— Вы перерыли все шкафы в доме, потому что искали пыль? В моём шкафу?! Вы не помогаете, вы нарушаете все границы! Положите ключи на тумбочку, и чтобы ноги вашей здесь больше не было! Это моя квартира, и я здесь хозяйка, а не вы! — закричала невестка, застав свекровь за тем, как та вышвыривает её неприличные вещи из комода, называя их развратом.
Ольга стояла в дверном проеме собственной спальни, и руки у неё тряслись не от страха, а от дикой, первобытной ярости, застилающей глаза красной пеленой. Она вернулась с работы на два часа раньше — встреча с заказчиком отменилась, и она мечтала лишь о тишине, горячем душе и, возможно, бокале вина. Но вместо тишины её встретил звук выдвигаемых ящиков, а вместо уюта — запах тяжелых, сладковатых духов «Красная Москва», которыми Тамара Петровна поливала себя с такой щедростью, будто пыталась замаскировать запах тлена.
Картина, представшая перед Ольгой, была сюрреалистичной в своей наглости. На их с Игорем широкой кровати, на том самом покрывале, которое Ольга выбирала три недели, возвышалась гора разноцветного шелка, кружева и атласа. Ящики комода были распахнуты, словно выпотрошенные внутренности, а Тамара Петровна, монументальная в своём бесформенном сером платье, методично сортировала содержимое.
В одной руке свекровь держала черный мусорный пакет, зияющий, как дыра в преисподнюю. Другой рукой она брезгливо, двумя пальцами-сосисками, подцепила тончайший черный комплект белья — подарок самой себе с новогодней премии.
— Явилась, — буркнула Тамара Петровна, даже не обернувшись на крик. Её спокойствие было пугающим, железобетонным. — А я вот, Оленька, порядок навожу. Санитарную чистку провожу, раз уж у тебя самой ума не хватает.
Она разжала пальцы, и дорогое кружево, стоившее как половина пенсии свекрови, беззвучно скользнуло в мусорный мешок.
— Что вы делаете? — Ольга сделала шаг вперед, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — А ну достаньте! Немедленно! Вы в своем уме? Это мои личные вещи!
Тамара Петровна медленно повернулась. На её широком, рыхлом лице читалось не раскаяние, а надменное превосходство врача, вскрывающего гнойник.
— Личные вещи, милочка, это хлопковые трусы и ночная сорочка в пол, — отчеканила она, запуская руку в кучу на кровати и выуживая оттуда полупрозрачный пеньюар. — А это — реквизит для борделя. Я не позволю, чтобы в доме моего сына хранилась такая гадость.
— Это дом вашего сына и мой дом! — Ольга подлетела к кровати, хватаясь за край пеньюара. — Отдайте! Кто вам дал право рыться в моем белье? Это извращение!
— Я навожу православный порядок! — рявкнула Тамара Петровна, неожиданно сильно дернув вещь на себя. Раздался противный треск рвущейся ткани. — Тьфу! Дешевка, как и ты сама. Рвется, как бумага. Ты посмотри, на что ты толкаешь Игоря! Он ходит вечно уставший, с серым лицом. Думаешь, я не понимаю? Ты его изматываешь своими бесстыдными ужимками! Порядочная женщина должна беречь силы мужа для работы и семьи, а не устраивать стриптиз каждую ночь!
Ольга смотрела на разорванный пеньюар в руках свекрови, и внутри у неё что-то оборвалось. Исчезли остатки воспитания, уважения к возрасту, страха показаться грубой. Осталась только холодная, звенящая ненависть к этой женщине, которая считала себя вправе лезть в их постель своими грубыми руками.
— Вы больная, — прошептала Ольга, и этот шепот был страшнее крика. — Вы просто старая, завистливая ханжа.
Она рванулась вперед, отталкивая свекровь плечом, и начала судорожно выгребать вещи из мусорного пакета. Кружевные бра, шелковые шорты, чулки — всё это летело на пол, лишь бы не оставаться в этом грязном мешке.
