— Ну, скажи, отец может, а? Смотри, какая оптика. Это тебе не китайский ширпотреб, это немецкая порода! Денис чуть дар речи не потерял, когда я ему ключи протянул. У парня руки тряслись, представляешь?
Андрей буквально сиял, тыча смартфоном в лицо жене. Экран гаджета светился неестественно ярко в полумраке кухни, где единственная лампочка под потолком давно просила замены. На фото красовался хищный черный кроссовер, перепоясанный алым подарочным бантом. Машина выглядела дорого, солидно и совершенно чужеродно на фоне их стола, покрытого клеенкой в мелкий цветочек, и тарелок с остывающими макаронами по-флотски. Андрей, раскрасневшийся, довольный, выглядел как человек, только что выигравший в лотерею, хотя на самом деле он только что подписал себе приговор.
Юлия медленно отложила вилку. Она не разделяла его восторга. Её взгляд скользнул по глянцевому капоту на экране, оценил кожаный салон, видневшийся через приоткрытую дверь авто, и вернулся к мужу. Внутри у неё начал разворачиваться тугой холодный узел предчувствия. Она слишком хорошо знала их бюджет. Каждую копейку, отложенную на отпуск, каждый рубль, уходящий на ипотеку.
— Красивая машина, — произнесла она ровным голосом, в котором не было ни капли тепла. — Года двадцатого, не старше. И пробег, наверное, минимальный. Сколько такая стоит, Андрей? Миллиона три?
— Три двести, если быть точным! — горделиво поправил муж, откидываясь на спинку расшатанного стула. — Но мне скидку сделали как родному. Менеджер — свой парень, мы с ним на рыбалку ездили пару раз. Плюс комплект зимней резины в подарок выбил. Денис парень взрослый, в институт на метро ездить несолидно, да и перед девчонками надо марку держать. Я, как отец, обязан дать старт. Мужик должен чувствовать под собой мощь, а не дребезжание маршрутки.
Юлия смотрела на него не мигая. В голове щелкал калькулятор, цифры складывались в страшную картину.
— Три миллиона двести тысяч, — повторила она, пробуя цифру на вкус. Она горчила. — Андрей, у нас на счете двести тысяч. Это на Турцию в августе. У тебя зарплата восемьдесят. У меня пятьдесят. Откуда деньги? Ты ограбил банк? Или продал почку?
Андрей слегка поморщился, словно от зубной боли. Эйфория начала сменяться раздражением. Вечно она со своей бухгалтерией, вечно приземляет его высокие порывы. Неужели нельзя просто порадоваться за парня?
— Оформил кредит. Потребительский, — бросил он небрежно, хватая кусок черного хлеба. — Там условия шикарные, сейчас таких ставок нигде нет. Пять лет, и машина наша. Точнее, Дениса. Я не мог ударить в грязь лицом перед Светкой. Она вечно ноет, что я мало участвую в жизни сына. Вот, теперь пусть попробует сказать, что я плохой отец.
Юлия почувствовала, как пол уходит из-под ног. Потребительский кредит на три с лишним миллиона. Без первоначального взноса. При текущих ставках.
— Условия шикарные… — эхом отозвалась она. — Андрей, платеж по такому кредиту будет тысяч семьдесят. Может, восемьдесят. Ты хоть договор читал?
— Семьдесят восемь, — буркнул Андрей, стараясь не смотреть ей в глаза. Он нацепил на вилку комок слипшихся макарон. — Ну и что? Прорвемся. Я же работаю. Может, премию дадут в квартале. Или таксовать пойду по вечерам, машину-то я свою не продал. Что ты начинаешь драму на пустом месте? Дело уже сделано.
— Семьдесят восемь тысяч, — Юлия встала. Стул скрипнул, но она даже не заметила. Она подошла к холодильнику, на дверце которого висела квитанция за квартиру с долгом за прошлый месяц. — Андрей, включи мозг, если он у тебя остался. Твоя зарплата — восемьдесят. Платеж — семьдесят восемь. У нас ипотека тридцать. Садик Маше — пять. Еда, проезд, коммуналка. Мы в минусе, Андрей. В глубоком, беспросветном минусе.
