— Черт, да что с этим замком? — пробормотала Настя, с усилием нажимая на дверную ручку, которая предательски прокручивалась в холостую.
Ключ входил в скважину легко, как по маслу, но поворачиваться отказывался наотрез. Настя вытащила связку, нервно дунула в механизм, снова вставила металл и попыталась провернуть. Ничего. Замок словно застыл или, что куда хуже, был заменен. Она отступила на шаг назад, в полумраке подъезда сверяя номер квартиры на новенькой латунной табличке. Двадцать четыре. Все верно. Это была их с Петром студия, купленная всего полгода назад в ипотеку. Квартира, которую они брали «на вырост» для маленькой Алисы, вложив туда все накопления и материнский капитал.
Настя приехала сюда с конкретной, хозяйственной целью: завтра должен был прийти замерщик кухонь, и ей нужно было лично перепроверить ширину ниши под холодильник. В сумочке лежала рулетка и блокнот с эскизами, а в голове крутился четкий план расстановки мебели, которую она выбирала с такой любовью.
Внезапно за дверью послышались шаги. Тяжелые, шаркающие, совсем не похожие на тишину пустующего жилья. Затем лязгнул засов — тот самый, который можно закрыть только изнутри. Дверь приоткрылась на натянутую цепочку, и в образовавшуюся щель высунулся острый нос, украшенный серебряным кольцом.
— Чего надо? — лениво протянула девица лет девятнадцати, выдувая струю густого сладковатого пара прямо в лицо Насте. Запахло химозной дыней и перегаром.
Настя опешила, но лишь на секунду. Ее цепкий взгляд моментально скользнул по фигуре незнакомки. На девице была растянутая серая футболка с логотипом рок-группы — та самая, которую Петр якобы «потерял» на рыбалке в прошлом году. Теперь эта вещь, которую Настя когда-то гладила, болталась на костлявых плечах чужой девчонки в квартире, за которую Настя ежемесячно отрывала от семейного бюджета тридцать тысяч рублей.
— Открывай, — ледяным тоном произнесла Настя, упершись ладонью в дверное полотно, не давая захлопнуть его обратно. — Иначе я прямо сейчас вызываю наряд полиции, и мы будем выяснять, кто вы такие и что делаете в чужой собственности, уже в отделении.
Девица закатила глаза, что-то буркнула про «бешеных теток», но цепочку все-таки скинула. Дверь распахнулась. Настя шагнула через порог и тут же поморщилась, словно наступила в грязь. В нос ударил спертый, тяжелый воздух: смесь дешевого пива, несвежего белья, кислого пота и того самого вейпа.
Студия, которую они с Петром принимали у застройщика в идеальном состоянии — с белыми стенами, пахнущими свежей краской, и сияющим ламинатом, — теперь напоминала привокзальный притон. На полу, прямо у входа, валялись кроссовки сорок пятого размера, оставив на светлой плитке комья засохшей уличной грязи. Коробки из-под пиццы громоздились башней на подоконнике, а на новом диване, который Настя выбирала неделю назад и с которого еще даже не сняли заводскую пленку, по-барски развалился Артем.
Сын Петра от первого брака даже не подумал встать. Он лежал в одних трусах, закинув волосатые ноги на подлокотник, и лениво листал ленту в телефоне. Увидев мачеху, он лишь криво усмехнулся, не вынимая наушника из уха.
— О, какие люди, — протянул он, почесывая живот. — А батя не говорил, что ты припрешься. Мы тут вообще-то спим еще.
Настя замерла посреди комнаты. Ей казалось, что пол уходит из-под ног. Она смотрела на пятно от разлитой колы на ламинате, на окурки, плавающие в стакане с водой на полу, на эту чужую девицу, которая теперь бесцеремонно рылась в их холодильнике.
