— Ну, слава богу, свалили, — выдохнул Игорь, с лязгом проворачивая ночную задвижку на два оборота.
Звук металла о металл в узком коридоре прозвучал как выстрел, отсекающий одну реальность от другой. Секунду назад, пока дверь была открыта, Игорь стоял в проеме, широко улыбаясь, махал рукой тестю и желал им с тещей мягкой посадки в лифте. Он был само очарование: предупредительный зять, который и пальто подаст, и комплимент новому загару отпустит, и про политику с умным видом поддакнет. Но стоило тяжелой стальной двери захлопнуться, отрезая их от лестничной клетки, как с его лица, словно густая штукатурка, стекла приветливая маска.
Елена стояла, прислонившись спиной к шкафу-купе, и чувствовала, как в воздухе всё еще витает шлейф дорогих духов матери — сложный, терпкий аромат сандала и жасмина, который всегда казался ей запахом благополучия. Этот запах сейчас диссонировал с выражением лица её мужа. Игорь не просто перестал улыбаться. Его губы сжались в тонкую, брезгливую линию, а в глазах, только что излучавших сыновнее почтение, зажегся холодный, расчетливый огонек.
— Ты чего? — спросила Елена, инстинктивно поправляя на вешалке шарф, который отец небрежно бросил, когда они только зашли. — Нормально же посидели. Папа такой довольный был, что ты его коньяк оценил.
— Коньяк? — переспросил Игорь, и в его голосе прорезались скрипучие, ядовитые нотки. — Это не коньяк, Лен. Это, блин, плевок в душу. Ты видела, с каким видом он его наливал? «Игорек, попробуй, это мы из дьюти-фри захватили, восемнадцать лет выдержки». Как барин холопу наливает, честное слово. Смотрите, мол, прикоснитесь к красивой жизни, пока мы добрые.
Он прошел в гостиную, не разуваясь, оставляя на ламинате влажные следы от уличной обуви, в которой выходил провожать гостей до лифта. Елена поморщилась, но промолчала — сейчас было не до замечаний о чистоте. Она последовала за ним, чувствуя нарастающую тревогу. Такое уже бывало раньше: резкие перепады настроения мужа после визитов её родителей, но сегодня контраст был пугающим.
Игорь подошел к журнальному столику, где горой были навалены подарки для детей: яркие коробки с дорогими конструкторами, пакеты с брендовой одеждой, какие-то сладости в жестяных банках. Он взял в руки большую коробку с космическим кораблем, повертел её, словно оценивая вес, и с пренебрежением бросил обратно. Картон глухо ударился о столешницу.
— Лего, — процедил он, уставившись на ценник, который родители, по своей вечной привычке, забыли отклеить. — Четыре тысячи рублей. Щедрость не знает границ. Просто аттракцион невиданной щедрости.
— Игорь, прекрати, — тихо сказала Елена, вставая у входа в комнату. — Мальчишки мечтали именно об этой серии. Родители специально искали, звонили мне из отеля, спрашивали артикул. Им приятно радовать внуков.
— Радовать внуков? — Игорь резко обернулся к ней, и его лицо перекосило. — Радовать внуков — это обеспечить им будущее, Лена! А не купить кусок цветного пластика, который через неделю будет валяться под диваном вместе с пылью. Ты вообще слушала, что твой папаша за столом нес?
Он начал расхаживать по комнате, заложив руки в карманы брюк, напоминая разъяренного зверя в слишком тесной клетке.
— «Ох, какой там сервис, какой вид из окна, мы брали номер люкс с выходом к бассейну…» — передразнил он голос тестя, намеренно коверкая интонации, делая их визгливыми и противными. — Он сидит, жрет торт и рассказывает мне, как они потратили на этот отпуск полмиллиона. Полмиллиона, Лена! За две недели жопогрейства на пляже! А потом достает эту коробку за четыре косаря и ждет, что я буду ему ноги целовать от благодарности?