— Ну, ужмемся! — Андрей грохнул кулаком по столу, вилка подпрыгнула. — Подумаешь, в Турцию не поедем. На даче отдохнем. Макароны поедим, не развалимся. Зато сын человеком себя чувствует! Ты бы видела его глаза, Юль! Он на меня смотрел как на бога! Это того стоило.
— Ужмемся? — Юлия повернулась к нему. Её лицо было пугающе спокойным, но глаза потемнели. — Ты предлагаешь мне и нашей пятилетней дочери «ужаться», чтобы твой двадцатилетний лоб катал девиц на кожаном салоне? Ты отдал банку всю свою зарплату. Всю, Андрей! На что мы будем жить? На мои пятьдесят? Из которых тридцать уйдет на ипотеку за эту квартиру, где, кстати, твоя доля минимальна? На двадцать тысяч втроем? Ты хочешь, чтобы я покупала просрочку в «Пятерочке»?
— Не утрируй! — его лицо начало наливаться краской. Ему было страшно признать её правоту, поэтому он выбрал атаку. — Ты меркантильная, Юля! Ты только о брюхе думаешь. А я о будущем! Машина — это статус, это инвестиция в уверенность парня. А ты… ты ведешь себя как эгоистка. Могла бы и поддержать мужа.
— Поддержать? — она шагнула к столу, нависая над ним. — Я поддерживала тебя, когда ты менял работу. Я молчала, когда ты отправлял туда алименты больше положенного. Но это… Это не поддержка, Андрей. Это самоубийство. Ты ради минуты славы перед бывшей женой и сыном пустил нас по миру.
Андрей вскочил, опрокинув стул. Ему хотелось, чтобы она замолчала, чтобы перестала тыкать его носом в цифры, которые и так давили на затылок свинцовой тяжестью.
— Я мужик! Я решил! — заорал он, брызгая слюной. — Я найду деньги! Не смей считать мои доходы!
— Твои доходы теперь принадлежат банку! — голос Юлии сорвался на крик, но это был не истеричный визг, а яростный вопль загнанного в угол зверя.
— Юль, не лезь, куда не пр…
— Ты взял кредит на машину для сына, а нам теперь нечем платить за квартиру! Ты решил, что мы с дочкой перебьемся на макаронах ради комфорта твоего первенца? Я устала тянуть лямку за двоих! Вали к ним, пусть они тебя и кормят! — кричала жена на мужа.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и плотные, как дым. Андрей замер с открытым ртом. Он ожидал скандала, ворчания, но не этого. Не прямого приказа убираться. Он смотрел на Юлию и видел перед собой не привычную, удобную жену, которая всегда всё разруливала, а чужую, жесткую женщину, готовую защищать своего ребенка любой ценой. И цена эта — он, Андрей.
— Ты… ты меня выгоняешь? — просипел он, растеряв весь свой пафос. — Из-за денег? Из-за железки?
— Из-за предательства, — отрезала Юлия, и её голос стал ледяным. — Ты предал нас. Ты выбрал, кто будет есть, а кто — смотреть. Собирай вещи. И побыстрее. Ужин остыл, а аппетит ты мне испортил на ближайшие пять лет.
Крик Юлии не перешел в истерику. Он, словно лопнувшая струна, резко оборвался, оставив после себя вязкую, звенящую пустоту. Она медленно выдохнула, опустилась обратно на стул и посмотрела на свою тарелку с остывшими макаронами. Аппетит исчез, но вместо него пришла пугающая ясность. Словно кто-то протер запотевшее стекло, и за ним обнаружилась не уютная семейная жизнь, а бетонная стена с колючей проволокой.
Андрей стоял посреди кухни, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, лицо пятнами покрывал нездоровый румянец. Он ждал слез, упреков, может быть, даже битья посуды — всего того, что обычно сопровождает семейные ссоры и заканчивается бурным примирением. Но Юля молчала. Она взяла салфетку, аккуратно вытерла уголок рта и подняла на него глаза. В них не было ни любви, ни ненависти. Там был калькулятор.
— Давай посчитаем, Андрей, — тихо сказала она. Этот спокойный тон испугал его больше, чем крик. — Просто сухая арифметика. Твоя зарплата уходит банку. Остается две тысячи рублей. Моих пятьдесят. Минус ипотека, минус коммуналка, минус сад, минус интернет и телефоны. У нас остается десять тысяч рублей. На троих. На месяц.