— Руки убери! — взвизгнула Тамара Петровна, пытаясь перехватить пакет. — Я это на помойку вынесу! Нечего срам прикрывать! Я спасаю твою душу, дура набитая!
— Себя спасайте! — Ольга с силой пихнула грузную женщину в бок. Тамара Петровна пошатнулась, но устояла, ухватившись за спинку кровати. — Вон отсюда! Я сказала — вон!
Ольга схватила свекровь за локоть и потянула к выходу из спальни. Это было похоже на попытку сдвинуть с места шкаф, но адреналин придал Ольге сил. Тамара Петровна упиралась, её лицо побагровело, а глаза превратились в злобные щелки.
— Ты меня толкаешь? — задохнулась она от возмущения. — Ты, гулящая девка, смеешь толкать мать мужа? Да я тебя…
— Да мне плевать, кто вы! — Ольга толкала её в спину, не обращая внимания на сопротивление. — Выметайтесь из моей спальни, из моей квартиры! Вы перешли черту! Я сейчас полицию вызову, скажу, что вы меня обокрали!
Они, сопя и толкаясь, вывалились в коридор. Ольга была растрепана, её блузка выбилась из юбки, а Тамара Петровна, похожая на рассерженную жабу, пыталась развернуться и ударить невестку по рукам.
— Игорь узнает! — верещала свекровь, цепляясь за косяк двери. — Он узнает, какая ты истеричка! Он увидит, что ты скрываешь!
— Пусть узнает! — крикнула Ольга, наконец оторвав руку свекрови от косяка. — Пусть узнает, что его мать — сумасшедшая фанатичка, которая роется в чужих трусах!
В этот момент лязгнул замок входной двери. Тяжелая металлическая дверь распахнулась, и на пороге возник Игорь. Он замер, глядя на сюрреалистичную картину: его жена, красная и взлохмаченная, выталкивает его мать из спальни, а та упирается ногами в паркет, прижимая к груди остатки мусорного пакета.
— Что здесь происходит? — его голос прозвучал глухо и угрожающе. Он перевел взгляд с матери на жену, и его брови сошлись на переносице в одну жесткую линию.
Игорь не стал ждать объяснений. Он увидел лишь одно: его жена, с перекошенным от злости лицом, толкает его мать — пожилую женщину, которая едва держится на ногах. В его глазах эта сцена мгновенно трансформировалась, отфильтровав все лишнее. Он не заметил разбросанного белья, не увидел порванного пеньюара в руках матери. Он видел только насилие, направленное на святое.
Он в два шага преодолел расстояние от двери до коридора, бросив ключи на тумбочку с таким грохотом, будто швырнул камень.
— Ты что творишь?! — рявкнул он, хватая Ольгу за предплечья и с силой отрывая её от матери. Его пальцы впились в её кожу больно, жестко, так, как хватают преступника, а не любимую женщину. — Руки убрала! Ты совсем ополоумела?
Игорь отшвырнул Ольгу в сторону, к стене. Она ударилась плечом о вешалку, и с крючка упало её пальто, накрыв собой грязный пол, но никто на это даже не посмотрел. Муж тут же склонился над Тамарой Петровной, обнимая её за плечи, словно закрывая собой от вражеского огня.
— Мама, ты как? Она тебя ударила? — в его голосе звенела тревога, смешанная с едва сдерживаемой яростью.
Тамара Петровна, почувствовав надежную спину сына, мгновенно сменила амплуа. Из агрессивной базарной торговки она преобразилась в страдалицу, несущую тяжкий крест. Она тяжело привалилась к Игорю, картинно схватившись свободной рукой за сердце, но при этом ни на секунду не выпустила из другой руки черный кружевной бюстгальтер Ольги, которым размахивала, как флагом капитуляции нравственности.