— Это их деньги, Игорь, — Елена почувствовала, как внутри начинает закипать раздражение. — Они всю жизнь работали. Папа на севере двадцать лет здоровье гробил, мама бизнес тянула в девяностые. Они имеют право тратить свои сбережения так, как считают нужным. Они нас не обязаны содержать.
— Да при чем тут содержать?! — рявкнул он, останавливаясь напротив неё. — Ты, похоже, вообще не догоняешь. У нас ипотека на двадцать лет. Мы живем в этой двушке, где детям скоро будет тесно в одной комнате. А твои родители, у которых трешка в центре и дача размером с футбольное поле, спускают бюджет маленькой африканской страны на коктейли с зонтиками!
Игорь подошел к столу и ткнул пальцем в подарочный пакет с детскими футболками, словно это была улика в уголовном деле.
— Знаешь, что это? Это лицемерие, — продолжил он уже тише, но от этого его голос звучал еще страшнее. — Они покупают свою совесть. Вот этими тряпками и игрушками они откупаются от того факта, что им плевать на собственную дочь и внуков. Если бы они реально о нас думали, они бы не по морям катались, а помогли нам закрыть ипотеку. Или машину бы тебе поменяли. Твой «Солярис» уже дышит на ладан, а папа твой меняет внедорожники раз в три года.
Елена смотрела на мужа и не узнавала человека, за которого выходила замуж. Где тот веселый, легкий на подъем парень, который когда-то говорил, что они всего добьются сами? Сейчас перед ней стоял завистливый, озлобленный мужчина, который считал чужие деньги с такой жадностью, будто они были украдены из его собственного кармана.
— Ты улыбался моему отцу, — медленно произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Ты подливал ему чай, смеялся над его шутками, благодарил за подарки. Ты жал ему руку. А теперь, когда дверь закрылась, ты поливаешь его грязью. Тебе самому от себя не противно?
— Мне противно от того, что я вынужден притворяться! — огрызнулся Игорь, плюхаясь на диван и закидывая ногу на ногу. — Я вынужден играть в хорошего зятя, чтобы, не дай бог, не обидеть их величества. Потому что если я скажу им правду в лицо, они же сразу обидятся и перекроют краник с подарками на дни рождения, так? Приходится терпеть. Но я устал, Лена. Я реально устал смотреть, как они жируют, пока мы копейки считаем.
Он потянулся к недопитой бутылке того самого коньяка, который привез тесть, и плеснул себе в бокал щедрую порцию. Жидкость янтарного цвета заиграла в свете люстры. Игорь сделал глоток, поморщился, словно от зубной боли, и с ненавистью посмотрел на бутылку.
— Хороший коньяк, говоришь? — усмехнулся он. — Знаешь, сколько стоит эта бутылка? Я гуглил, пока ты на кухню выходила. Двенадцать тысяч. Двенадцать, Лена! Это половина нашего платежа по кредиту. Они выпили с нами по пятьдесят грамм, остальное оставили «детям». Типа барский жест. А лучше бы деньгами дали. Но нет, зачем? Мы же гордые, мы же сами.
Игорь снова откинулся на спинку дивана, сверля взглядом потолок, где виднелась небольшая трещина. Его лицо выражало глубокую, почти физическую боль от осознания чужого богатства, которое находилось так близко, на расстоянии вытянутой руки, но было абсолютно недосягаемо.
— Они просто издеваются над нами, — пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе. — Приезжают, светят своим загаром, своими шмотками, своими рассказами про омаров и яхты. Это садизм какой-то. Они же видят, как мы живем. Видят, что у меня куртка третий сезон одна и та же. И хоть бы хны. «Игорек, как дела на работе?». Да нормально дела, Николай Петрович, только зарплаты моей хватает ровно на то, чтобы не сдохнуть с голоду, пока вы по заграницам шастаете.
В комнате повисло тяжелое напряжение. Это была не тишина — это был гул высоковольтных проводов перед грозой. Елена понимала, что вечер безнадежно испорчен, но она еще не осознавала, что это было только начало. Впереди была долгая ночь, полная откровений, к которым она была совершенно не готова.
