— Ты правда считаешь, что оставить три тысячи на чай человеку, который швырнул тарелку тебе на стол так, что соус брызнул на скатерть — это «благородство»? — Жанна не кричала. Она говорила тем ровным, скрежещущим тоном, от которого у Алексея обычно сводило скулы.
Она стояла посреди прихожей и с остервенением расстегивала молнию на дорогом вечернем платье. Ткань трещала, но Жанне было плевать. Ей хотелось содрать с себя этот вечер, смыть его вместе с макияжем и запахом ресторанной кухни, который, казалось, въелся в волосы. Этот запах теперь ассоциировался у неё исключительно с унижением.
Алексей аккуратно вешал пальто на плечики, тщательно расправляя воротник. Он всегда так делал, когда нервничал — уходил в мелкие, бессмысленные бытовые ритуалы, создавая вокруг себя вакуум занятости. Его движения были медлительными, нарочито плавными, словно он находился под водой.
— Жанна, ну зачем ты опять начинаешь? — он устало вздохнул, не оборачиваясь. — Нормально посидели. Парень просто устал. Ты видела, какая у них посадка? Полный зал. Зачем портить нервы себе и людям из-за ерунды? Мы же договаривались: никаких разборок в наш день.
— Ерунды? — Жанна сбросила туфли. Один из них гулко ударился о плинтус и перевернулся каблуком вверх, напоминая подбитую птицу. — Тебе принесли кусок подошвы вместо мяса. Внутри был лед. Лед, Леша! А ты сидел и жевал это, старательно делая вид, что наслаждаешься высокой кухней. Я видела, как у тебя ходили желваки. Ты давился, но глотал.
— Оно было… нормальным, — Алексей наконец повернулся. Его лицо, немного одутловатое, с мягким, невыразительным подбородком, выражало привычную смесь обиды и желания спрятаться в раковину. — Ну да, не та прожарка. Но мясо свежее. Я просто не хотел устраивать сцену из-за куска говядины. Мы пришли отдохнуть, отметить дату, а не воспитывать персонал. Люди работают, у них смена двенадцать часов. Надо быть человечнее.
Жанна смотрела на мужа и чувствовала, как внутри поднимается горячая, липкая волна стыда. Не за себя. За него. Она помнила эту картину во всех деталях: уютный столик у окна, мерцание свечи и Алексей, сгорбившийся над тарелкой. Он пилил ножом этот несчастный, серый стейк, пока официант — наглый парень с татуировкой на шее — болтал с хостес, демонстративно игнорируя пустой бокал гостя. Алексей даже не попытался привлечь его внимание. Он просто жевал. Методично, покорно, как травоядное животное, которое боится, что если оно перестанет жевать, хищник заметит его.
— Человечнее? — переспросила она тихо, подходя к зеркалу и начиная снимать тяжелые серьги. Пальцы слегка дрожали.
— Ну… Да!
— Официант принес тебе сырое блюдо и нахамил, а ты сидел, уткнувшись в тарелку, и ел, чтобы «не создавать проблем»! Когда я позвала менеджера, ты начал извиняться перед ними за меня и оставил щедрые чаевые! Ты позволил выставить свою жену истеричкой, лишь бы не вступать в конфликт! Я не могу жить с трусом!
Эти слова упали в тишину прихожей тяжело, как мешки с цементом. Алексей дернулся, словно от удара током. Он не любил это слово. Он ненавидел его. В его словаре оно заменялось на «интеллигентность», «сдержанность», «умение идти на компромисс».
— Не смей называть меня трусом, — прошипел он, но в его голосе не было стали, только обиженное дребезжание. — Я мужчина, который бережет нервы своей женщины. Ты начала скандалить на ровном месте! «Замените блюдо, позовите администратора»… На нас весь зал смотрел! Мне было стыдно, Жанна! Стыдно за то, что ты ведешь себя как базарная баба из девяностых, которой не доложили колбасы.
Жанна резко развернулась. Её глаза, обычно теплые, карие, сейчас напоминали два темных дула.
