— Положи дрель на пол. Медленно. Будто это заряженный пистолет, а ты не умеешь с ним обращаться.
Дима стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Его поза выражала не столько угрозу, сколько брезгливое снисхождение, с каким взрослый смотрит на нашкодившего ребенка, решившего разрисовать фломастерами антикварный комод. Вероника замерла, так и не коснувшись сверлом идеально гладкой, переливающейся перламутром стены. Тяжелый профессиональный инструмент в её тонкой руке казался инородным предметом на фоне рафинированного интерьера спальни.
— Я просто хочу повесить картину, Дима. Мы купили её три месяца назад. Она всё это время стоит за шкафом и собирает пыль, — Вероника говорила спокойно, но внутри у неё начинала вибрировать тугая, неприятная пружина. Она опустила дрель, но не выпустила её из рук, чувствуя приятную тяжесть рукоятки.
— Ты не будешь сверлить эту стену. Я уже говорил тебе и повторю еще раз для особо одаренных: в этой комнате завершенная композиция. Твоя мазня здесь не к месту. И вообще, кто тебе разрешил портить венецианскую штукатурку? Ты хоть представляешь, во сколько мне обойдется реставрация, если у тебя дрогнет рука и пойдет трещина?
Вероника медленно выдохнула через нос, глядя на мужа. Он стоял на паркете из беленого дуба, который выбирала она. Он опирался плечом о дверной косяк из массива ясеня, который оплачивала она. Даже свет, падавший на его лицо, лился из встроенных светильников, проект расположения которых она согласовывала с дизайнером две недели. Но для Димы всё это было просто «его квартирой».
— Дима, это не «мазня», это абстракция, которая идеально подходит по тону к шторам. И насчет штукатурки… Я прекрасно знаю, сколько она стоит. Я помню каждую цифру в смете, потому что именно я переводила деньги прорабу. Ты тогда сказал, что у тебя все средства в обороте, забыл?
Мужчина отлип от косяка и прошел в комнату. Он двигался по-хозяйски, вальяжно, ступая мягкими домашними тапочками по дорогому дереву. Он подошел к стене, провел ладонью по прохладной поверхности, словно проверял, не оставила ли Вероника на ней грязных отпечатков.
— Опять ты начинаешь эти свои бухгалтерские подсчеты. Скучно, Вероника. Ты живешь здесь? Живешь. Пользуешься всем этим? Пользуешься. Вода горячая есть, тепло есть, крыша над головой элитная. Я предоставил тебе бетонную коробку в центре города. Знаешь, сколько сейчас стоит квадратный метр в этом районе? Твои вложения в ремонт — это, по сути, плата за аренду. И, кстати, весьма льготная плата.
Он хмыкнул, довольный своим аргументом, и подошел к окну, поправляя идеально висящую портьеру. Вероника смотрела на его широкую спину, обтянутую дорогой футболкой, и чувствовала, как абсурд происходящего накрывает её с головой. Последний год их жизни превратился в бесконечную экскурсию по музею имени Дмитрия, где ей отводилась роль то ли уборщицы, то ли бедной родственницы, которую пустили перезимовать из милости.
— То есть, по-твоему, три миллиона рублей — это плата за аренду? — голос Вероники стал сухим и жестким. — Дима, мы женаты. Мы делали этот ремонт для нас. Чтобы нам было удобно. А получается, что я просто профинансировала отделку твоей инвестиционной недвижимости.
— Не передергивай. — Дима резко обернулся. Его лицо стало жестким, исчезла напускная вальяжность. — Это моя добрачная собственность. Документы на мне. И я решаю, что здесь будет висеть, а что нет. Захочу — вообще всё в черный перекрашу. Или снесу перегородки. Я хозяин. А ты здесь… скажем так, привилегированный пользователь. И если пользователь начинает портить оборудование, администратор вправе ограничить доступ.
Он подошел к ней вплотную и забрал дрель. Вероника не сопротивлялась. Ей вдруг стало противно бороться за право просверлить дырку в стене, которая ей не принадлежит. Дима смотал шнур, аккуратно, виток к витку, и положил инструмент на подоконник.
