна сидела в полной тишине, и впервые за много лет ей не хотелось ни кричать, ни скандалить. До неё дошло осознание: завтра утром она проснется в квартире, за которую нечем платить, с лицом, которое нужно «обслуживать», и с желудком, который потребует еды. А лайки в соцсетях, как оказалось, нельзя намазать на хлеб.
Она потянулась к сумочке, достала телефон, чтобы привычно позвонить подруге и пожаловаться на «козла-мужа», но палец замер над экраном. Ей было стыдно. Ей было страшно. И впервые в жизни ей было по-настоящему одиноко. Спонсора не было. Была только она и её долги…