— Тебе было стыдно за меня? — медленно произнесла она. — То есть, когда тот парень швырнул тарелку и буркнул «жрите, не обляпайтесь» — это фигура речи, конечно, но взгляд был именно такой — тебе стыдно не было? Когда ты попросил воды, а он принес её через сорок минут теплой — тебе было нормально? А когда я, твоя жена, вежливо попросила администратора подойти, а ты влез со своим: «Ой, простите её, у неё просто день тяжелый, всё очень вкусно, спасибо вам огромное» — вот тогда тебе стало спокойно?
Она шагнула к нему, и Алексей невольно попятился, упершись спиной в вешалку с одеждой. От него пахло дорогим парфюмом, который она подарила ему утром, но сейчас этот запах казался Жанне фальшивым. Как и весь этот вечер. Как и вся их жизнь за последние годы.
— Ты предал меня там, Леша, — сказала она, глядя ему прямо в переносицу. — Публично. За три тысячи рублей чаевых ты купил себе право быть «хорошим парнем» в глазах посторонних людей. А меня ты продал. Ты выставил меня городской сумасшедшей, которая придирается к идеальному сервису. Администратор смотрела на меня с такой жалостью, будто я душевнобольная, которую муж вывел на прогулку.
— Ты преувеличиваешь! — Алексей махнул рукой, пытаясь отогнать её слова, как назойливых мух. — Никто так на тебя не смотрел. Я просто сгладил углы! Конфликт был исчерпан. Мы поели? Поели. Вино выпили? Выпили. Зачем сейчас, дома, устраивать второй акт этой драмы? Я устал, Жанна. Я хочу в душ и спать.
Он попытался протиснуться мимо неё в ванную, но Жанна не сдвинулась с места. Она стояла скалой, о которую разбивались его жалкие попытки уйти от разговора.
— Ты съел холодный кусок мяса, который стоил четыре тысячи, — жестко напомнила она. — Ты даже не пикнул. Ты жевал и улыбался. Знаешь, на кого ты был похож? На человека, которому плюнули в суп, а он сказал «спасибо за приправу». И самое страшное, Леша, что ты даже не понимаешь, почему меня от этого тошнит. Дело не в мясе. Дело в том, что ты готов сожрать что угодно, лишь бы никто не подумал, что ты неудобный клиент.
Алексей замер. Его лицо пошло красными пятнами. Он ненавидел, когда она так делала — вскрывала его суть скальпелем своей прямоты.
— Я просто воспитанный человек, — процедил он сквозь зубы. — А не скандалист. И если для тебя это повод для развода или оскорблений, то, может, проблема не во мне? Может, это тебе нужно лечить нервы?
Жанна горько усмехнулась. Это было так предсказуемо. Лучшая защита — нападение. Слабое, беззубое, но всё же нападение.
— Воспитанный человек умеет отстаивать свои границы с достоинством, — сказала она, наконец отходя в сторону и пропуская его. — А ты… ты просто удобный. Как старый диван, который можно поставить в любой угол, и он будет молча собирать пыль. Иди в душ, Леша. Смой с себя этот позор. Хотя я сомневаюсь, что вода тут поможет.
Алексей прошел в спальню и с облегчением стянул с себя пиджак, бросив его на кресло. Обычно он аккуратно вешал вещи, но сейчас ему хотелось как можно скорее избавиться от любой напоминающей о вечере атрибутики. Он надеялся, что шум воды в душе заглушит мысли, а мягкая пижама вернет ощущение безопасности. Но Жанна вошла следом. Она не хлопнула дверью, не швырнула в него подушкой. Она просто села на край кровати, сложив руки на коленях, и посмотрела на него так, как смотрят на неприятное насекомое, которое ползет по белоснежной скатерти.
— Три тысячи рублей, Леша, — произнесла она сухо. — Ты оставил три тысячи чаевых поверх счета. Это, кажется, называется «налог на трусость»?
Алексей замер, расстегивая манжеты рубашки. Пуговица никак не поддавалась, и он дернул её с такой силой, что та отлетела и покатилась по паркету.