— Я же сказал, я найду подработку! — огрызнулся он, чувствуя себя школьником у доски. — Что ты заладила?
— Подработку? — Юля горько усмехнулась. — Ты приходишь с работы в семь, уставший как собака. Когда ты будешь таксовать? Ночью? А спать когда? А если заболеешь? А если машину, не дай бог, стукнешь? У нас нет подушки безопасности, Андрей. Ты её уничтожил одним росчерком пера. Ты выдернул чеку из гранаты и положил её нам под стол.
Она встала, подошла к окну и отдернула дешевую тюль. За стеклом мигали огни спального района — муравейника, где каждый выживал как мог.
— Знаешь, что это значит? — продолжила она, не оборачиваясь. — Это значит, что ближайшие пять лет мы не покупаем одежду. Мы не лечим зубы, пока они не выпадут. Мы забываем про мясо, фрукты и игрушки для Маши. Мы будем жить в режиме выживания, дрожа над каждой копейкой, чтобы твой взрослый сын мог красоваться перед друзьями. Ты принес в жертву наше настоящее ради его понтов.
— Это не понты! Это старт в жизнь! — Андрей ударил ладонью по столу, но звук вышел глухим и жалким. — Почему ты такая мелочная? Почему ты не можешь понять мужскую логику?
— Потому что мужская логика в твоем исполнении — это инфантилизм, — Юля резко развернулась. — Ты хочешь быть хорошим там, за мой счет. Ты купил любовь сына деньгами, которые украл у дочери. Но я не позволю тебе утащить нас на дно.
Андрей растерянно моргнул. До него медленно доходил смысл её слов. Она не просто ругалась. Она подводила итог.
— В каком смысле «утащить»? — спросил он, и голос его предательски дрогнул.
— В прямом. Бюджет рухнул, Андрей. Лодка перегружена. Чтобы спастись, нужно сбросить балласт. И этот балласт — ты.
— Я? Балласт? — он задохнулся от возмущения. — Я отец! Я муж! Я добытчик!
— Ты был добытчиком, пока приносил деньги в семью, — жестко отрезала Юля. — Теперь ты — пассив. Ты — источник расходов и проблем. Ты ешь, ты тратишь воду, тебе нужен порошок для стирки, тебе нужен бензин для твоей старой машины, чтобы ездить на работу. Я не могу позволить себе содержать взрослого мужчину, который все свои ресурсы отдает на сторону. Моей зарплаты хватит только на меня и Машу. На тебя — нет.
— Ты… ты меня выгоняешь из-за еды? — Андрей не верил своим ушам. Ему казалось, что он спит. Это было так низко, так приземленно. Где же «в горе и в радости»?
— Не из-за еды, а из-за безответственности. Собирай вещи, Андрей. Прямо сейчас. Чемодан на антресоли. Я не хочу видеть тебя, когда проснется дочь. Скажу ей, что папа уехал в командировку. Героическую. Спасать мир.
Андрей стоял, сжимая и разжимая кулаки. Обида жгла его изнутри каленым железом. Он — герой, он сделал широкий жест, достойный уважения, а его смешивают с грязью, попрекают тарелкой супа и куском мыла. Да как она смеет? Он посмотрел на Юлю с презрением. Уставшая, в линялой домашней футболке, с темными кругами под глазами. Разве это женщина, достойная такого мужчины, как он?
— Хорошо, — процедил он сквозь зубы, принимая решение. — Отлично. Я уйду. Мне не нужно дважды повторять. Я думал, ты человек, а ты… калькулятор ходячий. Тебе только деньги важны.
— Мне важна моя дочь, — парировала Юля, скрестив руки на груди. — Иди собирайся.
Андрей рванул в спальню. Он демонстративно громко открывал шкаф, швырял вещи на кровать. Рубашки, джинсы, носки — всё летело в кучу. Он чувствовал себя оскорбленным аристократом, вынужденным покинуть поместье из-за бунта черни. В голове крутилась одна мысль: «Они еще пожалеют. Вот поднимется Денис, станет большим человеком, я сам встану на ноги, и она приползет. Будет просить прощения, но я даже не посмотрю в её сторону».
Через двадцать минут чемодан был забит до отказа. Андрей вышел в прихожую, уже одетый в куртку. Юля стояла в дверях кухни, наблюдая за ним так же холодно и отстраненно.