— Ох, Игорек… — выдохнула она сипло, закатывая глаза. — Я только добра хотела… Я же вижу, как ты мучаешься. Решила помочь, порядок навести, а она… Она на меня как зверь кинулась. Чуть с ног не сбила, старую женщину…
Ольга стояла, прижимаясь спиной к стене, и не верила своим ушам. Боль в плече от толчка мужа отрезвила её, но реальность происходящего казалась дурным сном.
— Игорь, ты не видишь? — голос Ольги дрогнул, но не от слез, а от закипающего бешенства. — Посмотри, что у неё в руках! Она рылась в моих вещах! Она выкидывала мое белье в мусорный пакет! Она ворвалась в спальню и устроила погром!
Игорь медленно повернул голову к жене. В его взгляде не было ни понимания, ни сочувствия. Там был только холодный, осуждающий прищур. Он перевел взгляд на руку матери, в которой был зажат кружевной лоскуток, и, к ужасу Ольги, не ужаснулся. Наоборот, он скривился, будто увидел дохлую крысу.
— И правильно делала, — процедил Игорь сквозь зубы.
У Ольги перехватило дыхание. Мир, который она строила, пошатнулся и начал осыпаться штукатуркой прямо ей на голову.
— Что? — переспросила она тихо. — Ты сейчас серьезно? Ты оправдываешь это?
— А ты посмотри на это, Оля, — Игорь брезгливо кивнул на белье в руке матери. — Мама права. Мы с ней говорили об этом. Ты превратила нашу спальню в какой-то дешевый притон.
— Вы… говорили об этом? — Ольга почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. — Ты обсуждал мое нижнее белье со своей матерью?
Тамара Петровна, почувствовав поддержку, расправила плечи. Она высвободилась из объятий сына и шагнула вперед, протягивая Ольге смятый бюстгальтер, словно вещественное доказательство преступления.
— Конечно, обсуждали! — заявила она с победными нотками в голосе. — А с кем ему еще делиться? Ты же его не слышишь! Сын приходит ко мне, жалуется, что устает, что дома нет покоя. А какой тут покой, когда жена встречает не ужином и уютом, а вот в этом непотребстве? Ты тянешь из него жилы, девочка. Мужчине нужен тыл, а не вечная провокация. Ты своей похотью его до истощения довела! Посмотри на него — кожа да кости, под глазами синяки!
Ольга перевела взгляд на мужа. Игорь действительно выглядел уставшим, но сейчас эта усталость казалась ей маской, за которой скрывался обыкновенный, слабый маменькин сынок.
— Я устал, Оля, — сказал Игорь, и в его голосе прозвучали капризные, детские интонации. — Я прихожу с работы, хочу отдохнуть, а ты вечно чего-то требуешь. Внимания, секса, разговоров… Мама пришла помочь. Она просто хотела убрать всё лишнее, что отвлекает. Провести ревизию, чтобы дома стало чище. Энергетически чище. А ты устроила истерику на пустом месте.
— Ревизию? — Ольга горько усмехнулась. — Вы называете это ревизией? Вторжение в мою личную жизнь, унижение, оскорбления — это помощь?
— Не смей так разговаривать с матерью! — Игорь снова повысил голос, делая шаг к жене. — Она жизнь прожила, она лучше знает, как строить семью. А ты только и умеешь, что деньги транжирить на тряпки, которые нормальной женщине носить стыдно.
— Вот именно! — подхватила Тамара Петровна, чувствуя, что выигрывает битву. Она швырнула белье прямо в лицо Ольге. Кружево зацепилось за пуговицу блузки и повисло там, как орден позора. — Гулящая ты натура, Оля. Неспроста всё это. Я сразу Игорю сказала: не бери её, глаза у неё бегают. А теперь вижу — права была. Только шлюхи так одеваются для мужей. Нормальная жена бережет честь и скромность.
Ольга медленно сняла с себя брошенную вещь. Внутри неё разливалась ледяная пустота. Больше не было желания кричать или доказывать. Она смотрела на этих двоих — на своего мужа, с которым спала в одной постели, и на его мать, которая эту постель мысленно инспектировала — и понимала, что они единое целое. Двуглавый монстр, который питался её унижением.