— Это десять процентов, Жанна. Стандарт, принятый в приличном обществе, — буркнул он, не поднимая глаз. — Я не собираюсь считать копейки и выглядеть как жмот только потому, что тебе не угодили с гарниром.
— Мне не угодили с гарниром? — Жанна медленно поднялась. Её голос был пугающе спокойным, в нем звенела сталь, о которую можно было порезаться. — Давай восстановим хронологию, раз у тебя проблемы с памятью. Официант, этот наглый юнец с сальной ухмылкой, швырял тарелки так, что звенели приборы. Он забыл про вино. Он принес тебе холодный стейк, внутри которого хрустел лед. И когда я вежливо — заметь, вежливо! — попросила позвать менеджера, чтобы просто убрать это несъедобное нечто из счета, что сделал ты?
Алексей наконец справился с рубашкой и швырнул её в корзину для белья. Он повернулся к жене, и его лицо выражало мученическое терпение.
— Я предотвратил скандал! — выпалил он, взмахнув руками. — Ты видела себя со стороны? У тебя глаза метали молнии! Ты готова была вцепиться этому менеджеру в глотку! Женщина-менеджер подошла, улыбалась, а ты начала отчитывать её, как школьницу. Мне стало неловко. Просто по-человечески неловко за твою агрессию.
— Агрессию? — Жанна горько усмехнулась. — Я сказала ей, что блюдо не соответствует заявленному качеству. Это нормальная практика, Леша. Это защита своих прав потребителя. Но тут влез ты.
Она подошла к нему вплотную. Алексей инстинктивно захотел отступить, но уперся икрами в кровать.
— Ты перебил меня, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты начал лепетать: «Извините её, пожалуйста, она просто очень устала на работе, у неё стресс, всё замечательно, мясо отличное, не слушайте её». Ты помнишь, как посмотрела на меня та менеджер?
Алексей отвел взгляд. Конечно, он помнил. Взгляд был снисходительным, сочувствующим… ему. «Бедный мужик, жена — истеричка», — читалось в этом взгляде. И в тот момент, в ресторане, этот взгляд грел его самолюбие. Он был героем-миротворцем, спасающим вечер. Сейчас, под рентгеном Жанны, это воспоминание жгло.
— Она посмотрела на меня как на городскую сумасшедшую, которую добрый муж вывел в свет, — ответила за него Жанна. — Ты публично, перед посторонними людьми, обесценил мои слова. Ты выставил меня дурой, которой просто шлея под хвост попала. Ты объединился с ними против меня. Против своей жены. В наш юбилей.
— Я спасал твое лицо! — попытался защититься Алексей, но голос его звучал неубедительно. — Если бы я не вмешался, ты бы устроила сцену, потребовала бы жалобную книгу, начала бы звонить в Роспотребнадзор… Зачем мне этот позор? Я хотел спокойно доесть и уйти.
— Ты хотел спокойно доесть холодную подошву, — поправила его Жанна. — Ты жевал её и улыбался официанту, который откровенно над нами издевался. Ты видел, как он ухмылялся, когда забирал твою тарелку? Он понял, Леша. Он сразу тебя раскусил. Он понял, что ты — терпила. Что тебе можно плюнуть в кофе, а ты вытрешься и оставишь на чай.
— Не смей так говорить! — лицо Алексея пошло пятнами. — Я выше этого! Я понимаю, что у людей тяжелая работа. Они на ногах весь день. Может, у парня проблемы дома. Зачем мне его топить? Я проявил великодушие!
— Великодушие — это когда сильный прощает слабого, — жестко отрезала Жанна. — А ты откупился. Ты заплатил им три тысячи рублей за то, чтобы они перестали презирать тебя хотя бы на секунду, пока ты выходишь из зала. Ты купил их фальшивое «до свидания», потому что не мог вынести мысли, что кто-то о тебе плохо подумает. Даже если этот «кто-то» — хамло, испортившее нам праздник.
Алексей сел на кровать и обхватил голову руками. Его поза выражала вселенскую скорбь непонятого интеллигента.