Игорь свайпнул экран смартфона, и мертвенно-бледный свет озарил его лицо, подчеркивая глубокие тени под глазами и кривую ухмылку. Он не просто листал ленту новостей — он открыл калькулятор. Его пальцы забегали по виртуальным кнопкам с пугающей скоростью, словно он сводил дебет с кредитом перед налоговой проверкой, от которой зависела его жизнь.
— Давай посчитаем, Лена. Просто ради спортивного интереса, — его голос стал сухим и деловитым, лишенным прежних истеричных ноток, и от этого он звучал еще страшнее. — Перелет бизнес-классом, они же у нас теперь не могут летать с простыми смертными — спина у папы, видите ли, болит. Это сто тысяч на двоих минимум. Отель «пять звезд», первая линия, «все включено» плюс спа-процедуры. Я смотрел цены на этот сезон. Триста пятьдесят тысяч за две недели.
— Игорь, прекрати считать чужие деньги, — Елена подошла к столу и попыталась забрать у него телефон, но он резко отдернул руку, словно она хотела отнять у него кусок хлеба.
— Не перебивай! — рявкнул он, не отрываясь от экрана. — Дальше. Экскурсии. Твой папаша хвастался, что они брали индивидуального гида. Это еще полтинник. Рестораны, сувениры, такси… Итого, Лена, полмиллиона. Пятьсот гребаных тысяч рублей.
Он торжествующе поднял телефон экраном к ней, где светилась итоговая цифра.
— А теперь посмотри вокруг, — Игорь обвел рукой их тесную гостиную, где старый диван был застелен пледом, чтобы скрыть потертости, а обои у окна начали отходить от сырости. — Посмотри на этот линолеум, который мы три года не можем поменять. Посмотри на кухню, где дверца шкафа держится на честном слове и изоленте. Эти полмиллиона могли бы превратить нашу халупу в нормальное жилье. Мы могли бы сделать ремонт в детской, чтобы пацаны не спали друг у друга на головах.
— Это их деньги, заработанные, отложенные! — Елена чувствовала, как к горлу подкатывает ком бессилия. Ей казалось, что она говорит с глухой стеной. — Они не обязаны делать нам ремонт. Мы взрослые люди, Игорь! Тебе тридцать пять лет!
— Взрослые люди? — Игорь горько усмехнулся и встал, подходя к окну. За стеклом мигали огни спального района, такого же серого и унылого, как его настроение. — Взрослые люди — это те, кто думает о будущем рода, Лена. А твои родители ведут себя как подростки, дорвавшиеся до папиной кредитки. Только кредитка эта — их старость, которую они прожигают с космической скоростью.
Он резко развернулся, и его глаза сузились.
— Ты пойми, дурочка, я же не для себя прошу. Я о семье думаю. Твоим родителям уже под семьдесят. Им много надо? Кефир, батон, телевизор и скамейка у подъезда. Зачем им эти моря? Зачем им эти дорогие шмотки? Кого они там хотят впечатлить? Турецких аниматоров? Это же просто перевод ресурсов. Они вкладывают деньги в пустоту, в воспоминания, которые сотрутся через год из-за склероза. А мы — мы живые, нам расти надо, нам детей поднимать!
Елена смотрела на мужа и видела, как в его голове работает чудовищная, искаженная логика. Он искренне верил, что деньги родителей — это не их собственность, а некий общий семейный фонд, которым они распоряжаются преступно халатно.
— Ты называешь их эгоистами? — тихо спросила она. — Мама, которая сидела с нашими детьми, когда мы оба работали? Папа, который дал нам на первый взнос по ипотеке, когда мы только поженились?
— Да какой там взнос! — отмахнулся Игорь, словно от назойливой мухи. — Копейки! По сравнению с тем, что у них есть, это подачка нищим на паперти. Чтобы совесть очистить. «Вот вам, детки, миллиончик, и не вякайте, пока мы будем тратить десять на себя». Это называется откуп, Лена.