— Чтобы я больше не видел, как ты хватаешься за мужские инструменты без спроса. Хочешь что-то изменить — пишешь мне в мессенджер, скидываешь фото, я рассматриваю. Если одобряю — вызываю мастера. Сама ничего не трогаешь. Ясно?
Вероника оглядела комнату. Спальня, которая раньше казалась ей уютным гнездышком, теперь выглядела холодной и чужой. Шкаф-купе во всю стену, зеркальные панели, сложная подсветка — всё это было куплено на её премии, на деньги, отложенные с продажи бабушкиной дачи. Она вложила душу и кошелек в эти квадратные метры, надеясь создать семью, а создала памятник чужому эгоизму.
— Ясно, — тихо произнесла она, глядя мужу прямо в глаза. В её взгляде не было покорности, только холодный расчет, который Дима, в силу своего самолюбования, не заметил. — Ты абсолютно прав, Дима. Хозяин здесь один.
— Вот и умница, — он похлопал её по щеке, как неразумного щенка. — Пойдем на кухню, сделай кофе. Только аккуратнее с кофемашиной, не заляпай хром, я вчера только клининг вызывал.
Он вышел из спальни, даже не оглянувшись, уверенный в своей полной и безоговорочной победе. Вероника осталась одна посреди роскошного интерьера, который душил её своим совершенством. Она посмотрела на картину, сиротливо прислоненную к стене за комодом. Яркие краски на холсте казались единственным живым пятном в этом царстве бежевого и серого. Вероника провела пальцем по раме, стирая несуществующую пыль.
Внутри неё что-то щелкнуло. Громко и отчетливо, как затвор той самой дрели, которую у неё отобрали. Она вдруг поняла, что больше не хочет вешать эту картину. Она вообще больше ничего не хочет делать для этой квартиры. Время созидания закончилось. Наступало время инвентаризации. Вероника медленно вышла из спальни, направляясь на кухню, но не за кофе. Она шла за калькулятором.
Кухня встретила их стерильным блеском и тихим гудением встроенной техники. Это было сердце квартиры, самое дорогое и технически сложное помещение, в которое Вероника вложила всю годовую премию и остатки сбережений. Фасады цвета «графит», столешница из искусственного камня, имитирующего мрамор, сложная система освещения — всё здесь кричало о деньгах, её деньгах. Но Дима вошел сюда так, словно входил в собственный кабинет, где каждый предмет обязан своим существованием исключительно его воле.
Он уселся на высокий барный стул, по-хозяйски закинув ногу на ногу, и постучал пальцами по холодной поверхности острова.
— Ну, где мой эспрессо? Машина нагрелась уже, слышишь? — бросил он, не поворачивая головы, изучая что-то в телефоне.
Вероника молча подошла к кофемашине. Хромированный агрегат за сто тысяч рублей, который она подарила им обоим на годовщину, послушно зажужжал, перемалывая зерна. Запах свежего кофе, обычно такой уютный и бодрящий, сегодня казался ей тошнотворным. Она поставила чашку перед мужем, стараясь, чтобы фарфор не звякнул о камень. Звук мог спровоцировать очередную лекцию о бережном отношении к имуществу.
— Дима, давай вернемся к разговору, — Вероника облокотилась о столешницу напротив него, скрестив руки. — Ты сказал про аренду. Ты серьезно считаешь, что мой вклад в наш быт — это просто плата за проживание?
Дима отхлебнул кофе, поморщился, словно напиток был недостаточно горячим, и отложил телефон. В его глазах читалась скука человека, которого отвлекают от важных дел какой-то ерундой.
— Вероника, давай без драматизма. Посмотри на вещи реально. Квартира стоит двадцать миллионов. Твой ремонт — ну, допустим, три-четыре. Это несопоставимые цифры. Я дал тебе базу, фундамент. А то, что ты навешала здесь свои «рюшечки», купила эту пафосную духовку, в которой мы готовили два раза, — это твои личные хотелки. Я бы прекрасно жил с обычной плитой и холодильником «Атлант». Тебе захотелось лакшери — ты за него заплатила. Это честно.