— Артем, — голос Насти дрогнул, но тут же окреп, наливаясь металлом. — Что ты здесь делаешь? У тебя есть десять минут, чтобы собрать этот свинарник и исчезнуть отсюда вместе со своей подругой.
Парень сел, спустив ноги на пол. Его лицо приняло выражение скучающего превосходства. Он смотрел на Настю не как на хозяйку квартиры, а как на надоедливую муху.
— Слышь, Настасья, ты давай без командного тона, а? — он зевнул, демонстративно широко открывая рот. — Отец мне ключи дал. Сказал, живи пока, все равно хата пустует. Чё ей зря стоять? А мне с матерью жить уже не по кайфу, тесно там. Так что расслабься. Мы тут ничего не сломаем.
— Отец дал? — переспросила Настя, чувствуя, как внутри закипает холодная, белая ярость. — А отец не забыл, что эта квартира оформлена в долевую собственность? И что половина денег здесь — мои? И что эта квартира для твоей сестры, а не для твоих вписок?
— Ой, да ладно тебе, — вмешалась девица, доставая из холодильника пакет сока. — Жалко, что ли? Алисе твоей пять лет, ей хата еще лет пятнадцать не нужна будет. А Теме сейчас надо. Вы же семья, должны помогать.
Настя медленно перевела взгляд с девицы на Артема. Тот ухмылялся, чувствуя свою безнаказанность. Он был уверен, что папа все разрулит, что Настя повозмущается и проглотит, как проглатывала раньше его хамство на семейных праздниках.
— Ключи, — протянула руку Настя. — Сюда. Быстро.
— Не дам, — огрызнулся Артем, снова откидываясь на подушки. — С батей разбирайся. Он хозяин, он разрешил. А ты иди, не мешай, у нас дела.
Настя обвела взглядом комнату в последний раз. Она не стала кричать, не стала вырывать ключи силой или бить посуду. Она увидела достаточно. Ее труд, ее деньги, ее мечты о будущем дочери были растоптаны и превращены в ночлежку для великовозрастного бездельника, который даже не удосужился вымыть за собой тарелку. И сделал это ее муж. Тайком. За ее спиной.
— Хорошо, — тихо сказала она. — С батей так с батей.
Она развернулась на каблуках и вышла из квартиры, не хлопнув дверью. В спину ей донеслось глумливое хихиканье девицы и звук открываемой банки пива. Настя спускалась по лестнице, и каждый шаг отдавался в голове четким ритмом: «Он предал. Он украл. Он выбрал». Руки не дрожали. Теперь у нее был план, и жалости в этом плане не было места. Она достала телефон, но звонить мужу не стала. Она вызвала такси домой. Туда, где пока еще лежали вещи Петра.
Петр вернулся домой около семи вечера. Ключ привычно провернулся в замке, хлопнула входная дверь, и в коридоре раздался шорох пакетов. Он насвистывал какую-то прилипчивую мелодию, явно пребывая в отличном расположении духа. Настя сидела на кухне за пустым столом, сложив руки перед собой в замок. Она слышала, как муж стягивает ботинки, как шлепает в ванную мыть руки, как, наконец, заходит на кухню, ожидая увидеть накрытый ужин.
— Привет, — бросил он, открывая холодильник и недоуменно оглядывая пустые полки. — А мы что, сегодня на диете? Или ты в магазин не успела? Я там хлеба взял и кефира, но хотелось бы чего-то существенного.
Он достал палку колбасы, отрезал толстый кусок и, жуя на ходу, повернулся к жене. В этот момент он, наконец, заметил ее взгляд. Тяжелый, неподвижный, словно бетонная плита. Настя смотрела на него не как на мужа, а как на чужой, неприятный объект, внезапно оказавшийся в ее личном пространстве.
— Я была сегодня в студии, — произнесла она ровно, без вопросительных интонаций.