— Значит, так, — тихо произнесла Ольга, сжимая в кулаке несчастный кусок ткани. — Значит, я виновата в том, что ты устаешь на работе? Виновата, что хочу быть красивой для своего мужа? А вы, значит, санитары леса?
— Не передергивай! — отмахнулся Игорь, морщась, как от зубной боли. — Тебе говорят о приличиях. О том, что дом должен быть храмом, а не борделем. Мама просто убрала мусор. Ты должна была сказать ей «спасибо» за заботу, а не кидаться с кулаками. Извинись перед ней. Сейчас же.
— Извиниться? — Ольга вскинула брови. — За то, что она рылась в моих трусах?
— За то, что ты подняла руку на пожилого человека! — заорал Игорь, теряя терпение. — За то, что ты ведешь себя как истеричка! Мама хотела как лучше! Она заботится о нас!
Тамара Петровна кивала, сложив губы куриной гузкой, всем своим видом выражая оскорбленную добродетель.
— Да, Игорек, скажи ей. Пусть знает свое место. А то возомнила себя хозяйкой… Хозяйка — это та, кто очаг хранит, а не срам свой выставляет. Я бы на твоем месте, сынок, вообще проверила, не носит ли она это белье для кого-то другого. Уж больно реакция бурная. Честная женщина так за тряпки не бьется.
Этот комментарий стал последней каплей, упавшей в чашу с кислотой. Ольга посмотрела на мужа, ожидая, что он хоть тут одернет мать. Но Игорь молчал. Он смотрел на Ольгу с подозрением, которое посеяла свекровь. В его глазах мелькнула тень сомнения, и этого было достаточно.
Ольга отлепилась от стены. Пальто под ногами мешало, она пнула его в сторону.
— Вот как, — сказала она ровным, мертвым голосом. — Значит, вы сговорились. Обсуждали меня, мою одежду, мою верность. За моей спиной. В моей квартире.
— Не твоей, а нашей, — поправил её Игорь, но в его голосе прозвучала неуверенность. Он вдруг вспомнил, на чьи деньги был сделан ремонт и кто платит ипотеку. Но тут же отогнал эту мысль. Сейчас речь шла о принципах. О морали. О маме.
Ольга отлепилась от стены и прошла в гостиную, не оборачиваясь. Ей нужно было пространство, воздух, расстояние между собой и этим душным тандемом. Но они не отставали. Игорь и Тамара Петровна двинулись за ней, словно две гончие, почуявшие запах крови раненого зверя. Теперь, когда первый шок прошел, они ощущали своё численное и моральное превосходство.
— Куда ты пошла? Мы не договорили! — голос Игоря догнал её у дивана. — Ты вечно так делаешь. Чуть что не по-твоему — сразу в кусты, отмалчиваться. А мама права, Оля. Права во всем.
Ольга резко развернулась. Её сумка осталась в коридоре, руки были пусты, и это придавало ей странное ощущение свободы. Она смотрела на мужа, и с каждым его словом с её глаз спадала пелена влюбленности, которую она старательно поддерживала все эти годы. Перед ней стоял не партнер, не защитник, а обиженный мальчик, транслирующий чужие мысли через свой рот.
— В чем она права, Игорь? — спросила Ольга тихо, но жестко. — В том, что называет меня шлюхой в моем же доме? В том, что копается в моих ящиках?
— В том, что ты не умеешь быть женой! — выплюнул Игорь. Он подошел вплотную, нависая над ней. Его лицо исказилось гримасой, которую Ольга раньше видела только когда он говорил о ненавистном начальнике. — Ты думаешь, если ты зарабатываешь и платишь ипотеку, то ты главная? Ты купила стены, Оля. Просто бетон и кирпичи. А уют, душу в дом приносит женщина. Мама приходит сюда и делает то, что должна делать ты!