— Лакшери? — Вероника почувствала, как к горлу подступает ком, но не от слез, а от ярости. — Дима, здесь были голые бетонные стены! Здесь не было даже разводки электрики! Я оплачивала стяжку пола, штукатурку, прокладку труб. Это не «рюшечки», это инженерия! Без моих денег здесь было бы просто холодное, пыльное помещение, непригодное для жизни.
— Но стены-то мои! — перебил он, повышая голос. — Метры мои! Пойми ты, наконец, простую истину: инвестор тот, кто владеет активом. Ты вложилась в улучшение чужого актива ради собственного комфорта. Это как сделать тюнинг на арендованной машине. Глупо требовать от владельца автосервиса вернуть деньги за спойлер, когда срок аренды закончился.
Сравнение с машиной резало слух своим цинизмом. Вероника смотрела на человека, с которым делила постель, и видела перед собой расчетливого дельца, для которого брак был просто сделкой с удобными условиями.
— То есть я для тебя — арендатор? — тихо спросила она. — Временный жилец, который обязан облагораживать территорию за право находиться рядом с барином?
— Не передергивай, — поморщился Дима, допивая кофе. — Ты жена. Но жена, которая должна знать свое место. Ты живешь в центре, в престижном ЖК, паркуешь машину на подземном паркинге. У тебя есть всё. А ты вместо благодарности начинаешь считать копейки и тыкать мне чеками. Это мелочно, Вероника. Это убивает чувства.
Он встал, подошел к огромному двухстворчатому холодильнику — еще одной гордости Вероники — и распахнул дверцу, изучая содержимое.
— И вообще, в холодильнике шаром покати. Ты увлеклась борьбой за права и забыла, что ужин сам себя не приготовит. Может, хватит играть в феминистку и займешься делом?
Вероника смотрела на его широкую спину. Он был абсолютно уверен в своей неуязвимости. Он был защищен документами из Росреестра, брачным договором, который они не заключали, полагаясь на «любовь», и, главное, её собственной глупостью и доверчивостью. Она ведь действительно верила, что строит «наш дом». А построила комфортабельную камеру, где ей великодушно разрешили выбрать цвет решеток.
— Ты прав, Дима, — произнесла она вдруг совершенно спокойным, ледяным тоном. — Это мелочно. Считать копейки — это удел бедных. А мы ведь люди состоятельные, правда?
Дима обернулся, удивленный резкой сменой её настроения. Он ожидал слез, оправданий или криков, но не этого странного спокойствия.
— Ну вот, другое дело. Разумная женщина. Закажи что-нибудь из ресторана, я не хочу, чтобы ты сегодня возилась у плиты. Видишь, какой я заботливый?
Он улыбнулся той самой улыбкой, которая когда-то заставила её влюбиться, но сейчас эта улыбка казалась оскалом хищника, сытого и довольного. Вероника кивнула.
— Конечно. Я закажу. И не только еду.
Она достала телефон, но вместо приложения доставки еды открыла банковское приложение. История операций за последний год. Десятки, сотни транзакций. Строительный гипермаркет, салон света, магазин сантехники, мебельная фабрика. Всё было здесь, в её телефоне, зафиксировано до рубля. Дима думал, что ремонт — это абстрактное понятие, «женские прихоти». Он не понимал, что каждый винтик в этой квартире имеет цену и владельца. И если он считает себя хозяином стен, то она — хозяйка всего, что делает эти стены жилыми.
Вероника подняла глаза на мужа, который уже снова уткнулся в гаджет, потеряв к ней интерес.
— Дима, а ты помнишь, где лежат гарантийные талоны на всю технику?
— В нижнем ящике, в папке. А что? Сломала уже что-то? — буркнул он, не отрываясь от экрана.
— Нет. Просто провожу инвентаризацию. Перед закрытием проекта.
Она развернулась и вышла из кухни. Дима ничего не ответил, решив, что это очередная женская блажь. Он не слышал, как в спальне открылся шкаф, как зашуршали пакеты и как с полки полетели коробки. Он пил свой кофе в своей квартире, не подозревая, что через час его уютный мир, построенный на чужих ресурсах, начнет рушиться с грохотом падающего карниза.