Петр замер. Жевание прекратилось на секунду, кадык дернулся, проглатывая непрожеванный кусок. Но он не испугался. На его лице не отразилось ни вины, ни раскаяния. Лишь легкая досада, как у школьника, которого спалили за курением, но который знает, что отец его не выпорет. Он спокойно отодвинул стул, сел напротив и скрестил руки на груди, принимая оборонительную, но уверенную позу.
— Ну была и была, — пожал он плечами, глядя ей прямо в глаза. — И что? Устроила там, небось, скандал парню?
— Скандал? — Настя медленно поднялась. — Петр, там живут посторонние люди. Твой сын и какая-то девица. В квартире, которую мы купили на будущее Алисе. В квартире, где лежит новый ламинат и стоит мебель, за которую мы еще кредит не выплатили. Ты ничего не хочешь мне объяснить?
Петр цокнул языком, изображая искреннее непонимание масштаба проблемы. Но она ещё раз повторила:
— Мы купили студию нашей дочери на будущее, а ты без спроса поселил туда своего взрослого сына от первого брака с его девушкой?! Теперь я не могу войти в собственную недвижимость! Я меняю замки, а ты отправляешься вслед за сыночком!
— Бред нести перестань!
— А что не так?! Разве я не права? Там сейчас живёт посторонний челов…
— Насть, ну не начинай, а? — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Какой «посторонний»? Тема — мой сын. Родной. Ему двадцать лет, пацану нужно где-то жить, строить личную жизнь. Ты предлагаешь ему с матерью в двушке ютиться до седых яиц? Ему баба нужна, пространство нужно. А у нас студия стоит пустая. Пыль собирает. Где логика? Зачем платить за съем, если есть свое жилье?
— Свое? — переспросила Настя, чувствуя, как пульс начинает стучать в висках. — Это жилье нашей дочери. Мы вкладывали туда деньги, чтобы сохранить их, а не чтобы твой сын устраивал там притон. Там воняет как в курилке, Петя. Твой сын хамит, загадил пол, а на моей футболке, которую ты «потерял», теперь спит его подруга.
— Ой, да постираешь ты свою футболку, не развалишься! — голос Петра стал жестче, в нем прорезались командные нотки. — Вечно ты преувеличиваешь. Ну, выпьют пива, ну, покурят. Дело молодое. Уберут за собой. Я ему сказал, чтобы порядок поддерживал.
— Ты ему сказал? — Настя подошла к шкафу в прихожей, достала коробку с документами и швырнула ее на стол перед мужем. — Ты украл ключи, Петр. Запасной комплект, который лежал здесь. Ты взял их тайком, как вор, пока я была на работе. Ты планировал это.
Петр даже не взглянул на коробку. Он смотрел на жену с нескрываемым раздражением. Его бесило, что она не понимает «очевидных» вещей, что она мелочится из-за каких-то квадратных метров, когда речь идет о «мужской солидарности».
— Я не украл, а взял, — отчеканил он. — Я хозяин в этом доме, и я решаю, как распоряжаться имуществом. Алисе твоей пять лет! Пять! Ей эта квартира еще пятнадцать лет не уперлась. А Артему нужно сейчас. Поживет годик-другой, встанет на ноги, съедет. Чего ты жадничаешь? Мы же семья, должны помогать. Или для тебя кусок бетона важнее человека?
— Для меня важно, что ты меня за человека не считаешь, — тихо, но страшно произнесла Настя. — Ты решил за нас обоих. Ты решил, что деньги, которые я откладывала с премий, которые мои родители дали на первый взнос — это спонсорская помощь твоему сыну от первого брака, который ни дня в своей жизни не работал.
— Он ищет себя! — рявкнул Петр, ударив ладонью по столу. — Хватит его грязью поливать. Он мой сын, и я буду ему помогать, нравится тебе это или нет. А ты ведешь себя как эгоистка. «Мои деньги», «мои родители»… А я кто здесь? Мебель? Я мужик, я решил, что сын поживет там. Точка. Не нравится — твои проблемы. Смирись и не позорь меня перед ним. Я ему обещал, и слово свое назад не возьму.