— Ключи, — напомнила она.
Андрей вытащил связку из кармана и с звоном швырнул её на тумбочку. Металл ударился о дерево, оставив вмятину.
— Подавись своими ключами, — выплюнул он. — Живи тут в своей нищете, экономь на спичках. А я поеду туда, где меня ценят. Где люди понимают, что такое щедрость и отцовская забота. Светка, может, и стерва, но она никогда бы меня за кусок хлеба не выгнала. А Денис… он мне благодарен. У меня есть семья, Юля. Настоящая.
— Вот и отлично, — кивнула она, и в её голосе впервые проскользнула нотка усталости. — Адрес ты знаешь. Надеюсь, твой «Mercedes»-подарок достаточно вместительный, чтобы увезти твое эго.
— Ты дура, Юля, — бросил он напоследок, хватаясь за ручку двери. — Клиническая дура.
Он вышел в подъезд, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка. Андрей спускался по лестнице, таща тяжелый чемодан, и с каждой ступенькой его уверенность крепла. Он не бездомный. Он — отец, сделавший царский подарок. Его там примут как героя. Светлана, конечно, удивится, но когда узнает, на какие жертвы он пошел ради сына, она растает. А Денис… Денис вообще должен ноги ему мыть.
Выйдя на улицу, Андрей вдохнул прохладный вечерний воздух. Он оглянулся на окна своей бывшей квартиры. Свет на кухне погас. «Экономит уже», — злорадно подумал он, загружая чемодан в багажник своей старенькой «Лады».
Мотор завелся с пол-оборота. Андрей включил радио погромче, чтобы заглушить неприятный осадок на душе, и тронулся с места. Впереди его ждала новая жизнь. Жизнь, где его ценят, любят и уважают. Он ехал к тем, в кого вложил три с половиной миллиона. К своей настоящей семье.
Двор дома, где жила его первая семья, встретил Андрея привычной суетой и нехваткой парковочных мест. Однако он сразу заметил его — черного глянцевого хищника, вальяжно раскинувшегося на двух местах прямо у подъезда. Новенький кроссовер выглядел здесь как инопланетный корабль, приземлившийся посреди поля с картошкой. Он сиял в свете уличных фонарей, отражая в полированных боках унылые пятиэтажки. Андрей припарковал свою старенькую «Ладу» поодаль, заглушил мотор и несколько секунд просто смотрел.
Контраст между его нынешним средством передвижения и тем, что он подарил сыну, резанул по самолюбию, но он тут же задавил это чувство. Это его подарок. Это он, Андрей, смог такое купить. Значит, эта роскошь — часть его самого. Он вышел из машины, поправил куртку и, подхватив чемодан, двинулся к подъезду походкой хозяина жизни. Он не беглец, которого выгнала жена. Он — меценат, решивший навестить свои инвестиции.
У машины кто-то возился. Андрей прищурился и узнал Дениса. Сын с маниакальным тщанием натирал и без того идеальное боковое зеркало какой-то тряпкой.
— Ну, как аппарат, боец? — громко спросил Андрей, подходя ближе.
Денис вздрогнул, обернулся и, увидев отца, расплылся в улыбке. Но улыбка эта была адресована скорее продолжению банкета, чем самому отцу.
— О, пап! Привет! — Денис небрежно бросил тряпку на капот (Андрей поморщился, но промолчал). — Тачка — огонь. Пацаны с универа просто выпали. Один спрашивал, сколько жрет, я говорю — какая разница, тут же турбина, надо чувствовать драйв!
— Правильно, — Андрей самодовольно похлопал рукой по крыше авто, ощущая приятный холод дорогого металла. — На бензине не экономь. Машина должна ездить, а не ползать. Я тебе для статуса её брал, а не для экономии.
— Слушай, пап, тут такое дело, — Денис замялся, ковыряя носком кроссовка асфальт. — Страховка конская вышла. Мама сказала, у неё сейчас свободных нет. Может, подкинешь на КАСКО? Там тысяч сорок надо, а то стремно так ездить, мало ли какой дурак притрет.
Андрей почувствовал легкий укол где-то в районе солнечного сплетения. Он только что отдал всё, что у него было, подписался на кабалу, а с него уже требуют добавки. Но признаться в том, что у него в кармане две тысячи рублей, было немыслимо. Не сейчас, когда он стоял рядом с символом своего могущества.