— Ты слишком жесткая, Жанна, — пробормотал он в ладони. — Ты везде видишь войну. А я хочу мира. Я хочу просто жить, без борьбы за каждый кусок мяса. Неужели это преступление — быть мягким?
— Быть мягким — нет, — Жанна подошла к туалетному столику и начала медленно, методично снимать с пальцев кольца. Золото со стуком падало в шкатулку. — А быть бесхребетным — да. Ты перепутал, Леша. Ты думаешь, что ты добрый. Но ты не добрый. Ты просто боишься. Ты боишься официанта, боишься менеджера, боишься кондуктора в трамвае. Ты готов подставить меня под удар, унизить меня, выставить истеричкой, лишь бы «чужие люди» не подумали, что ты конфликтный.
Она повернулась к нему, и в её взгляде не было ни капли жалости. Только холодная, анализирующая ясность.
— Ты заплатил за мое унижение, Леша. Эти три тысячи — это плата за то, что менеджер ушла с чувством превосходства надо мной. Ты купил свой комфорт ценой моего достоинства. И самое страшное — ты даже не понимаешь, в чем проблема. Ты сидишь тут и жалеешь себя, думая, какая у тебя черствая жена.
Алексей поднял голову. В его глазах стояли слезы обиды, но Жанну это не тронуло. Раньше она бы бросилась утешать, объяснять, сглаживать. Сейчас она видела перед собой не мужа, а чужого, неприятного человека.
— Я просто хотел, чтобы всем было хорошо, — тихо сказал он.
— Всем, кроме меня, — закончила за него Жанна. — И это, Леша, диагноз.
Жанна отошла от окна, за которым мигал огнями ночной город — чужой, холодный и равнодушный. Ей вдруг стало тесно в просторной спальне. Стены, оклеенные дорогими обоями, которые выбирал Алексей, казались теперь картонными декорациями к дешевому спектаклю. Она смотрела на мужа, сидящего на краю кровати, и видела не спутника жизни, а незнакомца, чья «хорошесть» душила её, как удавка.
— Дело ведь не только в этом стейке, Леша, — тихо произнесла она, и этот тихий голос был страшнее любого крика. — Это система. Это твой способ существования. Ты вспомни прошлый месяц. Автосервис.
Алексей дернул головой, словно от пощечины. Он прекрасно помнил тот день, но надеялся, что Жанна забыла.
— При чем тут сервис? — буркнул он, нервно теребя пуговицу на манжете, которая уже держалась на одной нитке. — Машину починили, она ездит. Что тебе еще надо?
— Починили? — Жанна подошла ближе, её тень упала на него, накрыв с головой. — Мастер выставил тебе счет за замену помпы. Двенадцать тысяч плюс работа. А когда мы приехали домой, я открыла капот, потому что услышала тот же самый свист. И что я увидела? Старую, грязную деталь, которую никто даже тряпкой не протер.
— Они ошиблись, — пробормотал Алексей, глядя в пол. — Забыли поменять. С кем не бывает? Человеческий фактор.
— Ты знал, Леша! — её голос хлестнул, как кнут. — Ты стоял рядом с машиной, пока они «работали». Ты видел, что они ничего не меняли. Но когда этот мордоворот в промасленном комбинезоне протянул тебе терминал для оплаты, ты молча приложил карту. Ты заплатил за воздух, лишь бы не задавать неудобных вопросов. Лишь бы этот хамоватый механик не подумал, что ты жадный или недоверчивый.
Алексей вскочил. Его лицо пошло красными пятнами, а руки сжались в кулаки, но это была не угроза, а бессилие.
— Я не хотел связываться! — выкрикнул он, и голос его сорвался на визг. — Ты видела его? Там быдло работает! Начал бы я качать права — они бы мне гайку в двигатель уронили специально. Я выбрал безопасность! Я сохранил нам нервы!
— Ты сохранил свой комфорт за наш счет, — отрезала Жанна. — Ты позволил себя обокрасть, потому что боишься любого конфликта, как огня. А сосед? Вадим с четвертого этажа?