Он снова подошел к столу, схватил бутылку коньяка и посмотрел на нее на свет.
— Знаешь, в чем главная проблема? — он говорил уже спокойнее, тоном лектора, объясняющего прописные истины нерадивому студенту. — Они не просто тратят свои деньги. Они тратят наше наследство. Они буквально проедают, пропивают и прокатывают по курортам то, что по праву должно достаться нам и нашим детям. Каждая их поездка — это минус квадратный метр для твоих сыновей в будущем. Каждый их новый телевизор — это минус платное образование для внуков. Они воруют у нас, Лена. Они крадут наше будущее, прикрываясь улыбками и магнитиками на холодильник.
Игорь сделал большой глоток прямо из горла, поморщился, но не остановился. Алкоголь развязывал ему язык, вытаскивая наружу ту гниль, которую он копил годами, улыбаясь тестю за праздничным столом.
— Я тут прикинул, — продолжил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — У них трехкомнатная квартира в сталинке. Высокие потолки, центр. Она стоит миллионов пятнадцать, не меньше. Плюс дача, плюс машина, плюс счета. Там капитала миллионов на тридцать. А мы живем в ипотечной клетке и трясемся над каждой тысячей. Где справедливость? Почему один старый хрыч, которому уже о душе пора думать, живет как король, а молодой, здоровый мужик должен горбатиться за копейки?
— Замолчи! — Елена закрыла уши руками. Ей стало физически плохо от его слов. — Не смей называть отца старым хрычом! Он выглядит лучше тебя, потому что он не жрет себя завистью изнутри!
— Он выглядит лучше меня, потому что он на моих нервах паразитирует! — взревел Игорь, швыряя телефон на диван. — Ему легко быть добрым дедушкой, когда задница в тепле! А ты попробуй, покрутись, как я! Попробуй каждый месяц думать, где взять на платеж, на бензин, на страховку! И при этом смотреть, как эти… пенсионеры… жируют!
Он подошел к Елене вплотную. От него пахло дорогим коньяком и дешевой злобой.
— Ты должна это прекратить, — прошипел он ей в лицо. — Хватит быть удобной дочкой. Пора стать матерью своим детям. Ты должна пойти к ним и расставить все точки над «i». Пока они окончательно не выжили из ума и не спустили всё на свои хотелки.
— О чем ты говоришь? — Елена отступила на шаг, упираясь спиной в холодную стену.
— О том, что пора восстановить справедливость, — в глазах Игоря блеснул фанатичный огонек. — Хватит с них подарков и подачек. Нам нужны реальные активы, Лена. И ты их достанешь.
В комнате повисла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только гудением холодильника из кухни. Елена смотрела на мужа и понимала: перед ней не просто уставший человек. Перед ней враг, который уже составил план боевых действий против её семьи, и в этом плане ей отведена роль тарана.
Игорь резко остановился посреди комнаты, словно наткнулся на невидимую преграду. Его лицо, раскрасневшееся от алкоголя и собственной правоты, вдруг приобрело выражение холодной, расчетливой решимости. Он больше не жаловался. В его поведении произошла пугающая перемена: из нытика он превратился в диктатора, который точно знает, как перекроить мир под себя. Он подошел к Елене вплотную, нарушая все мыслимые границы личного пространства, и навис над ней, дыша тяжелым запахом перегара и дорогого парфюма, который подарила ему она же на прошлый Новый год.
— Значит так, Лена, — начал он тихо, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Хватит сопли жевать. Мы сейчас же составим план, и ты будешь его выполнять. Потому что я, как глава семьи, больше не намерен терпеть это унижение.
— Какой план? Ты бредишь, Игорь, иди проспись, — Елена попыталась оттолкнуть его, но он перехватил ее запястье. Не больно, но жестко, фиксируя её внимание на себе.
— Слушай меня внимательно. Завтра же ты поедешь к ним. Не звонить, не писать в эти дурацкие чатики с сердечками. Лично. Поедешь и устроишь им, наконец, настоящий разговор. Не про погоду и рассаду, а про жизнь.