Шуруповерт в руке Вероники взвизгнул коротко и хищно, вгрызаясь в крепление карниза. Тяжелая, плотная штора цвета «мокрый асфальт» — итальянский бархат, восемьдесят тысяч за комплект — грузно осел на пол, подняв едва заметное облачко пыли. Комната мгновенно лишилась уюта, превратившись в гулкую коробку с голым окном, за которым серое осеннее небо смотрело на происходящее с равнодушием.
Дима влетел в спальню на звук падающего карниза. Его лицо, еще минуту назад выражавшее сытое самодовольство, теперь исказилось от смеси недоумения и злости. Он увидел гору ткани на полу, открытые коробки, в которые летели дизайнерские подушки, пледы и даже постельное белье, содранное прямо с кровати.
— Ты что творишь, истеричка? — рявкнул он, перешагивая через свернутый ковер. — Решила устроить показательное выступление? Положи всё на место! Это часть интерьера!
Вероника стояла на стремянке, возвышаясь над ним. В её руках был не просто инструмент, а власть над пространством, которую она возвращала себе с каждым выкрученным саморезом. Она посмотрела на мужа сверху вниз, и в её взгляде не было ни капли той мягкости, за которую он её когда-то «выбрал».
— Интерьера? — переспросила она, спускаясь и с грохотом складывая стремянку. — Нет, милый. Интерьер — это то, что создается совместно. А это — мои инвестиции. Ты же сам сказал: я инвестор. А инвестор имеет право вывести свои активы, если проект оказался убыточным. А наш брак, Дима, — это банкротство.
Она пнула ногой тяжелый рулон шторы в сторону выхода. Дима схватил её за локоть, но она вырвала руку с такой силой, что он отшатнулся.
— Не смей меня трогать, — прошипела она. — Я сейчас не жена, я кредитор, который пришел за долгом.
— Ты больная! — заорал Дима, теряя самообладание. — Ты мелочная, жадная баба! Ты будешь делить шторы? Серьезно? Ты еще обои со стен обдери! Ты хоть понимаешь, как жалко ты выглядишь? Собираешь свои тряпки, как побирушка!
Вероника выпрямилась во весь рост. Её лицо побелело, но голос звучал твердо, как удары молотка.
— Жалко выгляжу я? А ты на себя посмотри. Король в бетонной коробке! — Она шагнула к нему, заставив его отступить к двери.
— Но зато эта коробка моя! И уж точно не твоя!
— Я вложила в ремонт этой квартиры все свои накопления и премию, а ты говоришь, что здесь нет ничего моего?! Ты запрещаешь мне даже картину повесить без разрешения, потому что ты тут хозяин! Я подаю на раздел имущества и взыщу с тебя каждый рубль за этот паркет и кухню! Я ухожу строить свой дом, где я буду хозяйкой!
— Да кому ты нужна со своими исками! — брызгал слюной Дима, пытаясь перекричать её уверенность. — Ни один суд не присудит тебе ремонт! Это неотделимые улучшения! Ты юристов перечитала в интернете? Ты ноль без меня! Ты жила здесь как у Христа за пазухой!
— Неотделимые? — Вероника усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Ошибаешься. Техника — отделима. Мебель — отделима. Светильники, текстиль, декор — всё отделимо. А то, что приклеено — паркет, плитка, встроенные шкафы — за это я выставлю тебе счет. У меня все чеки, Дима. Все выписки. Каждый перевод прорабу с пометкой «на материалы». Я докажу неосновательное обогащение. Ты будешь платить мне годами. Или продашь свою драгоценную квартиру, чтобы рассчитаться со мной.
Она развернулась и направилась в гостиную. Дима бежал за ней следом, задыхаясь от ярости. Он привык, что женщины плачут, умоляют, бьют посуду. Он умел справляться с истериками. Но он не знал, что делать с холодной, расчетливой экспроприацией. Вероника действовала как судебный пристав, пришедший описывать имущество.
В гостиной она подошла к огромному телевизору — последней модели, которую она купила, чтобы Дима мог смотреть футбол в высоком качестве. Она молча начала отсоединять провода.
— Не трогай плазму! — взвизгнул он, кидаясь наперерез. — Это подарок!
— Подарок? — Вероника остановилась, держа в руках HDMI-кабель как хлыст. — Кому? Нам? Нет, Дима. Я купила его со своей карты. Чек у меня в электронной почте. Это мое имущество. И оно уезжает со мной.