— Решим, сын, решим, — уклончиво ответил он, стараясь звучать уверенно. — Ты мне лучше скажи, мать дома?
— Дома, сериал смотрит, — кивнул Денис, снова переключая внимание на машину. — А ты чего с чемоданом? В командировку, что ли?
— Вроде того, — усмехнулся Андрей. — Ладно, я поднимусь. Открой домофон.
Поднимаясь на третий этаж, Андрей репетировал речь. Он представлял, как Светлана, увидев его, удивится, но потом, осознав масштаб его жертвы, проникнется уважением. Ведь он не просто алиментщик, он — настоящий мужчина, который ради сына пошел на конфликт и лишения.
Дверь открылась не сразу. Светлана стояла на пороге в шелковом халате, с бокалом вина в руке. Она выглядела ухоженной, спокойной и совершенно не готовой к гостям. Её брови поползли вверх при виде бывшего мужа с огромным чемоданом.
— Андрей? — в её голосе сквозило не радушие, а настороженное удивление. — Ты чего на ночь глядя? У Дениса день рождения был неделю назад, если ты забыл. Или ты пришел проверить, как мы подарок осваиваем?
— И это тоже, — Андрей шагнул вперед, вынуждая её отступить вглубь прихожей. Он поставил чемодан на плитку, выдохнул и посмотрел на неё взглядом победителя, вернувшегося с войны. — Света, нам надо поговорить. Серьезно.
— Ну, проходи, раз пришел, — она пожала плечами, не выпуская бокал из рук. — Только недолго, я устала, завтра рано вставать. Чай будешь? Или ты покрепче чего хочешь, чтобы обмыть покупку?
Андрей прошел в гостиную. Здесь всё было знакомо и в то же время чуждо. Новый диван, плазма во всю стену, дорогие обои. Видно, что алименты и её зарплата уходили на комфорт, о котором он в своей второй семье мог только мечтать.
— Я ушел от Юли, — выпалил он, решив не ходить вокруг да около. Он сел в кресло, расставив ноги, всем своим видом показывая, что он здесь всерьез и надолго.
Светлана замерла. Она медленно сделала глоток вина, глядя на него поверх стекла. В её глазах не мелькнуло ни жалости, ни радости. Только холодный расчет.
— И? — спросила она. — Мне тебя поздравить или посочувствовать?
— Света, ты не понимаешь, — Андрей наклонился вперед, стараясь поймать её взгляд. — Она устроила скандал из-за машины. Из-за того, что я купил Денису нормальный автомобиль. Начала считать копейки, орать, что я их объедаю. Я не стал терпеть. Я выбрал сына. Я выбрал вас.
Он ждал. Ждал, что она скажет: «Какой ты молодец, Андрей! Наконец-то ты понял, кто твоя настоящая семья». Но Светлана молчала. Она поставила бокал на журнальный столик, и звук стекла о стекло прозвучал в тишине как выстрел.
— Ты выбрал нас? — переспросила она с легкой иронией. — Андрей, мы развелись семь лет назад. Ты выбрал другую женщину, сделал ей ребенка и купил квартиру в ипотеку. А сейчас ты говоришь, что выбрал нас, потому что твоя жена, вполне логично, кстати, офигела от того, что ты повесил на семейный бюджет кредит в три миллиона?
— Я сделал это ради Дениса! — возмутился Андрей, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я хотел, чтобы он был человеком!
— Ты сделал это ради себя, чтобы потешить свое самолюбие, — жестко отрезала Светлана. — Денису нужна была машина, да. Но не за три миллиона, Андрей. Можно было взять что-то попроще. Но ты же у нас король, тебе надо пыль в глаза пустить. И что теперь? Ты пришел с чемоданом жить сюда?
— Ну, а куда мне идти? — Андрей развел руками, и в этом жесте промелькнула первая нотка неуверенности. — Я же к сыну пришел. К тебе. Я, в конце концов, отец. Я имею право пожить здесь, пока всё не утрясется. Я же столько вложил…
— Вложил? — Светлана рассмеялась, но смех был сухим и колючим. — Ты вложил деньги в железку, Андрей. Это был подарок. Подарки не подразумевают, что даритель потом переезжает жить к одариваемому. Это так не работает.