Алексей затравленно оглянулся на дверь, будто сосед мог их услышать.
— Что Вадим? Нормальный мужик. Здоровается всегда.
— Нормальный мужик курит на лестничной площадке так, что у нас в прихожей топор вешать можно. У меня астма, Леша. Я просила тебя полгода — полгода! — поговорить с ним. Просто вежливо попросить не дымить нам в дверь. И что ты сделал вчера, когда мы столкнулись с ним у лифта?
Жанна сделала паузу, давая воспоминанию повиснуть в воздухе тяжелой, удушливой тучей.
— Ты пожал ему руку, — продолжила она с отвращением. — Ты спросил, как у него клев на рыбалке. А я стояла рядом и задыхалась от дыма его сигареты. Ты даже не заикнулся о проблеме. Ты улыбался ему, Леша. Улыбался человеку, который травит твою жену, потому что тебе страшно испортить «добрососедские отношения». Тебе важнее, чтобы какой-то Вадим считал тебя классным парнем, чем то, что твоя жена задыхается.
— Ты преувеличиваешь! — Алексей начал ходить по комнате, спотыкаясь о ковер. — Дым не такой уж сильный! Можно потерпеть минуту! Зачем мне враги в собственном подъезде? Он может машину поцарапать, может дверь поджечь. Сейчас время такое, люди неадекватные! Я берегу наш дом!
— Ты не бережешь дом, ты прячешься в нем, как улитка! — Жанна села в кресло, чувствуя, как силы покидают её. — Ты на работе такой же. На тебе ездят все, кому не лень. Твой начальник орет на тебя за ошибки стажеров, а ты киваешь и извиняешься. Коллеги спихивают на тебя отчеты в пятницу вечером, и ты сидишь до ночи, пока они пьют пиво в баре. Ты думаешь, они тебя уважают за безотказность? Они смеются над тобой, Леша. Они называют тебя «наш терпила». Я слышала это на корпоративе, когда выходила из туалета.
Алексей замер посреди комнаты. Это удар был ниже пояса. Он всегда считал, что коллеги ценят его профессионализм и мягкость.
— Это ложь, — прошептал он побелевшими губами. — Ты специально это придумываешь, чтобы унизить меня. Ты хочешь растоптать меня, потому что сама — злобная, вечно всем недовольная мегера. Тебе нужен не муж, а цепной пес, который будет лаять на каждого прохожего. А я — интеллигентный человек! Я выше склок! Я выше этой грызни за копейки в сервисе или за дым в подъезде!
Алексей подбежал к ней и навис сверху, пытаясь задавить авторитетом, которого у него не было. Его лицо исказилось, в уголках губ скопилась слюна, а вена на лбу вздулась, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Он напоминал загнанного зверя, который, не имея возможности укусить охотника, бросается на того, кто слабее и ближе.
— Ты врешь! — выплюнул он ей в лицо, брызгая слюной. — Ты просто хочешь сделать мне больно! Никто меня так не называет! Я — начальник отдела! Меня уважают! А ты сидишь дома и деградируешь, придумывая небылицы, чтобы оправдать свой скверный характер!
Жанна даже не шелохнулась. Она сидела в глубоком кресле, положив руки на подлокотники, и смотрела на мужа снизу вверх. Раньше, в такие редкие моменты его вспышек, она пугалась, пыталась успокоить, сгладить, извиниться, лишь бы вернуть мир в семью. Но сейчас страха не было. Было только брезгливое любопытство, словно она наблюдала за поведением плесени под микроскопом.
— Посмотри на себя, Леша, — тихо произнесла она, и этот спокойный тон подействовал на него сильнее крика. — Посмотри, какой ты сейчас смелый. У тебя голос прорезался. Глаза горят. Кулаки сжались. Ты готов меня ударить?
Алексей отшатнулся, словно она плеснула в него кипятком. Кулаки его разжались сами собой, но злость никуда не делась — она просто сменила вектор, перетекла в привычное русло обиды и самооправдания.