Настя смотрела на него и видела совершенно незнакомого человека. Исчез заботливый муж, исчез отец Алисы. Перед ней сидел наглый, самоуверенный тип, который считал общие ресурсы своими личными, а ее мнение — досадной помехой. Он искренне верил, что имеет право распоряжаться всем, до чего дотянется, прикрываясь высокими словами о родственной помощи.
— Значит, ты обещал… — протянула она, и в ее глазах блеснул недобрый огонек. — И ты считаешь, что ему нужнее, чем нашей дочери?
— Алисе ничего сейчас не нужно, кроме кукол! — Петр встал, нависая над ней. — Прекрати истерику. Тема останется там. Это мое последнее слово. И не смей туда ездить и трепать ему нервы. Он мне звонил, жаловался, что ты там устроила допрос. Чтобы я больше этого не слышал. Поняла?
Он развернулся и пошел в комнату, уверенный, что разговор окончен, что он, как альфа-самец, подавил бунт и расставил все по местам. Он включил телевизор, прибавил громкость и вытянул ноги, ожидая, когда жена успокоится и, как обычно, позовет ужинать. Он не видел, как Настя осталась стоять на кухне. Она не плакала. Она не заламывала руки. Она смотрела на дверной проем, где скрылся муж, и в ее голове щелкнул невидимый тумблер. Жалость, привязанность, страх одиночества — все это сгорело в одну секунду, оставив после себя только холодный, кристально чистый расчет.
— Поняла, — произнесла она в пустоту. — Я все очень хорошо поняла, Петя.
Она достала телефон. На экране светилось время: 19:45. Еще не поздно. Служба вскрытия замков работала круглосуточно, но сейчас ей нужен был не мастер. Ей нужно было подготовить плацдарм для финального удара. Она набрала номер своей мамы, но сбросила, не дождавшись гудка. Нет, никаких жалоб маме. Она справится сама. Настя прошла в спальню, открыла шкаф и начала методично, спокойно доставать с полок вещи Петра. Не для того, чтобы собрать их, нет. Она просто хотела оценить объем работ на завтра.
Утро началось с обманчивой, ватной тишины. Петр, собираясь на работу, демонстративно громко хлопал дверцами шкафов и насвистывал, всем своим видом показывая, что конфликт исчерпан, а победа, разумеется, осталась за ним. Перед выходом он даже чмокнул Настю в щеку — снисходительно, как капризного ребенка, которого простили за разбитую вазу.
— Я буду поздно, — бросил он, поправляя галстук перед зеркалом. — Заеду к ребятам, проверю, как они там устроились. Может, продуктов им закину. Ты не дуйся, мать, все нормально будет.
Дверь за ним захлопнулась. Щелкнул замок. Настя выждала ровно пять минут, глядя на часы на микроволновке, пока цифры не сменились. Затем она встала, подошла к окну и проводила взглядом машину мужа, выезжающую со двора. Внутри нее не было истерики, лишь холодная, звенящая пустота, в которой четко вырисовывался план действий. Она набрала номер начальника.
— Андрей Викторович, доброе утро. Я сегодня не выйду. По семейным обстоятельствам. Да, за свой счет. Спасибо.
Она положила телефон и направилась в спальню. Из кладовки был извлечен рулон больших черных мешков для строительного мусора — плотных, на сто двадцать литров. Настя распахнула шкаф Петра. Первыми в пакет полетели его рубашки. Она не складывала их, не разглаживала воротнички, как делала это последние семь лет. Она сгребала их охапками, вместе с вешалками, и трамбовала в пластиковое нутро мешка. Следом отправились джинсы, свитеры, носки — все в одну кучу. Это было похоже на эксгумацию прошлой жизни: вот свитер, который она подарила ему на Новый год, вот брюки, в которых они ходили в театр… Теперь это был просто текстильный мусор.