В этот момент в квартиру вошел Денис. Он крутил на пальце брелок от машины, насвистывая какую-то мелодию. Увидев напряженные позы родителей, он замер.
— Чего вы тут? Ругаетесь опять? — спросил он беззаботно. — Пап, ты про КАСКО подумал? Реально надо.
Андрей посмотрел на сына. На его модную стрижку, на брендовые кроссовки, на ключи, которые тот вертел как игрушку. Впервые за вечер ему пришла в голову мысль, что он, возможно, совершил ошибку. Но отступать было некуда.
— Денис, отец поживет у нас какое-то время, — сказала Светлана ледяным тоном, глядя прямо на мужа. — Он поссорился с женой из-за твоего подарка. И теперь ему негде ночевать.
Денис перестал крутить брелок. Его лицо вытянулось, и на нем появилось выражение искреннего недоумения, смешанного с брезгливостью.
— В смысле поживет? — протянул он. — Тут? У нас же двушка. Я в своей комнате, мама в своей. А он где? На диване в гостиной?
— Именно, — кивнул Андрей, стараясь сохранить остатки достоинства. — На диване. Тебя это смущает? Я тебе машину купил, сын. Неужели ты отцу угол пожалеешь?
— Пап, ну это как-то… не комильфо, — Денис поморщился. — Я девушку хотел привести завтра. Мы фильм планировали смотреть. А тут ты будешь храпеть на диване? Ты же взрослый мужик, сними квартиру или в гостиницу пойди. Причем тут мы?
— Причем тут вы? — переспросил Андрей, чувствуя, как слова сына застревают у него в горле, словно рыбная кость. — Денис, ты себя слышишь? Я только что, буквально два часа назад, перевернул свою жизнь ради тебя. Я лишился дома, поругался с женой, повесил на шею ярмо на пять лет, чтобы ты мог катать свою задницу на немецком автопроме. А ты мне говоришь про «комильфо» и девушку?
Денис закатил глаза, всем своим видом демонстрируя подростковую скуку, смешанную с раздражением. Он плюхнулся на диван, демонстративно закинув ноги на журнальный столик, едва не задев бокал матери.
— Пап, ну не начинай драму, а? — протянул он. — Я тебя не просил уходить из семьи. Ты сам захотел сделать широкий жест. Подарок — это когда безвозмездно, понимаешь? А если ты теперь выставляешь счет в виде своего проживания здесь, то это уже не подарок, а какая-то сделка. И меня о ней никто не предупреждал. У меня личная жизнь, мне двадцать лет. Я не могу водить девушку в квартиру, где на диване храпит батя. Это кринж.
Андрей перевел взгляд на Светлану. Он искал в ее глазах хоть каплю понимания, поддержки, той самой женской мудрости, о которой она так любила рассуждать в соцсетях. Но увидел лишь холодную стену отчуждения. Светлана медленно допила вино, поставила бокал и скрестила руки на груди, отгораживаясь от него.
— Денис прав, Андрей, — произнесла она сухо, как судья, зачитывающий приговор. — Ты взрослый мужчина. Ты принял решение купить дорогую вещь не по карману. Ты принял решение уйти от жены. Почему последствия твоих импульсивных поступков должны ложиться на наши плечи? У нас налаженный быт. У меня, между прочим, тоже есть личная жизнь. Здесь не ночлежка для кризисных отцов.
— Ночлежка? — Андрей вскочил с кресла. Его трясло. — Я платил алименты восемнадцать лет! Я покупал компьютеры, телефоны, шмотки! Я сейчас пригнал тачку за три миллиона! И я не заслужил права перекантоваться пару недель, пока не найду жилье?
— Алименты — это твоя обязанность по закону, не надо делать из этого подвиг, — парировала Светлана, и голос её стал жестче. — А насчет перекантоваться… Андрей, давай начистоту. Ты сейчас — это ходячая проблема. У тебя нет денег, зато есть огромный кредит. Скоро начнутся звонки из банка, потом коллекторы. Ты думаешь, мне это нужно? Чтобы в мою дверь ломились из-за твоих долгов? Нет уж. У меня репутация, работа, спокойствие. Ты токсичный актив, Андрей. Прости, ничего личного. Бизнес и ничего более, как ты любишь говорить.