— Не говори глупостей, — буркнул он, отходя к окну и нервно поправляя растрепавшиеся волосы. — Я никогда не поднимал на тебя руку. Я просто пытаюсь достучаться до твоего разума! Ты живешь в иллюзиях. Тебе кажется, что весь мир должен крутиться вокруг тебя, что все тебе обязаны. А жизнь — это компромисс, Жанна! Компромисс!
— Нет, Леша, это не компромисс, — она медленно поднялась с кресла. Ноги немного затекли, но стояла она твердо. — Это суррогат. Ты подменяешь понятия. Ты называешь трусость — интеллигентностью, а бесхребетность — мудростью. Но самое страшное даже не это. Самое страшное — это то, где ты находишь выход своей агрессии.
Она сделала шаг к нему. Теперь между ними оставалось всего полметра — расстояние вытянутой руки, расстояние удара или объятия. Но ни того, ни другого не предвиделось.
— Ты заметил парадокс? — продолжила она, глядя в его бегающие глаза. — Там, на улице, с хамами, с наглецами, с людьми, которые тебя ни во что не ставят, ты — тише воды, ниже травы. Ты глотаешь их оскорбления, улыбаешься, платишь им деньги. Ты «бережешь нервы». А приходишь домой — и на кого ты выплескиваешь всё то, что накопилось? На меня.
Алексей фыркнул, пытаясь изобразить сарказм, но вышло жалко.
— Я просто делюсь с тобой переживаниями! Семья для того и нужна, чтобы поддерживать!
— Поддерживать? — переспросила Жанна, и в её голосе зазвенел металл. — Нет, дорогой. Ты используешь меня как мусорное ведро. Ты приносишь сюда, в наш дом, всю грязь, которую в тебя влили за день, и вываливаешь на меня. Ты орешь на меня из-за немытой чашки, потому что не посмел открыть рот на начальника. Ты критикуешь мою еду, потому что в ресторане побоялся вернуть сырое мясо. Ты отыгрываешься на мне, потому что я безопасная. Я — твоя жена. Я не уволю, не побью, не поцарапаю машину. Я стерплю.
Эти слова повисли в воздухе тяжелой, липкой паутиной. Алексей стоял у окна, вцепившись пальцами в подоконник так, что костяшки побелели. Он хотел возразить, хотел придумать хлесткую фразу, которая поставила бы её на место, но в голове было пусто. Пусто и страшно. Где-то в глубине души, в том темном подвале, куда он никогда не заглядывал, он понимал, что она права. И от этого ненависть к ней вспыхнула с новой силой. Ненависть не за то, что она плохая, а за то, что она увидела его настоящим.
— Ты делаешь из меня монстра, — наконец выдавил он, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, обиженно. — Я всё делаю ради нас. Я зарабатываю деньги, чтобы ты могла ходить по этим ресторанам и критиковать стейки. Я терплю унижения на работе, да, терплю! Чтобы у тебя была эта квартира, эта машина, эти шмотки! А ты… ты просто неблагодарная эгоистка.
Жанна горько усмехнулась. Это была его любимая пластинка. «Я страдаю ради тебя». Удобная позиция жертвы, которая дает право быть тираном в собственном доме.
— Ты терпишь не ради меня, Леша, — сказала она устало. — Ты терпишь, потому что тебе так проще. Потому что борьба требует характера, а у тебя его нет. Ты выбрал путь наименьшего сопротивления. И знаешь, я могла бы с этим жить. Многие так живут. Но сегодня, когда ты объединился с тем официантом против меня… когда ты заплатил ему за мое унижение… ты перешел черту.
Алексей резко развернулся. Его лицо снова налилось краской, но теперь в глазах читалась паника. Он чувствовал, что разговор зашел куда-то не туда, что привычные манипуляции не работают, что земля уходит из-под ног.
— Какой черте ты говоришь?! — взвизгнул он. — Ну оставил я чаевые! Ну извинился! Это просто этикет! Ты раздуваешь из мухи слона! Ты рушишь наш вечер, нашу годовщину из-за ерунды!