Она рывком выдернула шнур питания. Экран погас, отразив перекошенное лицо мужа.
— Ты воровка! Ты обчищаешь мой дом! — орал он, бегая вокруг неё, не решаясь применить физическую силу, потому что видел в её глазах бешеную решимость ответить ударом на удар.
— Твой дом? — Вероника аккуратно положила пульт в коробку. — Твой дом, Дима, это голые стены, пол из бетона и лампочка Ильича на потолке. Всё, что делает это место жилым — от дивана, на котором ты просиживал штаны, до унитаза, на котором ты сидишь по утрам, — оплачено мной. Ты — альфонс, который прикрывается документами на собственность. Ты думал, что нашел дурочку, которая сделает тебе евроремонт и будет радоваться, что ей позволили здесь дышать?
Дима замер. Слово «альфонс» хлестнуло его больнее пощечины. Его мужское эго, раздутое до размеров этой квартиры, получило пробоину.
— Вон отсюда, — тихо, со звериной ненавистью произнес он. — Убирайся. Забирай свои тряпки и вали. Чтобы духу твоего здесь не было через час.
— Час? — Вероника посмотрела на часы. — Нет, милый. Грузчики приедут через двадцать минут. Я вызвала их еще полчаса назад, пока ты наслаждался кофе. И они вынесут всё. Абсолютно всё, что есть в списке моего имущества.
Она достала из кармана сложенный листок бумаги и развернула его перед носом мужа. Это был не просто список, это был приговор его комфорту.
— Стиральная машина, сушильная машина, посудомойка, духовой шкаф, варочная панель, — начала она читать с выражением, наслаждаясь каждым словом. — Кстати, матрас ортопедический за двести тысяч тоже мой. Так что сегодня тебе придется спать на твоем драгоценном паркете. Надеюсь, он достаточно теплый.
Дима схватился за голову. Он вдруг осознал масштаб катастрофы. Она не шутила. Она действительно собиралась оставить его в пустой коробке. В квартире, которая через час превратится в гулкий склеп его гордыни.
— Ты не посмеешь, — прошептал он, но в его голосе уже не было уверенности, только страх перед надвигающейся пустотой.
— Еще как посмею, — Вероника отвернулась и продолжила сматывать провода. — Ты хотел быть единоличным хозяином? Будь им. Владей пустотой.
Входная дверь распахнулась не от ключа, а от уверенного толчка. На пороге стояли четверо крепких мужчин в комбинезонах с логотипом мувинговой компании. Они не разувались. Их грубые ботинки на толстой подошве уверенно ступили на священный дубовый паркет, который Дима полировал специальным воском каждое воскресенье. Для него это было кощунством, вторжением варваров в храм, но для Вероники это был лишь финальный этап операции по ликвидации семейного очага.
— Ребята, начинаем с кухни. Крупная бытовая техника, потом спальня. Действуем по списку, — скомандовала она, протягивая старшему бригадиру планшет. Голос её был ровным, деловым, словно она руководила отгрузкой товара на складе, а не разрушала собственную жизнь.
Дима стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене. Он напоминал свергнутого диктатора, который наблюдает, как народ выносит из дворца золотые унитазы. Он пытался что-то возразить, открыть рот, но слова застревали в горле при виде того, как двое грузчиков подхватили его любимый, огромный двухдверный холодильник и, кряхтя, понесли к выходу. На полу, там, где только что стоял символ сытой жизни, остался сиротливый прямоугольник пыли и торчащая из стены розетка.
— Ты не можешь… Это же встроенная кухня! — наконец выдавил он, когда парни принялись выкручивать духовой шкаф. — Ты вандалка! Ты портишь гарнитур!
— Гарнитур — это ДСП, Дима. А техника — это «Miele». И она едет со мной, — отрезала Вероника, не поворачивая головы. Она методично укладывала в коробку столовое серебро. — Ты же говорил, что стены твои? Стены я не трогаю. Наслаждайся геометрией пространства.