Андрей смотрел на них — на холеного сына в брендовой толстовке и на бывшую жену в шелковом халате. Они выглядели как красивая картинка из журнала, в которую он, потный, уставший и с долгами, никак не вписывался. Он был для них всего лишь кошельком, который выжали досуха и теперь пытаются выбросить в урну.
— То есть, машина вам нужна, а я — нет? — тихо спросил он.
— Машина оформлена на Дениса, — напомнила Светлана с ядовитой улыбкой. — Ты сам настоял, чтобы сразу на него, «чтобы без лишней бюрократии». Так что да, машина остается. А тебе пора. Уже поздно, соседи будут жаловаться на шум.
— Вы… вы просто твари, — выдохнул Андрей. — Обыкновенные потребители. Я к вам с душой, а вы…
— Не надо оскорблений, папа, — Денис встал с дивана, и в его позе появилась угроза. Он был выше отца на голову и шире в плечах — спортзал, оплаченный Андреем, не прошел даром. — Вали-ка ты подобру-поздорову. Ключи свои забери и чемодан не забудь. Нам тут скандалы не нужны. Мам, открой ему дверь.
Андрей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Ему хотелось ударить, разбить этот чертов телевизор, перевернуть стол, но он понимал бессмысленность этого. Любое действие сейчас только унизит его еще больше. Он — использованный материал. Отработанная ступень ракеты, которая сгорает в атмосфере, пока спутник выходит на орбиту.
Он молча схватил ручку чемодана. Костяшки пальцев побелели. Андрей развернулся и пошел к выходу, чувствуя спиной их равнодушные взгляды. Никто не попытался его остановить. Никто не сказал «постой». Светлана лишь щелкнула замком, когда он переступил порог, и этот сухой металлический щелчок прозвучал громче любого крика.
Андрей оказался на лестничной клетке. Лампочка здесь мигала, отбрасывая дерганые тени на обшарпанные стены. Пахло кошками и жареной картошкой — запах чужого уюта, который был ему теперь недоступен. Он стоял перед закрытой дверью, за которой остались его сын и три с половиной миллиона рублей, превращенные в груду металла и кожи.
Он медленно спустился вниз. Ноги были ватными, в голове шумело. Выйдя из подъезда, он остановился. Холодный ночной ветер ударил в лицо, немного отрезвляя. Прямо перед ним, сияя в свете фонаря, стоял тот самый кроссовер. Черный, мощный, идеальный. Андрей подошел к машине и провел рукой по холодному капоту. Он чувствовал вибрацию города, но внутри у него была мертвая тишина.
Он достал телефон. Палец завис над контактом «Юля». Он знал, что она не спит. Знал, что она сейчас сидит на кухне и смотрит в окно. Но он также знал, что звонить бесполезно. Юля не из тех, кто бросает слова на ветер. Если она сказала «конец», значит, это конец. Она предупреждала. Она умоляла. Он сам сжег этот мост, танцуя на нем с факелом своего тщеславия.
Андрей опустил руку с телефоном. Экран погас. Он огляделся по сторонам. Пустой двор, чужие окна, за которыми текла жизнь. У него не было ни дома, ни денег на гостиницу, ни друзей, к которым можно было бы заявиться в час ночи с чемоданом и историей о том, какой он идиот.
Он подошел к своей старой «Ладе», сиротливо притулившейся в темном углу двора. Открыл багажник, с трудом запихнул туда чемодан. Потом сел на водительское сиденье и откинул спинку назад. Пружина впилась в спину, в салоне пахло бензином и старым пластиком.
Андрей смотрел через лобовое стекло на окна третьего этажа. Там горел свет. Он видел силуэты — Денис, видимо, что-то эмоционально рассказывал матери, размахивая руками. Наверное, обсуждали, какой отец неадекватный, как он испортил им вечер. Потом свет в гостиной погас.
Андрей остался в темноте. Один на один со своим «успехом». Он закрыл глаза, и перед ним всплыла картинка: Юля, пересчитывающая мелочь на кассе, и он, гордо вручающий ключи сыну, который даже не предложил ему чашку чая. Слёз не было. Была только злая, пустая чернота и понимание, что завтра ему нужно идти на работу, улыбаться коллегам и думать, где помыться и что поесть на оставшиеся в кармане пятьсот рублей, пока банк не начал списывать долг за жизнь, которая ему больше не принадлежала…