Через час в коридоре стояли пять туго набитых черных мешков. Рядом Настя поставила его спиннинги и ящик с инструментами. Квартира словно выдохнула, освободившись от чужого присутствия. Но это было лишь полдела. Самое сложное было впереди.
Настя вызвала такси и набрала номер, который нашла в интернете еще вчера вечером.
— Служба вскрытия замков? Мне нужно срочно заменить личинку. Да, документы на право собственности у меня на руках. Нет, ключ не потерян, но доступа нет. Через сорок минут? Я буду ждать.
У подъезда новостройки она оказалась раньше мастера. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Она достала из сумочки папку с документами: выписка из ЕГРН, договор ипотеки, паспорт. Все, что подтверждало ее право находиться здесь и вышвыривать непрошеных гостей.
Мастер подъехал на стареньком фургоне. Это был коренастый мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и тяжелым чемоданчиком.
— Хозяйка? — коротко спросил он, кивнув на папку.
— Хозяйка, — твердо ответила Настя. — Там внутри посторонние. Ключи не отдают. Мне нужно вскрыть и сразу поменять замок на новый. Самый надежный, какой у вас есть.
Они поднялись на этаж. Настя нажала на звонок и не отпускала кнопку секунд десять. За дверью послышалось шевеление, шарканье, затем недовольный голос Артема:
— Кого там черт несет? Батя, ты, что ли? Ключи же есть!
Замок щелкнул, дверь распахнулась. Артем стоял на пороге в тех же трусах, заспанный и лохматый. Увидев Настю и незнакомого мужика с инструментом, он отшатнулся, пытаясь захлопнуть дверь, но мастер ловко подставил ботинок в проем.
— Э, вы че? — взвизгнул Артем. — Я ща полицию вызову!
— Вызывай, — спокойно сказала Настя, переступая порог. — Я как раз собиралась сделать то же самое. Паспорт готовь. Будем оформлять незаконное проникновение в жилище.
Артем попятился. Из глубины комнаты выглянула девица, натягивая на себя одеяло. В квартире стоял густой, тяжелый смрад.
— Собирайтесь, — скомандовала Настя, не повышая голоса. — У вас пять минут. Время пошло.
— Ты не имеешь права! — заорал Артем, хватаясь за телефон. — Я бате звоню! Он тебе сейчас устроит!
— Звони, — кивнула Настя. — Скажи ему, что его вещи уже собраны и стоят в коридоре нашей бывшей общей квартиры. И что он может забрать их вместе с вами. А если вы не исчезнете отсюда до того, как мастер закончит работу с замком, я пишу заявление. И поверь, Тема, я его напишу. За порчу имущества, за кражу ключей. Ты хочешь условку по глупости?
Мастер, не обращая внимания на крики, уже деловито раскручивал накладку замка шуруповертом. Жужжание инструмента действовало на нервы лучше любых угроз. Артем замер с телефоном у уха, глядя то на невозмутимого слесаря, то на ледяное лицо мачехи. До него, кажется, начало доходить, что «батя» сейчас не поможет. Что игры кончились.
— Ты больная, — выплюнул он, бросая телефон на диван. — Реально больная истеричка.
— Три минуты, — отрезала Настя. — Кроссовки свои забери. И мусор. Весь мусор, который вы тут развели.
Девица, оказавшаяся умнее своего кавалера, уже молча и быстро запихивала вещи в спортивную сумку. Она поняла расклад сил раньше Артема. Через минуту и он, матерясь сквозь зубы, начал натягивать джинсы. Они вымелись из квартиры как ошпаренные, оставив после себя гору коробок из-под пиццы и стойкий запах вейпа.
— Готово, хозяйка, — мастер протянул Насте комплект новых ключей, запаянный в пластик. — Хороший механизм, итальянский. Родной ключ теперь хоть обкрутись — не откроет.