Он отпустил её руку и начал загибать пальцы, расхаживая перед ней как полководец перед строем.
— Первое. Ты скажешь им, что у нас критическая ситуация. Придумай что хочешь: долги, коллекторы, проблемы на работе, протекающая крыша. Мне плевать, что ты соврешь, главное — нагнать страху. Чтобы до них дошло: игры в бирюльки кончились. Второе. Ты поставишь вопрос ребром насчет их квартиры.
Елена онемела. Ей показалось, что она ослышалась. Слова мужа звучали как абсурд, как дурная шутка.
— Что значит «насчет квартиры»? — переспросила она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Это их дом, Игорь. Они там тридцать лет живут.
— Живут? — Игорь зло хохотнул. — Они там не живут, они там пыль собирают! Трешка в сталинке на двоих стариков? Зачем им сто квадратных метров? Чтобы в прятки играть? У них есть отличная зимняя дача. Газ, свет, вода — всё есть. Воздух свежий, лес рядом. Самое то для пенсионеров. А квартиру нужно продавать. Или менять.
Он снова повернулся к ней, и его глаза лихорадочно блестели.
— Схема простая. Они переезжают за город, на природу, как они любят. Квартиру продаем. Часть денег — нам на расширение, закрываем ипотеку, берем нормальную машину, чтобы я не выглядел как лох на дороге. Остальное пусть положат на счет, на лекарства себе. Всё честно. И волки сыты, и овцы целы.
— Ты предлагаешь мне выгнать родителей из их собственного дома? — Елена смотрела на него с ужасом, словно впервые видела его истинное лицо без маски. — Ты хочешь, чтобы я пришла к отцу и сказала: «Папа, пошел вон на дачу, мне нужны твои деньги»?
— Я хочу, чтобы ты включила мозги! — рявкнул Игорь, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула ваза с фруктами. — Это рациональное использование ресурсов семьи! Твой отец — упрямый, жадный старик, который сидит на сундуке с золотом, пока его дочь и внуки перебиваются с хлеба на воду. Он просто собака на сене! Ему эта квартира не нужна, это просто привычка, блажь! А нам она жизненно необходима.
Игорь схватил со стола коробку с конструктором, которую привезли родители, и с силой швырнул её в угол. Пластиковые детали загремели внутри картона.
— Вот их любовь! — заорал он, тыча пальцем в упавшую коробку. — Подачки! А реальная помощь — это когда родители жертвуют своим комфортом ради детей. Если они тебя любят, они согласятся. А если нет — значит, они эгоистичные твари, которые любят только свой зад в тепле. И тогда с ними вообще не о чем разговаривать.
Он подошел к бару, налил себе еще коньяка, но пить не стал. Он смотрел на янтарную жидкость, словно видел в ней отражение той жизни, которую, как он считал, у него украли.
— Ты должна выбрать, Лена, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его стал холодным и режущим, как скальпель. — Или ты примерная дочка, которая боится расстроить папочку и мамочку, или ты жена и мать, которая зубами выгрызает благополучие для своей семьи. Я не собираюсь еще десять лет горбатиться на ипотеку и смотреть, как твой папаша меняет машины и ездит по курортам. Либо ты завтра идешь и требуешь своё, либо я не знаю, зачем нам вообще всё это нужно.
Елена стояла молча, оглушенная его цинизмом. Она видела, как легко, походя, он распоряжается чужими судьбами, чужим трудом, чужой жизнью. Для него её родители были не людьми, а ресурсом, кошельком на ножках, который нужно выпотрошить.
— А если они откажут? — спросила она тихо, просто чтобы понять глубину его падения.
— Значит, устроишь скандал, — пожал плечами Игорь, словно это было само собой разумеющимся. — Пригрози, что внуков не увидят. Надави на жалость, на совесть. Скажи, что я уйду, что семья распадется. Старики этого боятся. Они слабые, Лена. Стоит только нажать посильнее — и они раскошелятся. Твой отец только с виду грозный, а на самом деле трясется над своим имиджем доброго дедушки. Вот и используй это.