Квартира стремительно пустела. Исчезал дорогой угловой диван, на котором они планировали смотреть фильмы по вечерам. Уплыл в небытие дизайнерский торшер, создававший тот самый уют, которым так гордился Дима перед друзьями. Каждый вынесенный предмет словно сдирал с квартиры кожу, обнажая её холодную, бездушную сущность. Эхо, раньше гасившееся коврами и портьерами, теперь гуляло по комнатам, отражаясь от голых стен.
В спальне происходило самое страшное. Грузчики подняли ортопедический матрас, оставив на каркасе кровати лишь голые деревянные ламели. Дима смотрел на этот скелет ложа и чувствовал, как холод пробирает его до костей.
— А спать я на чем буду? — его голос сорвался на визг. — На досках?!
— У тебя есть отличный паркет. Ты же так пекся о его сохранности. Теперь ничто не будет закрывать его красоту, — Вероника зашла в комнату с небольшой стремянкой.
Она поднялась к потолку и начала выкручивать лампочки из люстры. Это были не простые лампы, а дорогие, управляемые с телефона, меняющие спектр освещения. Дима смотрел на это с открытым ртом.
— Ты… ты даже лампочки забираешь? — прошептал он. — Ты мелочная… Господи, с кем я жил! Ты просто дно!
— Свет тоже стоит денег, Дима. А я не спонсор твоего комфорта, я уже говорила. Вкрутишь «лампочку Ильича», тебе по статусу положено. Эконом-класс.
В комнате стало темно. Осенние сумерки за окном, лишенные штор, казались теперь зловещими. Вероника спустилась со стремянки, бросила лампы в сумку и направилась в ванную. Дима поплелся за ней, уже не пытаясь остановить, а просто фиксируя масштаб катастрофы.
Она перекрыла воду. Достала из кармана разводной ключ. Движения её были точными и отработанными. Несколько оборотов — и хромированный смеситель с термостатом, стоивший как подержанные «Жигули», оказался у неё в руках. Из трубы сиротливо капнула вода.
— Лейку душа тоже забираю. И тропический душ. Всё по чекам, дорогой, всё по чекам, — она бросила тяжелый металл в ящик с инструментами. Звук удара отозвался в пустой ванной как выстрел.
Через сорок минут квартира превратилась в гулкую пещеру. Остались только стены, пол и потолок. Ни стула, чтобы сесть. Ни чайника, чтобы вскипятить воду. Ни даже туалетной бумаги — держатель для неё Вероника тоже свинтила, оставив в плитке две уродливые дырки.
Грузчики вынесли последнюю коробку. В квартире повисла звенящая, мертвая тишина. Дима стоял посреди гостиной. Он выглядел маленьким и жалким на фоне этих огромных, пустых пространств, которые он так надменно называл «своими».
Вероника стояла в дверях, одетая в пальто. В одной руке она держала свою сумочку, в другой — связку ключей. Она не плакала, её голос не дрожал. Она смотрела на него как на пустое место, как на дефект отделки, который уже не исправить.
— Вот твои ключи, — она швырнула связку на пол. Металл звякнул и проскользил по лаку, остановившись у ног Димы. — Ты получил то, что хотел. Полная, безраздельная власть. Никто не сверлит твои стены. Никто не вешает картины без спроса. Ты — король.
— Тварь, — прошипел Дима, глядя в пол. — Чтобы ты сдохла со своим барахлом. Я все новое куплю. Лучше куплю!
— Купишь, — кивнула Вероника, открывая дверь. — Когда заработаешь. А пока — добро пожаловать в реальность, собственник. Попробуй согреться документами из Росреестра. Говорят, бумага плохо держит тепло.
Она вышла. Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным звуком. Щелкнул замок.
Дима остался один. Он огляделся. Темнело. В квартире не было света — он не мог его включить, потому что в патронах было пусто. Он захотел пить, но вспомнил, что крана больше нет, а из трубы торчит лишь заглушка. Он хотел сесть, но сесть было некуда, кроме холодного пола.
Он медленно опустился на свой драгоценный паркет, подтянул колени к груди и уставился в пустую стену, где еще утром висел телевизор. Теперь там торчали только дюбеля, похожие на пулевые отверстия. Король остался в своем замке. Совершенно голый, в абсолютной темноте и тишине, которую нарушало только его собственное, прерывистое дыхание. Скандал закончился. Началась жизнь в бетонной коробке…