— Из-за ерунды? — Жанна подошла к туалетному столику и взяла в руки тяжелую, холодную шкатулку. Она смотрела на свое отражение в зеркале — уставшая женщина с потухшими глазами, в которых больше не было любви. Только холодное понимание. — Для тебя мое достоинство — это ерунда. Для тебя мои чувства — это «бабские истерики». Ты готов быть удобным для всего мира, Леша, кроме собственной жены.
Она повернулась к нему, и в её взгляде было что-то окончательное. Что-то, что не оставляло места для споров, оправданий и примирительного секса.
— Я вдруг поняла, кого ты мне напоминаешь, — произнесла она почти шепотом. — Ты похож на ту собаку, которую мы видели на даче у соседей. Она ластится ко всем прохожим, виляет хвостом перед ворами, лижет руки тем, кто её пинает. Но стоит ей зайти в свою будку, она начинает рычать на своих щенков. Потому что там она — хозяйка. Потому что там её никто не тронет.
Алексей задохнулся от возмущения. Сравнение с собакой ударило по его больному самолюбию сильнее, чем любые обвинения в трусости.
— Замолчи! — заорал он, делая шаг к ней. — Замолчи сейчас же! Я не позволю тебе так со мной разговаривать! Я — мужчина! Я глава этой семьи!
— Ты не глава, Леша, — Жанна даже не моргнула. — Ты — фасад. Красивая вывеска на пустом магазине. И я больше не хочу быть частью этой декорации.
В комнате повисла тишина. Слышно было только тяжелое дыхание Алексея и тиканье часов на стене, отсчитывающих последние минуты их брака. Жанна чувствовала, как внутри неё что-то оборвалось — та тонкая нить, которая держала её рядом с этим человеком последние десять лет. Жалость исчезла. Надежда испарилась. Осталась только брезгливость и желание открыть окно, чтобы проветрить комнату от запаха его страха и лицемерия.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Алексей, и голос его предательски дрогнул. Он вдруг стал маленьким, жалким, ссутулившимся человеком в дорогой, но уже помятой рубашке.
Жанна глубоко вздохнула, набирая в легкие воздух новой жизни.
— Я хочу сказать, что спектакль окончен, — твердо произнесла она.
Жанна даже не шелохнулась, когда он навис над ней. Она медленно подняла голову и посмотрела на мужа с тем ледяным спокойствием, которое пугает гораздо сильнее, чем истерика. В её взгляде было что-то, от чего Алексей, только что набравший воздуха для очередной тирады о своей «интеллигентности», вдруг сдулся, как проколотый мяч. Он отступил на шаг, наткнулся на пуфик и неловко осел на него, потеряв всё своё напускное величие.
— Ты заметил, Леша, как легко у тебя получается кричать на меня? — спросила она тихо, и в тишине спальни её голос прозвучал как приговор. — Ты сейчас стоял надо мной, раздувал ноздри, сжимал кулаки. Ты был таким грозным, таким решительным. Прямо лев.
Алексей попытался что-то возразить, открыл рот, но не издал ни звука.
— А знаешь, почему? — продолжила Жанна, вставая с кресла. Теперь она возвышалась над ним, и роли мгновенно поменялись. — Потому что я безопасная. Я — твоя жена. Я не ударю тебя монтировкой, как механик. Я не плюну тебе в кофе, как официант. Я не поцарапаю твою драгоценную машину, как сосед. На меня можно орать. Меня можно обвинять в истеричности. Со мной можно быть «мужчиной». А перед ними ты — дрожащее желе, готовое платить любые деньги, лишь бы тебя не трогали.
— Я не желе… — прохрипел Алексей, но глаза его бегали по комнате, ища спасения в узорах на обоях. — Я просто не хочу опускаться до их уровня.
— Ты уже там, Леша. Ты ниже, — жестко оборвала его Жанна. — Ты думаешь, твоя «хорошесть» — это добродетель? Нет. Это просто инстинкт самосохранения трусливого зайца. Ты добрый только потому, что у тебя нет зубов, чтобы быть злым. И самое страшное, что ты предашь меня в любой момент, как только почувствуешь малейшую угрозу своему комфорту. Если на нас нападут на улице, ты отдашь им всё и убежишь, а потом будешь объяснять мне, что «жизнь дороже» и «не стоило провоцировать».