Настя взяла тяжелую связку. Металл холодил ладонь.
— Спасибо, — она перевела ему деньги через приложение.
Когда дверь за мастером закрылась, Настя сползла по стене на пол. Ноги вдруг стали ватными. Она сидела в пустой, провонявшей чужим потом квартире, сжимая в руке новые ключи. Тишина звенела в ушах. На ламинате темнело пятно от колы, на подоконнике громоздились банки. Предстояла генеральная уборка. Предстоял развод. Предстоял раздел имущества и долгие, изматывающие суды.
Но сейчас, в эту секунду, она чувствовала странное, дикое облегчение. Она вернула себе контроль. Она защитила то, что принадлежало ей и её дочери. Настя поднялась, подошла к окну и распахнула створки настежь. Свежий, морозный воздух ворвался в комнату, вытесняя затхлый дух. Она глубоко вдохнула. Это был воздух свободы. Горький, холодный, но чистый.
Уборка заняла больше трех часов. Настя вымывала чужое присутствие с остервенением, словно пыталась содрать не только грязь с ламината, но и воспоминания о последних двух днях. В ход пошла тяжелая артиллерия: хлорка, едкие спреи для стекол, губки с жестким ворсом. Она собрала три мешка мусора — коробки, пустые бутылки, салфетки, чьи-то забытые носки. Когда она закончила, в студии пахло не дыней и перегаром, а стерильной чистотой больничной палаты. Это был запах обнуления.
Настя закрыла окно, окинула взглядом пустую, звенящую комнату. Диван снова был накрыт пледом, на столе не осталось ни крошки. Квартира снова принадлежала Алисе, ее будущему, а не прошлому мужа. Щелчок нового замка прозвучал как выстрел, ставящий точку в длинном, тягостном предложении.
Телефон в кармане вибрировал уже в десятый раз. На экране высвечивалось: «Петр». Настя не брала трубку. Ей не о чем было говорить с ним по телефону, а слушать вопли о том, какая она бессердечная стерва, не хотелось. Она села в такси и назвала домашний адрес. Водитель, пожилой мужчина с добрыми глазами, покосился на нее в зеркало заднего вида, но ничего не спросил, лишь сделал радио потише. Там играл какой-то старый джаз, и эта спокойная музыка странным образом диссонировала с бурей, которая ждала Настю дома.
Когда она вошла в прихожую, Петра еще не было. Пять черных мешков стояли там же, где она их оставила — немыми часовыми у стены. Настя прошла на кухню, поставила чайник и села ждать. Страха не было. Была лишь усталость, тяжелая, как мокрый песок. Она знала: сейчас начнется самое трудное. Не юридическая возня с квартирой, не развод, а именно этот разговор. Разговор с человеком, который еще вчера казался родным, а сегодня стал чужим, как случайный попутчик в метро.
Звук открываемой двери раздался через двадцать минут. Петр влетел в квартиру, даже не разуваясь. Его лицо пошло красными пятнами, галстук был сбит набок, а в глазах плескалась смесь ярости и растерянности.
— Ты что творишь?! — заорал он с порога, едва не споткнувшись о собственные вещи, упакованные в полиэтилен. — Ты совсем с катушек слетела? Мне Тема звонил! Он на улице стоит с сумками! Ты выгнала моего сына как собаку?!
Настя медленно подняла голову от чашки с чаем. Пар вился над горячей водой прозрачной змейкой.
— Твой сын не собака, Петя, — тихо произнесла она. — У собаки больше благодарности к дому, в который ее пустили. А Артем взрослый мужчина. У него есть мать, есть друзья. И есть ты.
— Да при чем тут это?! — Петр пнул ближайший мешок, и тот глухо отозвался звоном чего-то металлического внутри. — Ты поменяла замки! В нашей общей квартире! Ты не имела права!