— Уют? — Ольга обвела рукой комнату, где теперь, кажется, навсегда поселился запах нафталина и старой пудры. — Вышвыривание моих вещей — это уют? Обсуждение моей задницы и того, что на ней надето — это душа?
Тамара Петровна, вальяжно вплывшая в гостиную следом за сыном, громко фыркнула. Она по-хозяйски опустилась в кресло — любимое кресло Ольги, — расправила складки своего колючего платья и скрестила руки на груди. Вид у неё был такой, словно она председательствует на трибунале.
— Не утрируй, милочка, — проговорила она скрипучим голосом. — Игорь имеет в виду атмосферу. Ты холодная, Оля. Пустая. Как эта твоя квартира. В тебе нет женской мудрости, нет тепла. Ты — функция. Принесла деньги, легла спать. А мужчине нужно вдохновение. А ты что ему даешь? Кружевные трусы? Этим сыт не будешь.
— Вот именно! — подхватил Игорь, воодушевленный поддержкой матери. — Ты меня не слышишь годами. Я прошу тебя быть мягче, быть домашней. А ты вечно со своими отчетами, со своими амбициями. Ты на меня давишь, Оля. Ты своим успехом меня кастрируешь. Мама это сразу заметила. Она мне глаза открыла. «Игорек, — говорит, — она же тебя как лошадь ломовая переезжает».
Ольга смотрела на них и чувствовала, как внутри неё поднимается волна ледяного бешенства. Оказывается, все эти вечера, когда она задерживалась на работе, чтобы закрыть досрочно кредит, когда она планировала отпуск, покупала продукты, готовила ужины — всё это время они сидели и перемывали ей кости. Игорь, этот несостоявшийся гений, который три года искал «себя», и его мать, профессиональная страдалица.
— Так значит, я — ломовая лошадь? — Ольга усмехнулась, и эта усмешка вышла страшной. — А ты, Игорь, кто? Наездник? Ты живешь в квартире, за которую не заплатил ни копейки. Ты ешь еду, которую я купила. Ты спишь на простынях, которые я стираю. И ты смеешь стоять здесь и говорить мне, что я тебя подавляю?
— Не смей попрекать сына куском хлеба! — взвизгнула Тамара Петровна, подавшись вперед. — Вот оно, твое нутро гнилое полезло! То, о чем я и говорила! Ты не нашей породы, Оля. Непородистая ты. Дворняжка, дорвавшаяся до денег. В тебе нет благородства. Мой сын — интеллигент, тонкая натура, ему поддержка нужна, а не твои бухгалтерские счеты!
— Интеллигент? — Ольга перевела взгляд на Игоря, который стоял красный, надутый от собственной значимости. — Интеллигент, который позволяет своей матери называть жену подстилкой? Интеллигент, который не может защитить своё личное пространство?
— Ты опять за свое! — Игорь махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — При чем тут пространство? Мама — это семья! У нас нет от неё секретов. А у тебя, видимо, есть, раз ты так вцепилась в свои тряпки. Может, тебе есть что скрывать? Может, мама права, и ты действительно одеваешься так для кого-то другого?
Эта фраза прозвучала как финальный аккорд в похоронном марше их брака. Ольга смотрела на мужа и видела абсолютно чужого человека. Существо, наполненное комплексами, завистью и сыновьей зависимостью. Он ненавидел её за то, что она была сильнее. И он привел сюда свою мать, чтобы та помогла ему уничтожить Ольгу, растоптать её самооценку, превратить в удобную прислугу.
— Ты жалок, Игорь, — сказала Ольга. В её голосе не было ни дрожи, ни слез. Только сухая констатация факта, как диагноз в медицинской карте. — Ты просто жалок. Ты не мужчина. Ты придаток своей матери.
— Замолчи! — заорал Игорь, и на его шее вздулись вены. — Ты не смеешь меня оскорблять в моем доме!
— В твоем доме? — переспросила Ольга, и её глаза сузились. — Ты уверен?