Алексей вскочил, его лицо перекосило от обиды и бессильной злобы.
— Да как ты смеешь?! — взвизгнул он. — Я работаю ради нас! Я всё в дом несу! А ты… ты просто неблагодарная! Я для тебя стараюсь быть идеальным, сглаживаю углы, а ты хочешь жить в вечной войне!
— Я хочу жить с мужчиной, за спиной которого можно спрятаться, а не с тем, за кого мне приходится прятаться самой! — Жанна подошла к шкафу и рывком распахнула дверцу. — Помнишь заголовок той статьи, которую я читала утром? «Официант принес тебе сырое блюдо и нахамил, а ты сидел, уткнувшись в тарелку, и ел». Это про тебя, Леша. Это метафора всей твоей жизни. Ты жрешь то, что тебе дают, даже если это холодное, сырое и воняет. И заставляешь жрать это меня.
Она достала с верхней полки его дорожную сумку и швырнула её ему под ноги. Звук удара ткани об пол был глухим и окончательным.
— Уходи, — сказала она.
Алексей уставился на сумку, потом на жену. Он не верил. В его картине мира такие ссоры заканчивались слезами, потом бурным примирением, где он великодушно прощал её «женские эмоции».
— Куда? — растерянно спросил он. — Ночь на дворе. Жанна, хватит ломать комедию. Ну повздорили, ну бывает. Я спать хочу.
— В гостиницу, к маме, к другу — мне всё равно, — отчеканила Жанна. — Я не лягу с тобой в одну постель. Меня физически мутит от одной мысли, что ты коснешься меня теми же руками, которыми сегодня униженно тряс руку тому хаму-менеджеру. Ты мне противен, Леша. Как то сырое мясо.
— Ты рушишь семью из-за ерунды! — заорал он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Из-за стейка! Ты больная! Тебе лечиться надо! Я нормальный мужик, я не пью, не бью, деньги приношу! Другая бы молилась на такого!
— Вот и найди другую, — Жанна скрестила руки на груди. — Найди ту, которая будет рада, что её муж — удобный коврик для вытирания ног посторонними людьми. Ту, которая будет гордиться тем, что ты «интеллигентно» позволяешь себя обманывать. А я сыта по горло. Я смотрела на тебя сегодня в ресторане и поняла: я одна. Мы сидели за одним столом, но я была совершенно одна против всего мира. А ты был на стороне официантов, поваров, менеджеров — кого угодно, только не меня.
Алексей схватил сумку, но не стал её открывать. Он стоял посреди комнаты, жалкий в своей помятой рубашке без одной пуговицы, и пытался найти слова, которые вернут всё на свои места. Но слов не было. Была только липкая, душная правда, которую Жанна вытащила на свет.
— Ты пожалеешь, — выплюнул он наконец, пытаясь собрать остатки достоинства. — Ты приползешь ко мне, когда поймешь, что с твоим характером тебя никто терпеть не будет. Кому ты нужна такая, вечно недовольная?
— Лучше быть одной и злой, чем вдвоем с трусом и делать вид, что счастлива, — Жанна подошла к двери спальни и распахнула её настежь. — Вон. И ключи оставь на тумбочке.
Алексей постоял еще секунду, надеясь, что она передумает, что сейчас у неё дрогнет губа. Но Жанна смотрела сквозь него. Он выругался — грязно, матерно, чего никогда не позволял себе раньше, — и вылетел в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь.
Жанна осталась стоять посреди спальни. Тишина, навалившаяся на квартиру, не была звенящей. Она была тяжелой, плотной, как бетонная плита. Но впервые за многие годы в этой тишине Жанне дышалось легко. Она подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение — уставшее, без макияжа, но живое — и впервые за вечер искренне улыбнулась. Она выплюнула этот кусок сырого мяса, которым давилась столько лет. Теперь можно было просто жить…