— Имела, — Настя встала. Теперь они были на одном уровне, и Петр вдруг осекся, наткнувшись на ее взгляд. В нем не было ни слез, ни оправданий. Только лед. — Эта квартира покупалась для моей дочери. Я вложила в нее душу и деньги своих родителей. А ты решил, что можешь распоряжаться моим трудом за моей спиной. Ты не спросил меня. Ты украл ключи. Ты предал нас, Петя. Не меня одну — нас с Алисой.
Петр на секунду замолчал, хватая ртом воздух. Он явно не ожидал такого отпора. В его картине мира Настя была удобной, покладистой женой, которая могла поворчать, но в итоге всегда делала так, как он скажет.
— Ну, оступился, с кем не бывает, — тон его голоса сменился с агрессивного на жалобно-обиженный. — Хотел как лучше. Пацану помочь надо было. Ты же знаешь, у него сейчас сложный период. А ты… сразу за мешки. Мы же семья, Настя! Разве из-за квадратных метров семьи рушат?
— Семьи рушат из-за лжи, — отрезала она. — И из-за неуважения. Ты не просто пустил туда сына. Ты показал мне мое место. Место обслуги, чье мнение ничего не стоит. Чьими ресурсами можно пользоваться без спроса. Я больше не хочу быть на этом месте.
— И что это значит? — Петр обвел рукой коридор, заставленный мешками. — Ты меня выгоняешь? Вот так просто? Семь лет брака — и на помойку?
— Не я тебя выгоняю. Ты сам ушел, когда отдал ключи от нашего будущего своему сыну, наплевав на меня. Вещи собраны. Там все: одежда, документы, твои снасти. Ничего не забыла.
Петр посмотрел на мешки, потом на жену. Его лицо исказила злая усмешка.
— Ну и дура, — выплюнул он. — Кому ты нужна будешь с прицепом? Думаешь, очередь выстроится? Я-то себе найду кого угодно, а ты одна куковать будешь в своей ипотечной конуре. Запомни мои слова: приползешь еще.
— Может, и буду одна, — спокойно согласилась Настя. — Зато в своем доме, где никто не курит мне в лицо и не вытирает ноги о мои чувства. Уходи, Петя. Ключи оставь на тумбочке.
Он хотел сказать что-то еще, что-то едкое, больное, чтобы уколоть напоследок, но, глядя на ее каменное лицо, понял — бесполезно. Она уже все решила. Она уже перешагнула через него и пошла дальше.
Петр схватил два мешка, забросил на плечо ящик с инструментами и, грохнув дверью так, что посыпалась штукатурка, вышел на лестничную площадку. Настя слышала, как он матерится, вызывая лифт, как возвращается за остальными вещами. Она не вышла помочь. Она стояла посреди кухни и слушала, как затихают шаги.
Когда входная дверь хлопнула в последний раз, в квартире наступила оглушительная тишина. Настя подошла к входной двери и повернула задвижку. Два оборота. Щелк-щелк. Теперь это была ее крепость.
Она вернулась на кухню, взяла остывший чай и сделала глоток. Было горько, но это была честная горечь. Впереди были суды, раздел имущества, объяснения с дочерью, почему папа больше не живет с ними. Впереди была сложная жизнь. Но впервые за долгое время Настя чувствовала, что дышит полной грудью. Она достала телефон и набрала номер мамы.
— Привет, мам, — сказала она, и голос ее дрогнул, но лишь на мгновение. — Мы с Алисой в эти выходные приедем. Да, вдвоем. Нет, все хорошо. Просто мы теперь будем жить по-новому. По-своему.
За окном сгущались сумерки, зажигались огни большого города. Где-то там, в одном из миллионов окон, была их маленькая студия — чистая, пустая и ждущая свою настоящую хозяйку. А здесь, на кухне, Настя улыбнулась. Слабо, уголками губ, но искренне. Жизнь не закончилась. Жизнь только начиналась, и теперь правила в ней устанавливала она сама…