Он повернулся к ней, и на его лице появилась та самая улыбка, которой он улыбался тестю час назад — теперь она казалась Елене оскалом хищника.
— Ты сделаешь это, Лена. Потому что ты любишь меня и детей. А они… они своё уже отжили. Им пора делиться. Иначе я сам с ними поговорю. И тогда разговор будет коротким и очень неприятным.
Игорь залпом опрокинул в себя содержимое бокала и с грохотом поставил его на стол, оставляя мокрый круг на полированной поверхности. Он был уверен в своей победе. Он был уверен, что сломал её, что завтра она пойдет и сделает то, что он приказал. Он не заметил, как в глазах Елены погас страх и зажглось что-то совсем другое — холодное, спокойное и бесповоротное.
Игорь самодовольно ухмыльнулся, глядя на застывшую жену. Ему казалось, что её молчание — это знак согласия, признание его мужской правоты и железной логики. Он по-хозяйски потянулся, хрустнув суставами, и направился в сторону спальни, уже предвкушая, как завтра они начнут «новую жизнь» по его правилам.
— Ладно, Ленка, не дуйся. Сама потом спасибо скажешь, когда в трешку переедем, — бросил он через плечо, лениво расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. — Я спать. Утро вечера мудренее.
Елена не шелохнулась. Внутри у неё что-то с щелчком переключилось, словно выбило пробки от перенапряжения. Исчезли обида, страх, сомнения. Осталась только звенящая, кристалльная ясность. Она видела перед собой не мужа, с которым прожила десять лет, а чужого, неприятного человека, случайно оказавшегося в её квартире. Паразита, который присосался к её жизни и теперь требовал добавки.
Она молча развернулась и прошла в кладовку. Послышался грохот падающей гладильной доски, а затем резкий, визжащий звук молнии.
Игорь остановился в дверях спальни и недоуменно обернулся.
— Ты чего там гремишь? Решила на ночь глядя уборку затеять? Или чемоданы пакуешь, к мамочке побежишь жаловаться?
Елена вышла в коридор, волоча за собой его большой дорожный чемодан на колесиках. Она распахнула его прямо посреди прихожей, едва не задев ноги мужа, и начала методично, охапками, сбрасывать туда его вещи с вешалки: куртку, шарф, кепку.
— Ты что творишь? — глаза Игоря округлились, улыбка сползла с лица, сменившись выражением полного непонимания. — Совсем с катушек слетела? А ну прекрати!
Он попытался выхватить у неё из рук свою ветровку, но Елена отдернула руку с такой брезгливостью, будто коснулась чего-то липкого и грязного. Она выпрямилась, глядя ему прямо в переносицу сухими, холодными глазами. В этот момент она была похожа на скалу, о которую разбиваются любые волны истерик.
— Ты улыбался моему отцу и благодарил за подарки детям, а за глаза называешь его жадным стариком, который должен был купить нам дом! Ты считаешь чужие деньги и зеленеешь от злости, что мои родители ездят на море, а не отдают эти средства тебе! Ты жалок в своей алчности! Мы разводимся!
Игорь застыл с открытым ртом. Он ожидал чего угодно: слез, криков, упреков в черствости, попыток оправдаться. Но он не ожидал этого ледяного приговора. Его мозг, затуманенный алкоголем и манией величия, отказывался воспринимать происходящее всерьез.
— Ты… ты сейчас серьезно? — он нервно хохотнул, но смех вышел жалким и скрипучим. — Из-за чего? Из-за того, что я правду сказал? Что я о семье думаю? Да ты без меня пропадешь! Кому ты нужна с двумя детьми и ипотекой?
Елена не ответила. Она прошла в спальню, открыла шкаф и начала выбрасывать его рубашки, джинсы и свитера прямо на пол в коридоре, рядом с чемоданом. Она действовала как робот: взять, донести, бросить. Никакой аккуратности, никакого сожаления. Просто очистка территории от мусора.