— Конечно! — вмешалась Тамара Петровна, вставая с кресла. Она чувствовала, что ситуация накаляется, и спешила добить врага. — Муж и жена — одна сатана. Всё общее. И если ты, девка, думаешь, что можешь тут командовать только потому, что твоя фамилия в бумажках записана, то ты ошибаешься. Мы здесь семья. Мы здесь решаем, что прилично, а что нет. А если тебе не нравится — можешь менять своё поведение. Смирись, покайся, начни вести себя как подобает женщине, и, может быть, Игорь тебя простит.
Ольга посмотрела на свекровь, на её торжествующее лицо, на расплывшуюся фигуру в сером платье. Потом перевела взгляд на Игоря, который кивал, соглашаясь с каждым словом матери. Они стояли плечом к плечу — монолит глупости и наглости. Два паразита, которые решили, что организм донора принадлежит им по праву рождения.
— Простит? — переспросила Ольга, и в уголках её губ залегла жесткая складка. — То есть, я должна извиниться за то, что вы устроили обыск? Я должна покаяться за то, что работаю и содержу вас обоих? И тогда мне, может быть, позволят жить в моей же квартире по вашим правилам?
— Именно так, — надменно кивнула Тамара Петровна. — И первым делом ты выбросишь весь этот разврат. При мне. И пообещаешь Игорю, что больше никаких секретов. И маму будешь уважать. Я буду приходить сюда чаще, следить за порядком, раз ты сама не справляешься.
— Ты слышала маму, — буркнул Игорь. — Хватит строить из себя жертву. Либо мы живем по-людски, с нормальными ценностями, либо…
— Либо что? — перебила его Ольга. Её голос стал тихим и опасным, как шипение газа.
— Либо мы будем воспитывать тебя, пока ты не поймешь, — ухмыльнулся Игорь. — Я муж. Я глава семьи. И я решаю, что будет в этом доме.
Ольга глубоко вдохнула спертый воздух гостиной. В голове стало кристально ясно. Не было больше ни сомнений, ни жалости, ни попыток найти компромисс. Перед ней были враги. Оккупанты. И с оккупантами не ведут переговоров.
Она медленно подошла к журнальному столику, взяла с него связку ключей, которую Игорь бросил в коридоре, и которую она механически принесла сюда, даже не заметив этого. Металл холодил ладонь.
— Воспитатели, — произнесла она, взвешивая ключи в руке. — Значит, вы здесь власть? Вы здесь решаете?
— Да, мы, — отрезала Тамара Петровна, делая шаг вперед. — И давно пора было поставить тебя на место, зарвавшаяся ты…
— Закрой рот, — сказала Ольга. Она сказала это не громко, но с такой интонацией, что Тамара Петровна поперхнулась воздухом и замолчала на полуслове. — Представление окончено.
Ольга развернулась и пошла в коридор.
— Ты куда? Мы не закончили! — крикнул ей в спину Игорь, но в его голосе промелькнула первая нотка тревоги.
— Я закончила, — бросила Ольга через плечо. Она подошла к входной двери и распахнула её настежь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в квартиру, разбавляя душный запах «Красной Москвы».
Она встала у порога, одной рукой держась за ручку двери, а другой указывая на выход.
— Вон, — сказала она. — Оба.
Игорь посмотрел на распахнутую дверь, затем на жену, и его лицо исказила кривая, недоверчивая ухмылка. Он был настолько уверен в своей непогрешимости и власти над этой женщиной, что её слова прозвучали для него как неудачная шутка, глупый каприз, который нужно просто переждать.
— Ты сейчас серьезно? — хмыкнул он, засовывая руки в карманы брюк и покачиваясь с пятки на носок. — Решила поиграть в королеву драмы? Оля, закрой дверь, дует. И хватит этого цирка. Ты никого отсюда не выгонишь.
Тамара Петровна, стоявшая за его спиной, презрительно фыркнула, поправляя воротник своего шерстяного платья.
— Истеричка, — бросила она, даже не глядя на невестку. — Гормоны играют, не иначе. Игорек, не обращай внимания. Сейчас она проорется, попьет водички и пойдет на кухню извиняться. У неё просто нет выхода. Кому она нужна, кроме нас?
Ольга молчала. В её груди больше не клокотала ярость, там образовалась ледяная, звенящая пустота, в которой каждое движение было выверенным и четким. Она больше не хотела объяснять, доказывать или кричать. Время слов прошло. Настало время действий.
Она сделала шаг к вешалке, где висела куртка Игоря — дорогая кожаная вещь, которую она подарила ему на годовщину, сэкономив на своем отпуске. Резким движением она сорвала куртку с крючка.
— Эй, ты чего? — Игорь нахмурился, видя, как она комкает кожу в руках. — Положи на место!
Ольга не ответила. Она размахнулась и с силой швырнула куртку в открытый проем двери. Тяжелая вещь пролетела через порог и с глухим шлепком приземлилась на грязный бетон лестничной клетки, прямо возле соседского коврика.
В коридоре повисла тишина. Но это была не та тишина, что звала к примирению. Это была тишина перед взрывом.
— Ты… ты что, совсем больная?! — взвизгнул Игорь, бросаясь к двери, но Ольга преградила ему путь. Она стояла жестко, расставив ноги, готовая к физическому столкновению.
— Следующими полетите вы, — сказала она ровным голосом, в котором не было ни капли эмоций. — Без лифта.
— Да как ты смеешь! — Тамара Петровна побагровела, её грудь вздымалась, как кузнечные мехи. — Это хулиганство! Это покушение! Я сейчас соседей позову! Я всем расскажу, какая ты психопатка! Выкидывать вещи мужа!
— Это не вещи мужа, — Ольга шагнула к свекрови, и та невольно попятилась, наткнувшись спиной на обувницу. — Это вещи паразита, которого я содержала три года. А вы, Тамара Петровна, — главный вредитель. Вон отсюда!
Ольга схватила с тумбочки сумку свекрови — ту самую, необъятную кошелку, с которой та пришла наводить «ревизию».
— Не трогай! — заорала свекровь, пытаясь перехватить сумку, но Ольга была быстрее.
Одним движением она отправила сумку в полет следом за курткой. Сумка ударилась о перила лестницы, раскрылась, и из неё по ступенькам покатились какие-то банки, свертки и, к стыду Тамары Петровны, тот самый моток мусорных пакетов, который она принесла с собой для утилизации «срама».
— Мои лекарства! — взвыла свекровь, забыв о гордости и бросаясь к выходу спасать своё добро. — Убийца! Ты меня до инфаркта доведешь!
Как только Тамара Петровна пересекла порог квартиры, Ольга мгновенно переключилась на Игоря. Он стоял, растерянный, ошеломленный, впервые в жизни столкнувшийся с тем, что его «авторитет» не стоит и ломаного гроша.
— Оля, прекрати, — пробормотал он, и в его голосе прозвучал страх. — Ты перегибаешь. Ну погорячились, ну мама была неправа… Давай поговорим спокойно. Зачем вещи-то выкидывать? Это же кожа…
— У тебя есть ровно десять секунд, чтобы выйти самому, — Ольга смотрела на него, как на пустое место. — Или я помогу. И поверь, Игорь, я сейчас в таком состоянии, что мне хватит сил спустить тебя с лестницы.
— Ты меня выгоняешь? — он выпучил глаза, пытаясь вызвать у неё чувство вины, этот привычный инструмент манипуляции. — Меня? Своего мужа? Из-за тряпок? Из-за того, что мама хотела добра? Ты рушишь семью, Оля! Ты потом приползешь, будешь умолять, но я не прощу! Слышишь? Я к маме уйду!
— Вон! — рявкнула Ольга, делая резкий выпад в его сторону.
Игорь, испугавшись её напора, инстинктивно отскочил назад, оказавшись на лестничной площадке. Он едва не наступил на рассыпанные таблетки матери, которая ползала по полу, собирая своё имущество и осыпая невестку проклятиями.