— Стой! Ты больная! — Игорь бросился к ней, хватая за руки. — Это мои вещи! Ты не имеешь права! Это наша квартира!
— Это квартира, за которую первый взнос дали «жадные старики», — жестко отрезала Елена, вырываясь из его захвата. — И плачу за неё я со своей зарплаты, пока ты меняешь работы и ищешь «достойные варианты». Вон отсюда. Сейчас же.
— Ах вот как мы заговорили? — лицо Игоря побагровело, на шее вздулись вены. Его маска рационального хозяина жизни треснула окончательно, обнажив нутро мелкого, злобного хама. — Попрекаешь меня? Да я для вас старался! Я хотел как лучше! А ты, значит, за папочкин кошелек держишься? Ну и сиди со своими стариками! Гнийте в своей грошовой честности!
Он пнул чемодан, так что тот отлетел к стене, и начал лихорадочно запихивать в него вещи, комкая их и ругаясь сквозь зубы.
— Дура набитая… — шипел он, бросая носки и футболки вперемешку с зарядками для телефона. — Жизни не знаешь… Посмотрю я на тебя через месяц, когда приползешь ко мне просить, чтобы вернулся. А я не вернусь! Слышишь? Ноги моей здесь не будет!
Елена стояла у входной двери, держа руку на замке. Она смотрела на него с тем же чувством, с каким смотрят на неприятное насекомое, которое нужно скорее вымести за порог. Ей было не больно. Ей было стыдно. Стыдно за то, что она столько лет жила с этим человеком, спала с ним, рожала от него детей, не замечая черной дыры вместо души.
— Ты закончил? — спросила она, когда Игорь, наконец, застегнул молнию чемодана, едва не сломав собачку.
— Я-то закончил! — рявкнул он, накидывая куртку. — А вот ты только начинаешь хлебать дерьмо полной ложкой. Оставайся со своими подарочками, с конструкторами этими долбаными! Пусть твой папаша тебе мужа купит, раз он такой богатый!
Он схватил чемодан, другой рукой подхватил сумку с ноутбуком и шагнул к двери. Елена распахнула её настежь. Из подъезда пахнуло холодом и сыростью.
Игорь остановился на пороге, надеясь, что она сейчас одумается, схватит его за рукав, заплачет. Ему нужно было последнее слово, последний акт пьесы, где он — непонятый герой. Но Елена просто смотрела на него. В её взгляде было абсолютное, пустое равнодушие.
— Ключи, — коротко бросила она, протягивая ладонь.
Игорь скрипнул зубами, выудил из кармана связку ключей и с силой швырнул их на пол. Металл звонко ударился о плитку.
— Подавись! — выплюнул он. — Живите как хотите, нищеброды. Я себе такую жизнь устрою, что вы все от зависти сдохнете!
Он вышел на лестничную площадку, громыхая колесиками чемодана. Елена не стала смотреть, как он вызывает лифт. Она молча закрыла дверь. Щелкнул замок. Потом второй.
В квартире стало тихо. Но это была не та тягостная, душная тишина, что висела здесь последние часы. Это была тишина очищения. Воздух словно стал прозрачнее. Елена прислонилась лбом к холодной металлической поверхности двери и впервые за вечер глубоко вздохнула. Она знала, что завтра будет тяжело. Будут вопросы детей, будет раздел имущества, будут сплетни. Но всё это было неважно. Главное, что в её доме больше не пахло гнилью.
Она посмотрела на брошенные на полу ключи, потом перевела взгляд на коробку с детским конструктором, которую Игорь швырнул в угол. Космолёт на картинке ярко сиял, обещая путешествия к новым мирам. Елена подошла, подняла коробку и аккуратно поставила её на место.
— Ничего, — тихо сказала она пустоте. — Прорвемся.
Она выключила свет в прихожей и ушла в детскую, плотно закрыв за собой дверь в прошлую жизнь…