— Будь ты проклята, змея! — шипела Тамара Петровна, поднимая с пола валидол. — Чтоб тебе пусто было! Чтоб ты одна сдохла в этой своей квартире! Игорь, плюнь ей в лицо! Она же бешеная!
Ольга стояла на пороге, держась за ручку тяжелой металлической двери. Она смотрела на них сверху вниз. На своего мужа, который жался к стене в одних носках, так и не успев обуться, судорожно пытаясь натянуть куртку. На свекровь, которая выглядела как злобная, разворошенная куча тряпья.
— Ботинки, — коротко сказала Ольга.
Она наклонилась, схватила стоящие в коридоре ботинки Игоря и швырнула их в него. Один ботинок попал ему в ногу, другой гулко ударился о соседскую дверь.
— Ты больная! — заорал Игорь, наконец-то обретая дар речи от унижения. — Ты за это заплатишь! Ты ни копейки от меня не получишь! Я на развод подам, я полквартиры отсужу!
— Попробуй, — усмехнулась Ольга. — Квартира куплена до брака. Ипотеку плачу я. Чеки все у меня. Ты здесь никто, Игорь. Ты просто гость, который засиделся. И который гадил там, где ел.
— Я тебя ненавижу! — выплюнул он, его лицо перекосилось от бессильной злобы. — Ты сухая, черствая стерва! Правильно мама говорила, в тебе нет ничего женского! Ты мужик в юбке!
— А ты баба в штанах, — отрезала Ольга. — Забирай свою мамочку и катитесь в её хрущевку. Там и наводите свои порядки. Перебирайте трусы друг другу, обсуждайте соседей. А здесь духу вашего больше не будет.
— Оля, подожди! — вдруг сменил тон Игорь, поняв, что дверь сейчас закроется, а ключи остались внутри, на столике. — Ключи! Отдай мои ключи от машины и от офиса! Они там остались!
Ольга на секунду задумалась. Затем она молча сняла с крючка в прихожей его связку ключей, которую он так демонстративно швырял час назад. Она вышла на площадку, замахнулась и зашвырнула ключи в пролет между лестничными маршами. Раздался звонкий металлический звук ударов о перила, и ключи улетели на первый этаж.
— Сходишь, поищешь, — сказала она. — Прогуляешься.
— Ах ты тварь! — взвыла Тамара Петровна, пытаясь кинуться на Ольгу с кулаками, но Игорь удержал её, понимая, что драка сейчас закончится не в их пользу.
Ольга сделала шаг назад, в свою квартиру. В своё крепость. В своё, наконец-то чистое пространство.
— Забудьте этот адрес, — произнесла она тихо, глядя им прямо в глаза. — Для вас меня больше нет.
Она с силой захлопнула дверь. Тяжелый металлический лязг замка прозвучал как выстрел, отсекающий прошлое. Ольга дважды повернула задвижку, отгораживаясь от воплей, которые тут же раздались с той стороны. Игорь колотил в дверь кулаками, Тамара Петровна визжала что-то про суд и кару небесную, но эти звуки уже были приглушенными, далекими, чужими.
Ольга прислонилась спиной к прохладному металлу двери и медленно сползла на пол. Она сидела в темном коридоре, среди разбросанных вещей, вдыхая запах своей квартиры, который постепенно начинал освобождаться от душного смрада «Красной Москвы».
Её не трясло. Не было слез. Не было желания позвонить подруге или налить вина. Было только чувство огромной, всепоглощающей усталости и кристальной ясности. Будто после долгой болезни наконец-то спала температура.
Она посмотрела на свои руки. Они были грязными от пыли на куртке и сумке свекрови.
— Надо помыть руки, — сказала она сама себе вслух.
Ольга встала, перешагнула через своё пальто, которое всё так же валялось на полу, и пошла в ванную. Шум воды заглушил последние удары в дверь. Жизнь, настоящая, своя собственная, только начиналась…
